Иванчин-Писарев Александр Иванович
Хождение в народ

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Предисловие В. Невского
    Часть первая. Увлечение пропагандой
    Часть вторая. Писарское ремесло
    Часть третья. Благодетели работают
    Часть четвертая. Ищут крамолу
    Часть пятая. Встречи с Н. К. Михайловским
    Часть шестая. Из жизни Г. И. Успенского
    Часть седьмая. Глеб Успенский и революционеры 70-х годов

   

РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ РОССИИ В МЕМУАРАХ СОВРЕМЕННИКОВ

Под редакцией В. Невского и П. Анатольева

   

А. И. ИВАНЧИН-ПИСАРКВ

ХОЖДЕНИЕ В НАРОД

ПРЕДИСЛОВИЕ
В. И. НЕВСКОГО

МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

0x01 graphic

   

СОДЕРЖАНИЕ

   Предисловие В. Невского
   Часть первая. Увлечение пропагандой
   Часть вторая. Писарское ремесло
   Часть третья. Благодетели работают
   Часть четвертая. Ищут крамолу
   Часть пятая. Встречи с Н. К. Михайловским
   Часть шестая. Из жизни Г. И. Успенского
   Часть седьмая. Глеб Успенский и революционеры 70-х годов
   Примечания
   Указатель имен
   

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Воспоминания A. M Иванчина-Писарева, сначала народника-пропагандиста, а затем народовольца, эволюционировавшего к "Русскому Богатству" Михайловского, представляют замечательный памятник той героической эпохи народничества, когда народники являлись действительными революционерами и не на словах, а на доле шли в гущу того самого народа, во имя которого они отказывались от своего привилегированного положения, состояния, собственности, чинов и при вольной жизни.
   Несмотря на то или верней, быть может, именно потому, что они сами не замечали, что были только идеологами мелкого собственника и крестьянина, они так хорошо умели проникаться интересами этого мелкого собственника, разоренного крупным помещиком, подавленного податями и сжимаемою кулаками, и воевать с этими хищниками, высасывавшими всю кровь из крестьян.
   В этом смысле книга Иванчина-Писарева -- прекрасный документ. рисующий нам картину того, как преломлялась современная народная жизнь в глазах народника-романтика мелкобуржуазной идеологии.
   Образы, рисуемые им, ярки, красочны и полны художественной прелести. Нужно только помнить, что создает эти образы народник-романтик, не замечающий, как те самые добродетельные богатеи-мужики, которые сдают землю по справедливости и правде бедным мужикам и прижимают попавшегося в тиски помещика, заботятся не о народе, а сами являются только деятелями первоначального накопления. Нужно только не забывать, это тот же волостной старшина В. M. Сенотов, который на допросах жандармов держался лучше, чем дворяне (по поводу розысков об Иванчине-Писареве), был только умным представителем нового буржуазного мира, ненавидевшего феодальное дворянство не меньше романтиков революционеров-народников.
   Если не забывать того, что сочувствие, каким пользовалась необыкновенная деятельность необыкновенного писаря среди таких людей, как Сенатов, и подобных ему зажиточных крестьян, проистекали именно от того, что нее эти "справедливые" богатеи жаждали упорядоченного буржуазного общества в противовес дворянско-самодержавной вакханалии, то станет ясной и та романтическая дымка, какою иногда революционер-романтик закрывает ту беспощадную классовую борьбу, что кипела в деревне.
   Нет ни малейшего сомнения, что не отступает от истины автор воспоминаний, когда рисует симпатичными чертами таких представителей дворянского сословия, как непременный член присутствия по крестьянским делам Н. М. Кострнцын или помещица Аксакова; действительно, семидесятые годы в России -- это было время, когда даже некоторые предводители дворянства говорили иногда слогом народных трибунов; но не подлежит сомнению также и то, что эти черты не характеризуют социальных отношений того времени в деревне. Гораздо характернее в этом отношении та картинка, где Иванчин-Писарев описывает, как двое его учеников "не ошалели, а прозрели", в результате чего их вековая ненависть вылилась в краткой, но яркой фразе: "будет вам кровь нашу пить, крючки полицейские!"
   Книга Иванчина-Писарева это документ, рисующий в художественной форме то, как деревенские отношения 70-х годен преломлялись в головах самих революционеров-народников, как их деятельность в народе разбивалась о тысячи мелочей, выдвигаемых новыми классовыми образованиями и крестьянстве, как наконец эта деятельность являлась только лишним доказательством того, что вся идеология даже лучших представителей народничества рассчитывала не на классы будущею, а базировалась ил прошлом. Народник-идеалист, народник-революционер, народник-романтик и идеолог отживших отношений облекал розовой дымкой ту самую действительность и тех его представителей, которые уже готовы были выступить, как новая крупная сила, враждебная революционно-хозяйственному мужику, правда, живущему по справедливости, не обижающему своего бедняка, но не останавливающемуся перед эксплоатацией бедняка соседней волости и вместе с тем являющемуся героем первоначального накопления.
   Есть однако и еще одна сторона печатаемых нами мемуаров, их огромная ценность в том смысле, что автор, активный участник революционного движения, дает бесподобные характеристики своих товарищей, тоже виднейших членов революционной партии.
   Мало того, в печатаемых нами главах о Н. К. Михайловском мы находим драгоценные указания этого теоретика народничества в нелегальной работе.
   Как бы ни относиться к теориям и взглядам Михайловского, как пни ни представляются нам устаревшими и ненаучными, несомненно одно: Михайловский в периоде 70-х и 80-х годов--это не только мирный литератор легальной прессы, а И нелегальный публицист лучшего в то время в России политического журнала "Народной Воли", автор "Политических писем" Гроньяра, близко принимавший к сердцу интересы борцов за народ, помогавший им и словом и делом и, главное, сумевший лучше чем кто-либо выразить задачи момента.
   Пускай идеология Михайловского даже в "Политических письмах" одним концом упирается в революцию, а другим в либерализм, пускай она имеет свою "шуйцу" и "десницу", образ талантливого публициста, связавшаго свою жизнь с жизнью лучших представителей героического поколения 70-х годов встает, как живой, в яркой характеристике Иванчина-Писарева.
   Знакомство с нашим прошлым (а революционная борьба семидесятников это и наше коммунистическое прошлое, ибо мы многому учились у этих великих деятелей революции), знакомство с историей революционной борьбы наших отцов для нас обязательно не только потому, что оно обогащает наш ум необходимыми знаниями, л еще и потому, что пафос борьбы, энтузиазм самопожертвования, желание слиться с морем трудящихся, героизм прошедших поколений вдохновляет и нас, членов великого пролетарского коллектив, тысячью татями связывает с прошлым, делает это прошлое нашим.
   Жизненная правда, простота и вместе с тем художественная прелесть (не говоря уже об исторической ценности), вот то, что найдет читатель в воспоминаниях Иванчина-Писарева.

В. Невский

   Москва.
   Ноябрь, 1928 г.
   

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
УВЛЕЧЕНИЕ ПРОПАГАНДОЙ

Глава первая
ЧЕРЕЗ ПЯТЬ ЛЕГ

   "Кружки самообразования и практической деятельности"1, появившиеся в начале 70-х годов в Петербурге, Москве и других городах, мало-по-малу привели к мысли, что жизнь крестьян и рабочих может быть изменена к лучшему только в том случае, если они сами возьмутся защищать свои интересы и вести непосредственную борьбу со всеми врагами своею благополучия. Отсутствие такой борьбы в данный момент объяснялось непониманием народа коренных причин всякого рода лишений и неумением организоваться для защиты своих интересов. В "кружках" казалось, что на обязанности молодежи лежит "итти в народ" с целью выяснять ему отрицательные стороны существующего порядка вещей и наметить перспективы иной жизни, на социалистических началах.
   Я думаю, не было времени, когда молодежь так усердно занималась бы своим самообразованием, как в этот период, подготовляясь к разрешению предстоящей задачи. С жадностью поглощались общественные науки, изучались законы, читались книги, журналы, газеты, составлялись рефераты и пр.
   На ряду с заботами об умственной подготовке в "пропаганде" очень многие изучали ремесла, исходя из предположения, что работа "в черной шкуре" будет гораздо продуктивнее открытых сношений интеллигенции с рабочим людом.
   "Хождение в народ" началось в 1872 году и достигло наибольшего развития к лету 1874 года, когда сотни лиц, одушевленные идеей служить народу, ринулись и деревни и города осуществлять свою программу.
   Увлечение "пропагандой", помимо искренней готовности принести пользу, находило почву и в уверенности, что последователи пропагандистов будут расти в геометрической прогрессии.
   В журнале "Вперед" -- высказывалась между прочим мысль, что каждый пропагандист может легко приобрести десять адептов и привить им охоту самостоятельно продолжать дело, а этот десяток в свою очередь породит уже сотню последователей и т. д.
   Наиболее горячие головы полагали, что при такой быстроте распространения революционных идей радикальный переворот в жизни народа может наступить Ке позже, как через пять лет...
   Действительность обманула ожидания. Но она не породила отказа от сближения с народом, а заставила лишь искать иных путей, чтобы организован) его для борьбы за лучшее существование.
   

Глава вторая
НЕ ОШАЛЕЛИ, А ПРОЗРЕЛИ

   В тех случаях, когда "пропагандистам" удалось действовать сравнительно долгое время в одном и том же месте, как было в Потапове, моем имении Ярославской губернии {См. "В начале жизни" Н, л. Морозова. "Русское Богатство", июнь, 1906 г.}, нельзя было не заметить, что на ряду с появлением сознательных работников из среды самих крестьян являются оригинальные протестанты против теории, положенной в основу "пропаганды".
   Так, малограмотные крестьяне, но с боевым темпераментом не мирились с мыслью, что социально-политический переворот возможен только тогда, когда большинство трудового народа примкнет сознательно к революционной организации, а для этого необходимо "внушать и внушать" революционые идеи, как в Ярославской губернии переводили слово "пропагандировать".
   -- Хорошо тебе внушать, -- говорили мне такие экспансивные люди.-- Ты об одном и том же говоришь, а у тебя разное выходит... То газета тебе подскажет, то из книги вычитаешь что-нибудь... Вон, на сходе в Алексееве по календарю подати раз'яснил... А нам откуда взять?.. Вытрясешь все потроха сразу -- и опять мели то же: бар не надо, чиновников по шее... И говорить-то неохота!..
   К числу таких взвинченных и недовольных собою людей принадлежали между прочим двое столяров Потаповской артели.
   Однажды, возвращаясь с непроданным товаром, они остановились на дороге у деревенского кабака, выпили и хотели было продолжать путь, как увидели: едеч становой пристав...
   -- Давай, Николай, ссадим его! -- предложил А. С Николай согласился; оба вышли на дорогу и растопырили руки.
   -- Стой! -- крикнули они, когда тройка поравнялась с ними.-- Ванюха, слезай с козел, идем в кабак!.. Будет тебе возить живоглота!
   Становой прикрикнул было на них:
   -- Что вы? Ошалели, что ли?
   -- Не ошалели, а прозрели... Будет вам кровь нашу пить... крючки полицейские!..
   По деревне понеслась непечатная брань...
   К счастью, становой пристав был добродушный человек, к тому же несколько обязанный мне. Заметив, что имеет дело с пьяными людьми, он поспешил уехать.
   Когда пристав сообщил мне о проделке столяров и я стал убеждать их в нелепости революционных вспышек без надежды на поддержку населения, то получил ответ:
   -- Долго ждать придется, покуда ты обломаешь всех!
   -- Конечно, долго, если я буду один... Каждый из вас должен стараться...
   -- И рад бы стараться, да слов пехватает. а сердце не терпит, -- сказал А. С.
   -- Своих слов мало, так книжки есть: распространяйте их!
   А. С. вскипел:
   -- Книжки!.. Попадись вот с этой книжонкой,-- потрясал он "Сказкой о четырех братьях" Л. А. Тихомирова -- упрячут на каторгу3... Да я лучше станового или барина пришью -- тот же расчет...
   

Глава третья
БОГОМОЛЫ И АТЕИСТЫ

   Среди грамотных крестьян встречались люди, отрицавшие целесообразность "пропаганды", пока темная масса путается в сетях религиозных предрассудков и вопреки тактике интеллигенции не трогать вопросов совести сеяли атеизм.
   Особенно заметную роль в этом направлении играл печник по профессии, З. В деле вышучивания религиозных заблуждений он был настоящим фанатиком не упускал случая заронить сомнение в душу верующего человека.
   -- Безбожник ты! -- раз упрекнула его потаповская кухарка.-- Не будет тебе удачи! Ведь без бога не дойдешь и до порога...
   -- Эх, старая! Были бы ноги, а то дойду! -- ответил ей с улыбкой З.-- Это у тебя -- все бог да бог... без его милости и волоса-то у тебя с головы не падают... А я вот что тебе скажу по твоей кухонной части: насыпь в квашонку муки и мешай ее сухую лопаткой, твори любую молитву -- теста не будет, а подлей воды, и без "Отче наш" хлебы выйдут...
   По зимам, когда З. жил в деревне, в его доме каждый вечер происходили собеседования на разные библейские темы. Среди его книг, где встречались и "Картины вселенной" Савицкого4 и "История земной коры" Куторги5, обращал на себя внимание зоологический атлас, специально приобретенный им для доказательства, что история всемирного потопа по библии должна считаться вымыслом.
   -- Без атласа с нашими мракобесами ничего не поделаешь,-- говорил З.-- Верят, что потоп был послан наказание людям за грехи, и земля снова заселилась людьми и животными только от праведного Ноя. В библии сказано -- и баста!.. Там говорится, что Ной взял в свой ковчег всяких зверей, по семи пар чистых по две пары нечистых... Вот я рассчитал с ними по библии, велик ли был ковчег, и спрашиваю: -- "Жирафа -- какой зверь?" -- "Чистый", -- говорят.-- "А слон?" -- "Тоже чистый"... Так по атласу всех и перебрали.-- "Ну, теперь смекайте, говорю, много места нужно для всех зверей, по 14 штук каждого?.. Как же, говорю. Ной впятил их, если ковчег был 300 локтей длины, 50 ширины и 30 высоты, да еще делился на три отделения?.." Задумались мои прихожане...
   Когда З. случилось принимать участие в раз'яснии каких-нибудь социально-политических вопросов, он поражал и оригинальностью своих доводов, и опять таки умением затронуть какой-либо религиозный предрассудок.
   Однажды в большой компании крестьян шла ре<испочено> о войске. Говорили, что главное назначение армии в мирное время -- охранять благополучие власть имущих, -- почему вместо народной милиции в государстве и существует постоянное войско.
   В толпе нашелся ярый милитарист. Как ни старались убедить его, что в мирное время можно было обойтись без армии, он все твердил:
   -- Нет, без солдат никак нельзя! Воевать много охотников... Распусти-ка солдат -- сразу слопают Россию.
   -- Ну, кого хочешь напустить на Россию -- в шалея в разговор З.
   -- Да я никого не хочу.
   -- Ведь к примеру -- кого?
   -- Ну, пусть будет немец!
    -- Ладно. Идет твой немец на нас. У него и пушки и ружья, конница и пехота -- все как следует по положению, а у нас нет ничего. Что он с нами будет делать. Начнет убивать народ?
   -- Зачем убивать, коли мы с пустыми руками!
   -- Убивать не станет, так к себе уведет, что ли.
   -- Это ему несподручно: разве уместишь весь русский народ в немецкой земле!
   -- Стрелять не будет; к себе не уведет -- так как же решит нашу судьбу?
   -- Известно, податя принудит платить! -- сказал мужик, подумавши.-- А то и веру свою заставит принять; свои порядки заведет.
   -- Немецкие-то порядки лучше наших -- от этого в убытке не будем, -- ответил З.-- Да и доходы-то у немца есть свои: коли прибавить к ним платежи с нас, так, пожалуй, меньше платить придется ему, чем теперь... Ну, а веры не тронет!
   -- Почему не тронет?
   -- А потому: ежели захочет держать нас в темноте, то с нашими попами и их сказками -- куда сподручнее!..
   -- Ну, может, и еще что придумает для утеснения!-- сказал упорный мужик.
   -- Да что?
   -- Бог его знает, что!
   -- То-то бог знает... Богомолы! Опутали свой разум божьей волей и разобраться-то ни в чем не можем!..
   

Глава четвертая
МИРСКИЕ ДЕЛА ВСЕХ СВЯЖУТ

   За крестьянами-атеистами, не имевшими преемственной связи с "внушителями" из интеллигенции, следовали люди, искавшие приложения своего "прозрения" не к пропаганде словом, а к участию в общественных делах, чем раньше вовсе не интересовались. И это стремление принимать участие в сельских, волостных и земских делах было тем более замечательно, что пропагандисты начала 70-х годов относились совершенно отрицательно к попытке играть какую-нибудь роль в общественных учреждениях, "созданных без участия народа и далеко не в его интересах".
   Один из выдающихся крестьян этого типа говорил мне:
   -- Ты то возьми в толк: много ли у нас досугу, чтоб внушать али слушать: весь день в работе. А в праздник не сгрудишь людей для разговору: у Василья -- одно, у Петра -- другое... Положим, и забредет кто ко мне -- ну, потолкуем... А дальше? Чем я свяжу всех?.. Думал я, думал и решил: пойду на мир. На сходах мало ли дел! Бывает так, что и не разберутся, что к чему. Подвернется какой кулачишка, наканифолит ведром водки, сорвет что надо, а потом и скулят, корят друг дружку, не знают, как и выпутаться из тенет... Опять же староста, сборщик, волостные, полицейские -- все крутят... Вот ты в Кишанове учитывал сборщика на сходе -- весь народ сбежался, потому каждому эти недоимки и платежи шею нагрели: всякому охота поубавить их, если можно... Я еще в старосты норовлю попасть. Тогда уж без опаски буду стараться за мир, никто не скажет: "а ты чего лезешь"?.. Так думаю, что мало-по-малу и мир можно надоумить дружнее стоять за правду... Мирские дела всех свяжут а одно внушение, когда его не к чему пристроить, не больно-то склеивает народ...
   

Глава пятая
КРЕСТЬЯНЕ-"ВНУШИТЕЛИ"

   Эти разговоры велись в 1874 году. Спустя три года и бывшие пропагандисты из интеллигенции пришли к выводу, что одним распространением революционных идей действительно не свяжешь народ в прочную организацию, пригодную для активной борьбы. При выработке новой программы не было места разочарованию в прошлой деятельности, да и откуда было взяться этому разочарованию, когда среди грамотных крестьян являлись самостоятельные "внушители", хотя и в ограниченном числе; сочувствующих же пропагандистам была масса. В окрестностях Потапова совершенно безбоязненно можно было произносить зажигательные речи не только на сельских сходах даже в трактирах, переполненных народом в базарные дни. А как велика была преданность делу сознательных крестьян, входивших в кружок потаповских пропагандистов, можно судить по следующему факту Недостаток революционной литературы, пригодной для народа, привел меня к мысли завести в своем имении типографию для печатания книг и брошюр, задуманных Н. А. Саблиным8, много и др. И вот, в конце апреля 1874 года вместе с Д. А. Клеменцем9 я привез Москвы печатный станок, шрифт и пр. Когда подводы с громоздкой кладью прибыли в Потапово, снимать ящики высыпала из своей мастерской вся артель школяров. Из них десять человек знали, что придется тащить, а одиннадцатый, по имени Николай, не пользовался абсолютным доверием и не был посвящен в тайну. Помогая вместе с другими снимать и ставить тяжелые ящики в каретный сарай, он задал мне вопрос: "Что это? Больно грузно". Я, шутя, ответил: "Ружья и револьверы... Надеюсь, скоро понадобятся"...
   Приступить к устройству типографии не только не пришлось, а напротив, когда я был предупрежден, что отец Николай, бывший раскольничий поп, сделал на меня донос в Петербурге, потребовалось принять меры, чтобы при грядущем обыске и следов типографии не открыли.
   В ближайший базарный день в соседнем селе Вятском, когда Николай уехал вместе с подручным продавать изделия потаповских столяров, имевших в селе собственную лавку, мы приступили к делу. На помощь явились не только члены артели, но и соседние крестьяне, взволнованные слухом о доносе.
   Ящики были раскупорены, все принадлежности тиснения залиты салом, во избежание порчи, когда типография будет зарыта в землю, и снова тщательно заделаны.
   Только на похоронах очень близких людей можно наблюдать такую подавленность и сосредоточенное раздумье, какое отражалось на лицах всех участников, когда наше похоронное шествие тронулось.
   Ящики несли в лес, бывший когда-то парком. Там, на заранее выбранном месте, была приготовлена громадная яма, куда и спустили принесенный груз.
   Я помню свое смущение профана перед высокой грудой земли, оставшейся после того, как ящики были зарыты. "Куда же деть эту землю?" -- мелькнула мысль. Но мое смущение быстро исчезло: предусмотрительные рабочие взяли в руки лопаты и стали разбрасывать землю по лесу... Могила была так хорошо замаскирована дерном, сучьями и хвоями, что я с трудом мог найти ее, когда в тот же день понадобилось показать доверенному лицу, откуда впоследствии придется взять типографию.
   Мой шутливый ответ Николаю насчет ружей и револьверов был понят им буквально, и, когда он сообщил о мнимом запасе оружия жандармам, приехавшим производить обыск в моем имении, они усилили свое рвение. После неудачных поисков во всех жилых и не жилых помещениях усадьбы, почему-то особенно подозрительным показался им крутой обрыв над извилистой речкой, протекавшей в имении, и они решили произвести в нем тщательные раскопки. По иронии судьбы за работу пришлось взяться столярам, хоронившим типографию в лесу. Легко представить себе их психологию, когда они с большим усердием разрывали пустую гору, удовлетворяя любознательность жандармов!..
   Впоследствии, когда в Потапово перестали заглядывать полицейские власти, бывшие вначале довольно частыми посетителями, потому что результатами их последовательных обысков не было довольно начальство, в мое имение явился Н. А. Морозов8 и при содействии тех же крестьян увез типографию.
   Такие факты не могли, конечно, породить разочарование в значении "пропаганды", и если в новой программе "Земли и Воли"9 ей отводилось второстепенное место, то исключительно потому, что революционеры остановились на других приемах, казавшихся более целесообразными в интересах организации крестьянства.
   

Глава шестая
ЧЕГО ХОДИТЬ НА СХОД!

   Было известно, что крестьяне, располагающие по закону правом коллективного решения дел на сельских и волостных сходах, слишком индиферентно относятся к этому праву, в большинстве случаев даже вовсе уклоняются от участия на сходах, и общественные дела решаются ничтожным числом лиц, "кулаками", "каштанами" и их подручными, -- зачастую к невыгоде остальных крестьян.
   Такое равнодушие крестьян к "мирским" вопросам явилось следствием постоянного давления на них экономически сильных общественников и воздействия власть имущих: старост, старшин и разных представителей администрации, далеко не заинтересованных в том, чтобы сельские и волостные дела непременно решались согласно воли большинства населения.
   -- Чего ходить на сход! -- приходилось слышать от крестьян.-- Разве нас там слушают?.. Скажешь слово против богатеев -- набросятся, как собаки: "Ты что лезешь, недоимщик!.. И на сход-то тебе не след ходить: своих дел не можешь управить, а туда же лезешь мирские решать!.." А станешь стоять на своем -- в кутузку угодишь за милую душу: староста ведь ими посажен и гнет на их руку!
   Между тем сельский сход -- форма организации, довольно пригодная для об'единения крестьян одного общества, и при правильном развитии могла бы служить защитой от многих зол, выпадающих на долю крестьян в силу их темноты и забитости под гнетом всякого рода эксплоатации. Сами крестьяне говорят: "мир -- сила: супротив мира кто волен", хотя в действительности очень редко оправдывают эту теорию при защите своих интересов.
   Было очевидно, что для развития самодеятельности крестьян на сельских и волостных сходах необходимо устранить дурное влияние на "мир" разных кулаков, сельских и волостных заправил, а также насколько возможно ослабить вмешательство администрации в крестьянские распорядки.
   Наилучшей формой для воздействия на все слои населения волости и при известных условиях на уездную администрацию считалась должность волостного писаря.
   И вот прежние "пропагандисты", оставляя распространение революционных идей только на случай встречи отдельных подходящих крестьян, ищут мест волостных писарей, чтобы, пользуясь своим положением, "об'единять крестьян на вопросах дня" и постепенно приучать их отстаивать свои интересы, не смущаясь борьбой с разными врагами их благополучия.
   

Глава седьмая
РЕКОМЕНДОВАННЫЕ ПИСАРЯ

   Мне известен только один случай, когда социалист-народник мог попасть в волостные писаря с своим собственным паспортом. Он был мещанин по происхождению и имел свидетельство об окончании семи классов гимназии: то и другое не возбуждало подозрения при определении на службу. Дворянское происхождение служило уже препятствием, тем более -- диплом университета или другого высшего учебного заведения, так как в каждом присутствии по крестьянским делам имелось секретное распоряжение о "недопущении в волостные писаря лиц с высшим образованием". Поэтому Ю. Н. Богданович был мещанином Белобородовым и отставным таксатором10 Витевским; А. К. Соловьев -- мещанином Пичкаревым; я служил в Самарской губ. под именем Григория11 Ивановича Лебединцева, а в Саратовской назывался Александром Ивановичем Страховым и оба раза имел аттестат об окончании курса духовной семинарии.
   Помимо фальшивого паспорта, приводившего к дверям волостного правления, нужно было располагать еще кое-какими связями, чтобы отворить эту дверь при содействии одного из членов Присутствия по крестьянским делам.
   По теории, находившей подтверждение в циркулярах министерства внутренних дел, члены Присутствия не должны были вмешиваться в дела крестьянского самоуправления, и в частности в назначение волостных писарей. На практике же они с успехом обходили это требование, прибегая к "рекомендации" того или другого лица с полной уверенностью, что эта "рекомендация" равносильна приказанию, подлежащему непременному исполнению.
   В Самарской губ. в 1877 г. я попал в волостные писаря, благодаря случайному знакомству с судебным приставом, бывшим в приятельских отношениях с непременным членом Бузулукского присутствия по крестьянским делам. Очень добродушный человек, он был тронут письмом судебного пристава, не пожалевшего красок при описании моих достоинств и настоятельниц необходимости дать мне место. Он велел мне притти к нему на другой день за получением "рекомендации" после наведения справки, в какой волости имеется вакансия.
   Для поступлении на должность волостного писаря в Саратовской губ. пришлось прибегнуть к некоторой конспирации.
   В 1878 г. в Саратове был нотариус, Василий Степанович Праотцев, человек испытанной преданности революционным идеям и располагавший обширными связями. Между прочим он был довольно близок с Вольским уездным предводителем дворянства, Николаем Петровичем Фроловым, и характеризовал его, как прогрессивного общественного деятеля, способного заинтересоваться нашими планами и содействовать их осуществлению. Василий Степанович советовал дождаться приезда Фролова в Саратов и тут познакомиться с ним на его квартире, где он будет чувствовать себя гораздо свободнее, чем в Вольске в качестве уездного предводителя дворянства.
   Больше месяца пришлось ждать желанного гостя. Наконец Василий Степанович известил нас, что Николай Петрович будет у него в известный день, и предложил сразу атаковать его общими силами.
   Познакомиться с Фроловым пришли Ю. Н. Богданович, я и В. Н. Фигнер12: мы -- как кандидаты в волостные писаря, а она как необходимый элемент для придания большей яркости впечатлению от знакомства с нами.
   В разговоре с Фроловым нам не пришлось скрывать собственные имена, что значительно облегчало беседу и в то же время свидетельствовало о нашем доверии к нему. Мы изложили свои планы в том смысле, что стремимся в волостные писаря с двоякой целью: во-первых, в благоприятных условиях познакомиться с крестьянскими нуждами и потребностями и впоследствии сделать их предметом литературных работ, и, во-вторых, опираясь на свое положение волостного писаря, всячески содействова