Исмайлов Филипп Филиппович
Взгляд на собственную прошедшую жизнь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ВЗГЛЯДЪ НА СОБСТВЕННУЮ ПРОШЕДШУЮ ЖИЗНЬ.

Исмайлова.

МОСКВА.
ВЪ УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ТИПОГРАФІИ.
1860.

   

ВЗГЛЯДЪ
НА СОБСТВЕННУЮ ПРОШЕДШУЮ ЖИЗНЬ.

-----

ВРЕМЯ ВОСПИТАНІЯ И ОБРАЗОВАНІЯ.

КО ВСЯКОЙ ЭПОХЪ МОЕЙ ЖИЗНИ ПРИКОСНОВЕННЫ МНОГІЯ НЕМАЛОВАЖНЫЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. ЗА ОТСУТСТВІЕМЪ ГЛАСНОСТИ, ОНЪ ПОГИБЛИ БЫ ВЪ РѢКѢ ЗАБВЕНІЯ: ВОТЪ ПРИЧИНА, ПОЧЕМУ Я ИСПОВѢДУЮ СЕБЯ ПРЕДЪ ПУБЛИКОЮ.

Исмайловъ.

   

ВРЕМЯ
ВОСПИТАНІЯ И ОБРАЗОВАНІЯ.

I. ШКОЛА ВЪ ДОМѢ.

   Родился я въ Москвѣ, въ 1794 году. Появленіе мое на свѣтъ было прежде, нежели я получилъ жизнь. Крестила меня бабка, въ первомъ, попавшемся ей подъ руки, сосудѣ, глиняномъ; а священникъ помазалъ только мѵромъ. Такимъ образомъ, я не былъ язычникомъ ни одной минуты.
   О первомъ днѣ своей жизни я зналъ изъ воспоминаній, какія часто возбуждалъ сосудъ, въ которомъ я крещенъ и который хранился у насъ въ саду до нашествія на Москву Наполеона 1-го, разрушавшаго все старое.
   Когда я довольно возросъ, сталъ уже понимать и, даже, нѣсколько мыслить самъ, то между прочими мыслями, много или мало значительными, родилась у меня мысль, что Провидѣніе вызвало меня къ жизни не короткой. Однако пророчественная эта мысль вышла какъ-то у меня изъ сознанія и -- надолго.
   Дѣтство мое шло безъ нянекъ и мамокъ; а ростила меня мать, которая въ нашемъ родствѣ особенно была уважаема за благоразуміе. Каковъ я былъ дитя, не помню; но послѣ я не слыхивалъ, чтобы кто нибудь, говоря о моемъ дѣтствѣ, сказалъ когда, что я былъ или очень рѣзовъ, или шалунъ или забіяка, хотя и росъ съ сестрами, изъ которыхъ одна была немного меня постарше, а другая помоложе. Люди взрослые, особенно женщины, всѣ меня любили и, кажется, больше, нежели, какъ обыкновенно любятъ дѣтей вообще; впрочемъ, можетъ быть такъ любили потому, что я былъ ребенокъ красивенькій. Съ сверстниками же хотя не рѣдко я и ссорился, и это всякому свойственно въ дѣтствѣ, но враждебнаго къ нимъ чувства, зависти или ненависти, ни къ кому во мнѣ не оставалось: всегда, во всю жизнь я дружелюбно встрѣчался, да и теперь люблю встрѣтиться, съ товарищемъ моихъ игръ, не смотря на разность положенія, въ которое судьба поставила насъ въ послѣдствіи.
   До шести лѣтъ, ничему не учили меня теоретически; образованіе мое началось практикою, подъ исключительнымъ руководствомъ матери. Для отца, въ это время, я былъ только забавою; и потому, помнится, любилъ его больше, нежели мать. Матери же я больше боялся.
   Въ младенчествѣ, человѣкъ прежде ощущаетъ себя, а потомъ уже сознаетъ; и женщинѣ-матери много стоитъ труда и вниманія развить въ своемъ младенцѣ самоощущеніе въ правильное самосознаніе. Вопросъ, когда начинается самосознаніе, т. е. способность отличать себя отъ окружающихъ предметовъ, очень важенъ. Рѣшеніе его, удачное или неудачное, имѣетъ сильное вліяніе на всю нашу жизнь; потому что съ самосознаніемъ возникаетъ вмѣстѣ врля, обнаруживающаяся наклонностію, болѣе или менѣе доброю, болѣе или менѣе злою.
   Угадала ли моя руководительница моментъ раскрытія во мнѣ самосознанія и, если угадала, какъ въ такомъ случаѣ поступила со мною, я опредѣлить не могу; знаю только, что на четвертомъ или пятомъ году я былъ ребенокъ здоровенькій и охотнѣе игралъ съ тѣми дѣтьми, которые мнѣ больше сопротивлялись и меньше уступали.
   Натурально, мать меня наказывала; но изъ ея наказаній я помню только два: одно -- розгою, другое -- своими слезами. Съ младшею сестрою я былъ сближенъ больше, нежели съ старшею: съ первою вмѣстѣ насъ кормили, вмѣстѣ сажали за игрушки, вмѣстѣ ласкали, вмѣстѣ лакомили. Разъ какъ-то мать была чѣмъ-то слишкомъ озабочена, забыла или, въ хлопотахъ, не могла дать намъ въ свое время завтрака; мы пищали около нея; мать не внимала. Съ горя, а можетъ быть и въ досадѣ, сестра пролепетала какое-то неприличное слово; мать услышала, обернулась и, взволнованная, опрокинулась на меня съ словами: "это ты ее научилъ;" схватила розгу и высѣкла меня порядочно. Не виноватый, я долго плакалъ, жалуясь на сестру; та не умѣла сказать ничего, ни въ свое, ни въ мое оправданіе. Мать замѣтила мою невинность, приласкала и, взявши меня на-колѣни, сказала: "ну мой дружокъ, ничего; вѣдь мать тебя посѣкла, и посѣкла для того, чтобъ ты былъ хорошъ и зналъ, что не все говорить должно; а за сестру можно и потерпѣть, она тебя поменьше и дѣвочка."
   Это наказаніе не столько однако же пало мнѣ на душу, какъ другое; розгу, можетъ быть, я и забылъ бы, еслибъ не осталось въ памяти словъ: посѣкла мать и за сестру можно потерпѣть.
   Родственники и близкіе знакомые не рѣдко носили намъ гостинцы и, при раздѣлѣ, какъ-то отличали меня, потому ли, что меня больше любили, или потому, что сестеръ было три, а я -- одинъ. Избытками своихъ лакомствъ я ни съ кѣмъ не дѣлился: мать это замѣчала и не разъ дѣлала мнѣ легкіе упреки. Однажды тетка дала мнѣ грушу, сестрамъ же не дала ничего; вѣроятно у ней одна только груша и была. Подаркомъ я прежде полюбовался, поигралъ, похвастался передъ сестрами и и потомъ, когда тетка, простившись съ нами, ушла, началъ спокойно кушать. Мать долго на меня смотрѣла, вздохнула и, прослезившись, вышла въ другую комнату. Грусть матери меня тронула и напомнила упреки. Груши я еще не доѣлъ, бросился къ сестрамъ и остаткомъ сталъ ихъ подчивать; сестры не приняли; это меня тронуло еще больше, и я побѣжалъ къ матери съ плачемъ и жалобою, что не берутъ. Мать не стала утѣшать меня, а сказала: "ты -- мальчикъ дурной и будешь скупецъ; сестры хорошо сдѣлали, что не взяли: что даютъ не отъ сердца, т. е. не-хотя, то брать не пріятно. Тебѣ подѣлиться было жаль, и видишь, какъ это нехорошо: ты оскорбилъ мать, сестры не хотятъ тебя любить, самъ плачешь и утѣшать тебя некому." Приласкала ли меня мать и какъ прошло мое горе, не помню; только съ тѣхъ поръ я всегда уже дѣлился съ моими сестрами и ни мало не обижался, когда онѣ брали у меня что нибудь сами.
   Непомню, учили ли меня молиться и показывали ли мнѣ какъ стать передъ образомъ, какъ креститься, кланяться и произносить молитву; но 6-ти лѣтъ я умѣлъ уже молиться по дѣтски и съ этого времени никогда не пропускалъ ни утренней молитвы ни вечерней. Знаніемъ домашнихъ молитвъ я обязанъ исключительно матери и учился, кажется, не столько изъ словеснаго ея наставленія, сколько изъ примѣра. Въ младенческомъ возрастѣ, находясь при матери неотступно, я всегда видѣлъ и слышалъ, какъ она молилась и какъ молились съ ней старшія сетры. Натурально, такой примѣръ не могъ не отразиться во мнѣ, и я съ младшею сестрою такъ привыкли къ молитвеннымъ дѣйствіямъ, что начали-было подражать имъ въ играхъ. Мать строго запретила намъ забавы сего рода, а послѣ не дозволяла даже и молиться несвоевременно. Я непонималъ еще ни молитвъ, ни важности молитвенныхъ дѣйствій, а сталъ чувствовать какую-то боязнь, когда, въ положенныя времена, принимался за молитву.
   На седьмомъ году, въ день моего рожденія, осенью, начали учить меня грамотѣ и, какъ теперь помню, дали красненькую азбучку и костяную, съ росписаннымъ пѣтушкомъ, указку. Сначала учебники эти мнѣ понравились; но, спустя немного, я уже несовсѣмъ ласково на нихъ посматривалъ. Азбука начиналась молитвою: Боже въ помощь мою вонми и пр. Проговоривъ эту молитву со словъ отца и стоя на колѣняхъ передъ образомъ Спасителя, сѣлъ я за азбуку. Отецъ объяснилъ мнѣ первую строку буквъ, изъ которыхъ три или четыре я запомнилъ скоро, а на двухъ что-то все останавливался и потерялъ вниманіе. Отецъ мнѣ пригрозилъ; я не столько испугался, сколько изумился, невидавъ еще отца такимъ къ себѣ грознымъ; однакожъ мудреныя буквы упомнилъ тутже.
   Первою строкою кончилось и мое ученье перваго дня; а на другой день я учился уже у матери, подъ надзоромъ старшей сестры. Мать каждое утро задавала мнѣ урокъ и, когда я выучивалъ, прослушивала. За исправность она никогда меня не хвалила, не бранила и за неисправность; а всѣ ея замѣчанія, касательно ученія, ограничивались словами; учись, будешь уменъ, всѣ тебя будутъ любить; или -- хочешь быть дуракомъ; хочешь, чтобы всѣ надъ тобою смѣялись и тому подобное. Учиться я лучше любилъ при сестрѣ, нежели при матери; при матери мнѣ какъ-то было несвободно, а съ сестрой, хоть нерѣдко ея неслушался, я былъ развязенъ и уроки затверживалъ скорѣе. Читать я учился недолго, мѣсяца три.
   Когда я читалъ уже порядочно и разбиралъ всякую книгу гражданской и церковной печати, меня посадили за письмо, и время моихъ занятій увеличилось. Съ этой эпохи начинается второй періодъ моей жизни. Изъ подъ опеки матери я чуть было совсѣмъ не вышелъ и сталъ надъ непосредственнымъ надзоромъ и руководствомъ отца, почти исключительнымъ. За матерью, въ дѣлѣ воспитанія и образованія моего, остался только голосъ совѣщательный; все рѣшалъ отецъ и рѣшалъ диктаторски, неоскорбляя однако мать, которая какъ-то умѣла и соглашаться съ нимъ и противорѣчить безъ упорства.
   Писать училъ меня отецъ самъ и, вмѣстѣ съ буквами и складами Русскими, когда я ихъ выписывалъ хорошо, заставлялъ писать буквы и склады Латинскіе и Греческіе. Такимъ образомъ я незамѣтно выучился читать по-латыни и по-гречески. Сверхъ письма и, по временамъ, чтенія вслухъ, учился я цифири и начальнымъ правиламъ ариѳметики. Занятія мои продолжались часа два или три до обѣда и часа полтора или два послѣ. На свободное отъ занятій время, уроковъ мнѣ не задавали, и я гулялъ, игралъ или дѣлалъ, что вздумалось; но все дома, на дворѣ или въ саду, съ сестрами или дѣтьми, близкими ко мнѣ возрастомъ, которыхъ, случалось, приводили гости.
   Такъ прошло два года, и въ это-то время я почувствовалъ, что люблю больше мать, нежели отца; отца же хоть и любилъ, но уже боялся и больше уважалъ, нежели любилъ.
   Отецъ не всегда находился при моихъ занятіяхъ, но всегда требовалъ отчета и просматривалъ, что въ теченіи дня я сдѣлалъ и все ли, что имъ было назначено. Въ отсутствіе его, въ часы ученья, наблюдала за мною мать, а иногда и старшая сестра, для которой мои занятія были по силамъ. Не могу сказать, чтобъ я былъ прилеженъ; но, по лѣтамъ, былъ понятливъ довольно. Безъ отца, при ученьи, я былъ совсѣмъ другой: часто лѣнился, упрямствовалъ, а съ сестрой чуть-чуть не дирался. Сестра не могла заставить меня дѣлать, чего я не хотѣлъ; мать заставляла, но не вдругъ. Случалось, я сердился и упрямился до того, что и мать не въ состояніи была со мною сладить. Розгой она уже мнѣ не грозила, вѣроятно, изъ опасенія, что не одолѣетъ, а только раздражитъ меня; а грозила отцомъ, которому и разсказывала о моихъ поступкахъ.
   Впрочемъ, поступки мои мать объясняла отцу легче; многое опускала, а иногда и вовсе ничего не говорила. Я это замѣтилъ и сталъ своевольничать больше. Отецъ какъ-то узналъ о поблажкѣ ко мнѣ матери, сдѣлалъ ей выговоръ въ моемъ присутствіи и между прочимъ сказалъ: "это -- мальчикъ, а не дѣвочка; пожалуй, онъ забудетъ, что ты ему мать." Я видѣлъ, что матери это замѣчаніе было прискорбно; она ушла въ свою комнату, не сказавши ни слова. Отецъ взглянулъ на меня косо, и я почувствовалъ всю вину его гнѣва. Я понялъ, что виноватъ -- я, и мнѣ такъ было жаль матери, что въ послѣдствіи я никогда уже ея не ослушался.
   Зная грамоту и учась изрядно, я заумничалъ и поднялъ носъ, сталъ важничать предъ сестрами и сдѣлался неуступчивъ между сверстниками.
   Сестры были похитрѣе меня: замѣтивъ мое чванство, онѣ вызывали меня на споръ, поддражнивали, вводили въ просакъ и смѣялись, а я досадовалъ. Мать видѣла дѣтскія наши схватки, не сердилась и улыбалась; иногда держала мою сторону, но никогда не заступалась. Разъ какъ-то заспоривъ, я до того забылся, что не слыхалъ, какъ младшая сестра вытащила у меня изъ рукъ грифель; я сталъ искать; старшая сестра, которая видѣла похищеніе, сказала:" ты настоящій ротозѣй, носъ подымаетъ, а что подъ носомъ, не видишь." Я осердился и, въ досадѣ ударивъ рукою по столу, вскричалъ: "нѣтъ я не ротозѣй и ротозѣемъ никогда не буду;" всѣ засмѣялись; мать схватила меня за руку сдѣлала выговоръ и, объяснивъ, почему я ротозѣй, прибавила: "я надѣюсь, что впередъ ты постараешься быть внимательнѣе къ себѣ и въ пустякахъ не спорить и не сердиться до забывчивости."
   Насмѣшки старшихъ сестеръ и замѣчанія матери подѣйствовали на меня. Я пересталъ много о себѣ думать и поступалъ скромнѣе и осторожнѣе. Сестры сдѣлались ко мнѣ снисходительнѣе; я не видѣлъ уже въ нихъ противницъ себѣ и, съ этихъ поръ, почувствовалъ, что люблю ихъ и привязанъ къ нимъ больше, нежели какъ онѣ думали и какъ говорила иногда мать.
   Прежде, когда меня не учили еще грамотѣ, я въ играхъ слушался всякаго, какъ неопытный, и если не хотѣлъ играть, то говорилъ просто: нехочу; теперь уже сталъ разсчитывать: играть ли, во что играть и какъ играть. Не всякая игра мнѣ нравилась и не со всякимъ мнѣ играть хотѣлось; я былъ настойчивъ и упрямъ въ своихъ желаніяхъ. Отецъ, который главнымъ образомъ надзиралъ за моимъ ученьемъ, не опускалъ однако случаевъ наблюдать и за моими поступками внѣ ученья. Онъ видѣлъ, какъ я обходился съ моими товарищами въ играхъ и, вѣроятно, высматривая, какое направленіе приметъ пробуждающаяся во мнѣ воля, долгое время молчалъ. Въ дѣтскихъ забавахъ встрѣчались со мной мальчики такіе, которое любили распоряжаться играми сами и не меньше моего были упрямы и настойчивы. Съ йими у меня выходили споры, споры доходили до брани, а случалось и до драки. Иныхъ одолѣвалъ я, другіе одолѣвали меня. И какъ я былъ довольно силенъ; то верхъ, по большой части, былъ на моей сторонѣ. Съ старшими -- я почти не связывался, а ровня и младшіе прозвали меня забіякой. Отцу прозвище не понравилось, и онъ сурово мнѣ сказалъ:" ты, вѣрно, дерешься, а это худо; можно играть и играя спорить, а доводить себя до драки ни въ какомъ случаѣ не прилично; товарищи не станутъ любить тебя, а станутъ удаляться, дразнить и презирать; чтожъ ты будетъ за человѣкъ?" Выслушивъ такое замѣчаніе, я сдѣлался скромнѣе и сговорчивѣе.
   Кромѣ ученья и игръ, ежедневныхъ моихъ занятій, часто водили меня въ церковь, разумѣется, въ воскресные и праздничные дни. Сперва я ходилъ къ церковнымъ службамъ охотно, а послѣ началъ скучать и отнѣкиваться. Меня принуждали. Разъ, бывши въ церкви съ матерью, я ушелъ и прошалилъ, съ подобными мнѣ мальчишками, на церковномъ монастырѣ и на улицѣ. Мать, не найдя меня по окончаніи службы, встревожилась и, когда я, вслѣдъ почти за нею, пришелъ домой, побранила, а отецъ порядочно высѣкъ и сталъ брать меня въ церковь съ собою. Примѣръ отца въ молитвахъ хотя сильнѣе на меня дѣйствовалъ; но я все-таки молился нехотя и не зная, какъ и о чемъ молиться, кромѣ того, что молиться должно, иначе Богъ накажетъ. Такъ родилось во мнѣ чувство страха Божія, которое никогда уже не оставляло меня.
   Ни мать, ни отецъ, когда бывали со мною въ церкви, никогда не давали мнѣ денегъ, ни на свѣчу, ни на церковные сборы, ни для нищихъ, а дѣлали такіе расходы сами. Однакожъ я видалъ, что иные дѣти ставятъ свѣчки, кладутъ на церковное строеніе и подаютъ нищимъ.
   Разъ, собираясь въ церковь, я сказалъ объ этомъ матери, прибавивъ: "и мнѣ бы хотѣлось поставить свѣчку и подать милостинку; но у меня, мама, нѣтъ денегъ." Мать улыбнулась и дала мнѣ какую-то монетку. Свѣчки я не поставилъ,-- не умѣлъ, какъ это сдѣлать; а монетку отдалъ нищенкѣ. Отецъ, съ которымъ я былъ тогда въ церкви и который не зналъ, какъ мнѣ досталась монетка, спросилъ у меня послѣ: "откуда взялъ ты деньги?" и когда я отвѣчалъ, что мнѣ дала маменька, продолжалъ: сама она тебѣ дала или ты у ней выпросилъ?
   Я просилъ, и она дала.
   Что же, ты думаешь, хорошо сдѣлалъ?
   Многіе дѣти подаютъ милостинку, и я думалъ, что хорошо.
   Конечно -- хорошо: бѣдному всегда надо помочь, если чѣмъ можетъ; но тебѣ помогать нечѣмъ, ты ничего еще не имѣетъ. Вотъ, если бы мать или я или другой кто далъ тебѣ деньги въ подарокъ и ты, не имѣя ни въ чемъ нужды, употребилъ бы ихъ на бѣдныхъ; тогда твоя милостина точно были бы милостина, и за нее всякой бы тебя похвалилъ.
   Въ подарокъ! Это значитъ, что я хочу, то и куплю на нихъ.
   Да!
   А если мнѣ купить непремѣнно что нибудь надобно, и нищіе просятъ?
   Подай, сколько можетъ.
   А подамъ -- купить будетъ нельзя; денегъ не достанетъ?
   Тогда разсуди, чья нужда больше -- твоя ли или бѣднаго, который проситъ,
   Ужъ конечно бѣднаго! Но вѣдь жаль, когда самому надобно.
   Правда! Но тутъ-то и важно подаяніе: помогать нуждающимся, не имѣя собственной нужды, хорошо; но помочь, когда самъ имѣетъ нужду, несравненно лучше. Такая милостина не только похвальна у людей, но и угодна Богу.
   Придя домой, я разсказалъ матери, что говорилъ со мною отецъ. Мать выслушала и, подумавъ, спросила: ну-что, если вдругъ встрѣтится нищихъ много, а ты можетъ подать милостинку только одному или двоимъ; какъ ты тогда поступить?
   Посмотрю и подамъ тому, кто побѣднѣе.
   Справедливо! Но вѣдь трудно узнать, кто побѣднѣе; по платью и виду судить нельзя, ошибешься.
   Ну-такъ подамъ, кому попадется.
   Вотъ это лучше: нищихъ не должно разбирать: ихъ разберетъ Богъ. Часто, кто поопрятнѣе одѣтъ и можетъ, кажется, трудиться, гораздо больше имѣетъ нужды въ подаяніи, чѣмъ тотъ, кто одѣвается въ рубище и выказываетъ свои тѣлесные недостатки. Но есть такіе требующіе помощи, между которыми нельзя не дѣлать разбора, на примѣръ: кому бы ты помогъ, еслибъ въ твоей помощи имѣли нужду родственникъ, знакомый и чужой.
   Конечно прежде родственнику, потомъ знакомому, а послѣ и чужому.
   Хорошо, когда нужды ихъ равны; а когда неравны.
   Незнаю, мама. Но, кажется, все-таки надо помочь прежде родственнику.
   Да! сколько бы нужда его ни была мала, все же нужда, и мы родственникамъ помогать обязаны.
   Въ этой теоріи, о милостинѣ я лучше всего понялъ то, что надобно помогать родственникамъ. Родственниковъ я любилъ, они меня ласкали и часто самъ пользовался ихъ щедростію; о знакомыхъ же и чужихъ я ничего не думалъ, считая ихъ людьми совсѣмъ для себя ненужными, а нищихъ даже боялся.
   

II. ШКОЛА ВЪ СЛАВЯНО-ГРЕКО-ЛАТИНСКОЙ АКАДЕМІИ.

   Осьми лѣтъ, отдали меня въ школу: эпоха въ жизни очень замѣчательная. Слетѣть съ родимаго гнѣзда въ первый разъ, оторваться отъ непосредственной заботливости родителей и личнаго ихъ руководства какъ-то страшно. Не умѣю объяснить, что за чувство, которое сдавило все мое существо, когда я приведенный въ школу, былъ оставленъ тамъ на цѣлый день, отъ 7-ми часовъ утра до 4-хъ по полудни. Чувству этому нѣтъ, кажется, слова на человѣческомъ языкѣ, и еслибъ тогда меня спросили: что лучше, въ школѣ ли остаться или идти домой, я не зналъ бы, что отвѣтить.
   Въ классѣ поставили меня у дверей; учителя еще не было, хотя семь часовъ, когда бьетъ звонокъ къ ученью, давно уже прошло. Ученики, числомъ до полутораста, почти однолѣтки, толпились безъ присмотра, кричали, Ссорились, дрались и мирились. Вдругъ зашикали во сто голосовъ: учитель, учитель; всѣ бросились по мѣстамъ, развернули книжки и -- ни гугу. Учитель входитъ, читаютъ молитву и, послѣ молитвы, первое слово учителя: "что у васъ за шумъ! всѣхъ васъ пересѣчь надобно;" затѣмъ, пересмотрѣвши нотаты, въ которыхъ отмѣчались знающіе и незнающіе урока, и поставивъ человѣкъ десятка два на колѣни, обратился ко мнѣ и спросилъ довольно сурово: чему я учился? Въ страхѣ и трепетѣ, я не могъ отвѣчать и заплакалъ; учитель приласкалъ меня. Ободрившись немного, я сказалъ, чему учился, отвѣтилъ на два или на три вопроса,.но хорошо или худо, не знаю; однако учитель назначилъ мнѣ мѣсто на третьей партѣ и приказалъ сѣсть.
   Въ классѣ было шесть партъ; значитъ, я зачисленъ былъ между учениками въ первой половинѣ. Парты, т. е. ряды столовъ во всю длину комнаты, стояли по обѣимъ ея сторонамъ; въ срединѣ проходъ, шириною аршинъ пять; въ переднемъ концѣ стояли столъ и стулъ для учителя.
   Классъ, въ который я попалъ, считался первый, т. е. самый низшій; всѣхъ же классовъ въ училищѣ было восемь, и назывались они не первый, вторый и третій, а первый назывался бурсою, за нимъ числилась фара, далѣе же слѣдовали по порядку грамматика, синтаксисъ поэзія, риторика, философія и богословіе. Домъ, гдѣ помѣщалось училище, былъ каменный трехъ-этажный съ хорами; надъ воротами дома надпись: Славяно-Греко-Латинская Академія; поверхъ надписи -- картина, изображающая горящую свѣчу, съ подписью: Non mihi sed aliis.
   Въ бурсѣ я продолжалъ склонять и спрягать по-латыни, слушалъ начальныя правила грамматики, Латинской и Русской, учился краткому катихизису и училъ вокабулы по элементарю. Черезъ десять мѣсяцевъ перевели меня въ фару.
   Въ первомъ классѣ, кромѣ уроковъ отъ учителя я принималъ уроки и отъ учениковъ: они научили меня драться на кулачки, браниться скверными словами и кое-какимъ играмъ и шалостямъ, о которыхъ я незналъ. Вынесъ-ли я изъ этого класса какое правило, полезное для жизни или поведенія? Едва ли, развѣ что по катихизису, который я училъ наизусть; впрочемъ, училъ, почти непонимая, потомули, что учитель худо объяснялъ катехизическое ученіе или понимать его было мнѣ еще рано. Однако проведенные въ школѣ первые десять мѣсяцевъ не совсѣмъ же были потеряны: я хорошо узналъ склоненія и спряженія Латинской граматики, порядочно различалъ части рѣчи Русской, научилъ много вокабулъ и на заученные катихизическіе вопросы могъ отвѣчать безошибочно.
   Да и наука отъ школьныхъ товарищей не совсѣмъ осталась для меня безполезною. Я сдѣлался посмѣлѣе не такъ робокъ передъ уличными мальчишками, которые нерѣдко на меня нападали, когда я возвращался изъ школы домой, и уже смѣкалъ, съ кѣмъ изъ нападающихъ можно помѣриться самому, кому уступить, отъ кого убѣжать. Не скажу, чтобъ слишкомъ худо было и то, что я, бывъ 8-ми только лѣтъ, ознакомился съ бранными, неприличными мальчику, да и ни въ какомъ другомъ возрастѣ, словами; рано или поздно -- все же ихъ наслушаешся, все же имъ научится, не въ школѣ, такъ на улицахъ.
   По моему мнѣнію, то, что неприлично или срамно и чего избѣжать нельзя, чтобъ не узнать, гораздо лучше узнать рано, нежели поздно: чѣмъ раньше узнаетъ, тѣмъ скорѣе пойметъ, почувствуетъ омерзѣніе и отучишься. Не тотъ благовоспитанъ, кто не знаетъ теоріи дурнаго, а тотъ, кто знаетъ и умѣетъ воздерживаться.
   Во второй классъ, т. е. въ фару, я былъ переведенъ между товарищами въ 3-ть десяткѣ; всѣхъ же переведено было 50 человѣкъ: значитъ я поступилъ въ высшій классъ не очень плохимъ. Такъ призналъ меня и главный начальникъ училища, ректоръ, который дѣлалъ переводы самъ и, при переводахъ, повѣрялъ экзаменаторовъ, вѣрно ли составлены ими переводные списки.
   Въ бурсѣ и фарѣ переводы были два раза въ годъ, а въ грамматикѣ, синтаксисѣ и поэзіи -- черезъ годъ.
   Экзамены производили учители, каждый въ томъ классѣ, изъ котораго къ нему должны поступать ученики. Случалось, что переводили недостойныхъ и оставляли достойныхъ; но случалось рѣдко, потому что опасались, чтобы ректоръ, повѣряя при переводахъ, не замѣтилъ-какъ поблажки или фальши.
   Повѣрки состояли въ вопросахъ, и если назначенный къ переводу ученикъ на первый вопросъ запнулся, ректоръ давалъ ему другой вопросъ и третій и такимъ образомъ допытывался, не оробѣлъ ли вопрошаемый или дѣйствительно мало знаетъ. Бывало и то, что ректоръ даетъ вопросы и не назначеннымъ къ переводу ученикамъ и, кто отвѣчаетъ порядочно, переводитъ; или же ихъ самихъ вызываетъ на новый экзаменъ, и тѣ, которые на себя надѣются, подымаютъ руки и тутъ же экзаменуются. Но лучше быть переведену съ вопроса, нежели съ вызова на экзаменъ: учитель, къ которому переведенные поступаютъ, какъ-то смотритъ на послѣднихъ не ласково.
   Послѣ бурсы сдѣлали переводъ изъ фары, гдѣ учащихся было столько же почти, сколько въ бурсѣ, и гдѣ непереведенныхъ осталось человѣкъ съ 70. Всѣ они заняли верхнія мѣста. Мнѣ, по этому, досталось сѣсть на четвертой партѣ. Надобно было повыситься, пересѣсть на вторую или, по крайней мѣрѣ, на третію парту, какъ это удалось нѣкоторымъ изъ моихъ товарищей, даже такимъ, которые прежде шли ниже меня; но въ полгода я повыситься не успѣлъ, и меня не перевели, а перевели черезъ годъ.
   Причиною сему то, что ознакомившись со школою, я сталъ полѣниваться -- худо учить уроки и, когда учитель объяснялъ что нибудь, послушать. Лѣниться же можно было и -- почти безнаказанно. Учитель втораго класса хотя былъ человѣкъ дѣятельный и строгій, но за всѣми одинъ досмотрѣть не могъ. Въ присмотрѣ помогали ему цензоръ и авдиторы; но это -- такіе же ученики -- малолѣтки, какъ и прочіе. Цензоръ смотрѣлъ, чтобъ въ классѣ, когда нѣтъ учителя, не рѣзвились, не шумѣли, не ссорились, а при учителѣ не шалили, а занимались, виноватыхъ записывалъ и записку подавалъ учителю. Авдиторы же прослушивали уроки, передъ классомъ, и знаніе или незнаніе, а также и кого нѣтъ въ школѣ, отмѣчали въ нотатахъ и нотаты представляли учителю на просмотръ. Учитель хотя и штрафовалъ шалуновъ и лѣнтяевъ, но не всегда; частію потому, что помощники его не могли хорошо судить, а слѣдоват. и правильно доносить о шалостяхъ и лѣности, а большею частію потому, что потворствовали виноватымъ, то изъ пріязни и снисхожденія, то изъ сознанія, что сами не во всемъ правы. Такимъ образомъ лѣности и баловству давался изрядный просторъ.
   Въ первомъ классѣ, изъ котораго я перешелъ, прилежные и способные ученики повышаемы были самимъ учителемъ; а во второмъ, сверхъ того, можно было оспорить высшее мѣсто такъ называемою делъокою, т. е. смѣщеніемъ кого нибудь изъ верхнихъ учениковъ задачею, такъ какъ въ этомъ классѣ задавились уже немудреные переводы съ Русскаго языка на Латинскій и дѣлались письменно. На дельоку испрашивалось дозволеніе учителя, учитель дозволялъ и соперники, истецъ и отвѣтчикъ, начинали ратовать -- сходили съ своихъ мѣстъ и занимались задачею недалеко другъ отъ друга, наблюдая, каждый, чтобы противникъ дѣлалъ задачу самъ и ни съ кѣмъ бы не совѣщался. Если задача истца оказывалась лучше, онъ ссаживалъ отвѣтчика; если равна, дѣло расходилось; а если хуже, то отвѣтчикъ имѣлъ право выдрать своего соперника за волосы.
   Я боялся просить о дельокахъ или, какъ обыкновенно выражались школьники, подавать дельоки; учитель же въ первые полгода не обращалъ на меня вниманія, хоть я былъ мальчикъ не безъ способностей. Дома иногда и спрашивали, что дѣлается въ школѣ, но за успѣхами моими не слѣдили, ничѣмъ не поощряли; отцу было некогда, и онъ, вообще, какъ-то вѣрилъ больше Провидѣнію о мнѣ; мать же школьныя наши дѣла разумѣла по женски, заботилась только о томъ, чтобъ меня кто не прибилъ или не задавили бы гдѣ лошади. Кажется, эти полгода прошли у меня совершенно даромъ.
   Непріятно мнѣ было, что многіе изъ моихъ товарищей перешли въ грамматику, а я остался въ фарѣ. Переводомъ выдвинулся я на вторую парту, слѣдовательно на видъ учителя и мнѣ какъ-то: удалось сказать безошибочно примѣръ, заданный на протолкованныя правила изъ Латинской грамматики. Съ этого примѣра учитель.взялъ меня въ особенное вниманіе, я сталъ учиться прилежнѣе и былъ пересаженъ на первую парту.
   Предметы перваго класса продолжались и во второмъ. Кромѣ