# Кондрашка Булавин бунтовщик...

Федор Михайлович Исаев

Часть вторая.

## КОНДРАШКА БУЛАВИНЪ. БУНТОВЩИКЪ. БЫВШІЙ ВЪ ЦАРСТВОВАНІЕ. ИМПЕРАТОРА ПЕТРА I.


ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.


МОСКВА.

ИЗДАНІЕ КНИГОПРОДАВЦА Д. И. ПРѢСНОВА.

1882.


## ЧАСТЬ II.


## ГЛАВА I.


Была ночь тихая и туманная; спокойствіе царствовало на улицахъ города Черкаска и только на большой площади онаго толпился народъ, и говоръ его подобился отдаленному грому возвѣщающему страшную бурю.

Караульня, находившаяся недалеко отъ жилища, занимаемаго атаманомъ Кондрашкою Булавинымъ, была наполнена казаками различныхъ станицъ, которые, подражая своему удалому начальнику буйствовали, совсѣмъ не радѣя о своей должности. Ярко пылали дубовыя дрова въ большой русской печи, предъ которою сидѣли и стояли съ трубками нѣсколько казаковъ.

Въ жилищѣ самого атамана и бунтовщика Булавина былъ пиръ, какъ говорится, горою. Впереди видѣнъ былъ большой столъ, покрытый парчевою наволокою. На немъ стояло множество довольно вкусныхъ блюдъ; флягъ, и цѣлые боченки заморскаго вина покоились по лавкамъ. Человѣкъ пятнадцать пировали за столомъ, прилежно трудясь около жареной дичины, огромныхъ пироговъ, и неутомимо опустошали кубки. Раскинувшись довольно важно и небрежно, сидѣлъ на лавкѣ въ переднемъ углу Кондрашка Булавинъ въ четыре-угольномъ картузѣ, бобровый околышъ котораго былъ вышитъ жемчугомъ; огромный козырекъ закрывалъ двѣ трети смуглаго лица его. На груди висѣла золотая цѣпь; бархатное полукафтанье его стягивалъ широкій златошвейный поясъ съ серебряною застежкою, усыпанною дорогими каменьями. За поясомъ блестѣла серебряная рукоять кинжала, оправленная въ золото, и пара дорогихъ пистолетовъ. Рядомъ съ Булавинымъ, по правую сторону, сидѣлъ посѣдѣлый есаулъ Черкаскихъ казаковъ, съ огромными усами и одѣтый также пышно, какъ и Кондрашка. За другимъ столомъ играли въ кости; молчаніе изрѣдка прерывалось громкимъ хохотомъ, такъ что дрожали стѣны избы. Нѣкоторые изъ казаковъ, повидимому куренные атаманы, небрежно разметавшись на мягкихъ войлокахъ, отягощсные дѣйствіемъ вина, спали крѣпкимъ сномъ. На скамейкѣ, покрытой голубымъ наволочникомъ, одинъ казакъ игралъ на гусляхъ старинныя казацкія пѣсни.

Что же было причиною веселія, которому предавался бунтовщикъ Булавинъ? Это было потому, что Кондрашка въ это время балъ признанъ войсковымъ атаманомъ, во власти котораго находился весь Донъ.

-- Тьфу, пропасть! говорилъ сѣдой есаулъ Черкавкихъ казаковъ, мнѣ никогда не казалось возимое изъ Москвы такъ невкуснымъ, какъ сегодня. Сердце что-то не на мѣстѣ; клянусь что это не передъ добромъ.

-- Молчи, старый тетеревъ! прервалъ его Кондрашка и протянулъ руку, чтобы достать флягу для наполненія опустѣвшаго кубка и повалилъ ее.-- Экая чертовщина! вскричалъ онъ и беззаботно смотрѣлъ, какъ вино рѣкою лилось на его платье.

-- Ну, вспомните меня, началъ опятъ есаулъ, мы пьемъ вино московское въ послѣдній разъ. Мой покойный дѣдушка,-- не тѣмъ будь помянутъ, держался обѣими руками стаканчика -- повалилъ однажды флягу и вскричалъ: "прощайте, дѣти, допилъ послѣднюю рюмку"! И пусть обрѣютъ мнѣ усы, если это не правда: онъ на другой день померъ. При сихъ словахъ онъ высунулся въ окно и боязливо озирался вокругъ.-- Страшно! густой туманъ -- огонька нигдѣ не брежжетъ; въ домахъ какъ будто всѣ вымерли, и окна закрыты ставнями.

-- Провались ты и съ твоими примѣтами, трусъ! Ты, кажись, задрожишь и отъ курицы говорилъ Кондрашка.

-- Нѣтъ, атаманъ, этого не говори; по мое сердце вѣщунъ, и меня ужасно что-то подираетъ по кожѣ.

-- Потому что ты мало выпилъ, сказалъ одинъ изъ собесѣдниковъ, самъ наливая чару вина. За твое здоровье, храбрый атаманъ! сказалъ онъ, обращаясь къ Булавину.

Примѣру его послѣдовали всѣ: чары и кубки были наполнены и выпиты за здоровье Кондрашки.

-- Благодарю васъ, мои залетные молодцы! Теперь между веселья поговоримъ и о дѣлѣ. Я намѣренъ взять Азовъ.

-- Такъ за чѣмъ же дѣло, атаманъ? сказалъ одинъ изъ старшинъ казацкихъ -- скажи, и мы готовы!

-- Это хорошо, говорилъ Булавинъ, выпивая довольно большую стопу вина, и я знаю, что вы будете готовы на все; одинъ только Лукьянъ Максимовъ есть врагъ мой.

-- А развѣ, атаманъ, ты не умѣешь за это отблагодарить его по-свойски? говорилъ одинъ казакъ, наружность котораго представляла совершенное варварство.

-- Умѣть-то умѣю, да мнѣ еще хочется поступить съ нимъ подобрѣе: авось образумится онъ самъ. Гей, казаки, приведите ко мнѣ Лукьяна Максимова!

Чрезъ нѣсколько времени четыре рослыхъ казака ввели вѣрнаго атамана. Его руки были связаны; вся одежда изорвана, и голова не была покрыта ничѣмъ. Видъ лица Максимова былъ угрюмъ, но въ его взорахъ выражались прежнее мужество, неустрашимость и вѣрность.

-- Лукьянъ! вскричалъ довольно громко Булавинъ, ты теперь въ моей власти; отъ меня зависитъ и твоя жизнь, и твоя смерть.. Говорю тебѣ въ послѣдній разъ: согласись съ тѣмъ, что написано въ письмѣ моемъ, и признай меня атаманомъ всего нашего войска и, тогда спасешься и ты, и всѣ старшины твоей станицы: они скажутъ то же. Въ противномъ случаѣ, смерть твоя близка и будетъ самая ужасная.

Во время этой рѣчи Булавинъ постепенно воспламенялся: голосъ его становился громче; глаза сверкали какъ полоса сабли, и онъ такъ сильно ударилъ кулакомъ по столу, что вино налитое въ кубки разбрызгалось.

-- Ты лжецъ, беззаконникъ, врагъ православнаго Царя, отвѣчалъ Максимовъ твердымъ голосомъ. Если бы при мнѣ была сабля, я отрѣзалъ бы тебѣ языкъ.

-- Дерзкій старикъ! вскричалъ Кондрашка. обращаясь къ Лукьяну съ пылавшимъ отъ чрезмѣрной злости лицемъ. Знаешь ли, кому осмѣливаешься говорить такъ? Пади во прахъ предъ твоимъ повелителемъ и съ трепетомъ ожидай своей смерти!

Съ ужасною силою рванулся Максимовъ; веревки, которыми были связаны его руки, перервались. Онъ выхватилъ у стоявшаго близь него казака саблю и кинулся черезъ столъ на Булавина; но его удержали.

-- Безумный! продолжалъ Кондрашка, знаешь ли, что я могу превратить тебя въ ничто, раздавить какъ червя? При сихъ словахъ онъ принялъ серебряную стопу своими крѣпкими руками и съ изступленіемъ бросилъ на полъ.-- Такъ буду потѣшаться тобою и твоими приверженцами.

-- Боже Всемогущій! вскричалъ Лукьянъ Максимовъ, рыдая отъ праведнаго гнѣва, громы Твои покоятся и не разятъ этого злодѣя! Что скажутъ вѣрные сыны Царя законнаго, когда узнаютъ, что я это слышалъ и не предалъ его смерти!

Булавинъ поспѣшно налилъ въ стопу вина и выпилъ однимъ разомъ. Лице его побагровѣло отъ ярости.-- Нѣтъ, ты еще нѣсколько времени будешь жить, воскликнулъ онъ страшнымъ голосомъ, смотря звѣрски на Лукьяна, для того, чтобы мнѣ насладиться твоею мучительною смертію за непослушаніе мнѣ.

-- Смотрите, продолжалъ Максимовъ торжественно, какъ совѣсть изобличаетъ беззаконникасмотрите, какъ она, противъ его воли, гонитъ кровь въ лице, чтобы представить тусное злодѣйство и богопротивный обманъ Не вѣрьте словамъ его. Царь Петръ Алексѣевичъ не отвращаетъ насъ отъ вѣры христіанской; онъ самъ почитаетъ ее и есть истинный сипъ закона.

-- Продолжай! говорилъ Кондрашка, грызя края серебряной стопы отъ бѣшенства, продолжай! За каждое слово прибавится тебѣ по дню мученій; я вырву по клокамъ языкъ твой, по каплѣ выжму кровь твою!

Максимовъ стоялъ неподвижно и только яростными глазами пожиралъ бунтовщика, желая имѣть взоръ василиска.

-- Ты долженъ выпить за здоровье твоего будущаго начальника, говорилъ Кондрашка, смѣясь, обращаясь къ вѣрному Максиму.

-- Скорѣе утону въ своей крови, отвѣчалъ онъ, нежели рѣшусь сдѣлать это!

-- Это уже ни на что но похоже! сказалъ Булавинъ, нахмуря свои густыя брови, такъ что многіе казаки затрепетали. Слушай, закоснѣлый преступникъ,-- я не говорю на вѣтеръ: гнилой погребъ прохладитъ твою горячку, а моя сабля такъ востра, что однимъ махомъ отдѣлитъ твою непокорную голову.

-- Согласенъ, продолжалъ безстрашный Максимовъ, и твоя сабля сколь-бы востра ни была, не принудитъ меня къ безбожному дѣлу.

-- Увидимъ дальше и особенно тогда, когда велю казнить непокорныхъ твоихъ сыновей, говорилъ Кондрашка, выпивши еще стопу вина,-- когда и твоя голова будетъ лежать подъ плахою. Гей, казаки, отведите этого непокорнаго! сказалъ Булавинъ, обращаясь къ казакамъ стоявшимъ около Максимова, и бросьте въ самую грязную тюрьму!

Лукьяна схватили, поволокли и оковавъ тяжкими кандалами, бросили на сгнившую солому.


## ГЛАВА II.


Глубокій погребъ находился подъ избою старшины Черкаскихъ казаковъ: заплесневѣлыя стѣны, могильная сырость, маленькое окно,-- въ которое проходила блѣдная струя дневнаго свѣта,-- вотъ какое было новое жилище вѣрнаго своему Государю атамана Лукьяна Максимова! Горькія думы роились въ душѣ заключеннаго: погибнуть позорною смертью отъ злодѣя, бунтовщика, слышать хуленія и не имѣть силы растерзать его! такъ думалъ Максимовъ. Кругомъ его царствовала тишина, и только звонъ цѣпей прерывалъ молчаніе.

На другой день, рано по утру, дверь заскрипѣла въ темницѣ вѣрнаго атамана, и въ оную вошелъ Иванъ Скорятинъ.

На лицѣ Максимова выразилась явная ненависть.

-- Зачѣмъ ты пришелъ, измѣнникъ, говорилъ онъ, возмущать послѣднія минуты моей жизни?

-- Нѣтъ, я не измѣнникъ, отвѣчалъ Скорятинъ; я принялъ сторону правую. Булавинъ вступился за правду.

-- Замолчи, злодѣй, и моли Бога, что я не могу достойно наказать тебя!

-- Я пришелъ, Лукьянъ Максимовичъ, отвѣчалъ Иванъ съ видимымъ хладнокровіемъ, не за тѣмъ, чтобъ слышать твои упреки и брань, но затѣмъ, чтобъ сказать тебѣ: Булавинъ тебя проститъ -- покорись ему; проститъ и сыновей твоихъ, если они сдѣлаютъ то же, и даже дочь твоя Матрена будетъ счастлива.

-- Замолчи, измѣнникъ, и будь отъ меня проклятъ! Пусть лучше я и мои дѣти умремъ отъ ножей бунтовщика, нежели согласимся измѣнить клятвѣ, данной Царю Петру Алексѣевичу.

-- Скажу тебѣ, атаманъ, продолжалъ Скорятинъ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на слова Лукьяна, что Булавинъ хочетъ тебя и твоихъ дѣтей уморить голодною смертію. Матрена объ этомъ узнала и умоляетъ тебя перемѣнить свои намѣренія.

-- Она не дочь моя, ежели говоритъ это!

Долго представлялъ Скорятинъ вѣрному Лукьяну надежное будущее, если только онъ признаетъ Булавина своимъ начальникомъ, долго упрашивалъ его отъ имени Матрены перемѣниться; но все было напрасно: Лукьянъ былъ твердъ, непоколебимъ. Скорятинъ слышалъ одни проклятія, посылаемыя ему и Булавину и, не успѣвъ въ своемъ намѣреніи, ушелъ изъ темницы вѣрнаго атамана.

Скорятинъ изъ темницы Лукьяна Максимова отправился прямо къ его дочери Матренѣ, которая теперь находилась также въ Черкаскѣ и жила въ домѣ одного казацкаго старшины.

Скучна и печальна была Матрена при входѣ къ ней Скорятина. Она была блѣдна; прежній свѣтъ глазъ ея теперь потухъ; ни малѣйшей черты радости, спокойствія, или хотя надежды на будущее, не было видно во взорахъ ея. Слѣды недавнихъ слезъ видны были на прелестныхъ глазахъ Матрены. Но что было въ ея душѣ -- это неизъяснимо. Если сердце закоренѣлаго преступника чуждо всякаго раскаянія, если оно стремится къ однимъ порокамъ, и совѣсть не имѣетъ пріюта, то на душѣ и сердцѣ Матрены въ то время было мрачно какъ въ ночь всемірнаго потопа. Все, что только имѣетъ видъ спокойствія, все это бѣжало ее; тысячу горестныхъ мыслей мѣшалось въ умѣ ея. Увезенная изъ мѣста своего рожденія, лишенная матери, отца, братьевъ, видѣвшая въ предметѣ своей любви измѣнника и потерявшая надежду на будущее, она походила на существо находившееся между жизнію и смертію. Прежде она жила и росла подъ кровомъ родительскимъ, наслаждалась ласкою матери, была беззаботна, и если любила, то вмѣстѣ съ этимъ жила будущимъ. Но что она теперь? Лишенная всего, разлученная съ родителями, живущая между измѣнниками и врагами и видѣвшая въ самомъ дотолѣ ей миломъ Иванѣ непріятеля своей отчизны. Ужасно было настоящее положеніе Матрены, но еще ужаснѣе представлялось ей будущее. Теперь она въ Иванѣ видѣла преступника, въ Булавинѣ -- страшнаго врага, въ каждомъ окружавшемъ ее лицѣ -- непріятеля. Ея любовь къ Скорятину превратилась въ ненависть. Она его даже презирала. Но Скорятинъ ее любилъ и любилъ страстно.

-- Ты все грустишь, Матрена, сказалъ онъ при входѣ въ ея комнату. Кажется, что время позабыть обо всемъ.

-- Удались съ глазъ моихъ, недостойный! Я сказала, что не могу болѣе любить тебя.

-- Каковъ отецъ, такова и дочь! сказалъ тихо Скорятинъ. Милая Матрена, продолжалъ онъ, возвыся голосъ, перестань, будь по прежнему ласкова ко мнѣ. Я готовъ сдѣлать для тебя и твоего отца все; но онъ самъ причиною несчастій своихъ. Вчера вечеромъ призывалъ его къ себѣ нашъ атаманъ Булавинъ, говорилъ ему о повиновеніи: Булавинъ хочетъ слышать это изъ устъ его; но твой отецъ прибѣгнулъ къ ужасной брани. Атаманъ приказалъ отвести его въ тюрьму и, можетъ быть, въ эту же ночь велѣлъ предать смерти, если бы не я. Я изъ любви къ тебѣ упросилъ храбраго Кондратія отсрочить эту казнь, полагая, что твой отецъ образумится. Это заставило меня сегодня рано по утру идти къ нему. Долго я упрашивалъ его, чтобъ онъ призналъ Булавина начальникомъ своимъ, говорилъ о тебѣ, о твоихъ братьяхъ; но все было напрасно.

-- Вотъ видишь-ли, какъ твердъ отецъ мой! а я могу ли не слѣдовать ему? Пусть злодѣй Булавинъ губитъ весь родъ нашъ,-- я съ спокойствіемъ выслушаю приговоръ бунтовщика и никогда не рѣшусь быть женою измѣнника. Если я согласилась на бѣгство съ тобою, то чрезъ это была бы только не покорною дочерью; а теперь, когда вижу, что Булавинъ точно есть бунтовщикъ, злодѣй, измѣнникъ, врагъ моего отца, губитель моей родины, а ты его вѣрный помощникъ, одобряешь то, что должно презирать, ненавидѣть: въ такомъ случаѣ могу ли любить тебя, быть покойною, позабыть то, что случилось, и жить счастливо между врагами. Нѣтъ, Иванъ, не надѣйся на мою любовь; ее нѣтъ теперь въ сердцѣ моемъ: мѣсто ея заступило презрѣніе, ненависть.

Ни ласки Скорятина, ни его усильныя просьбы, ни угрозы, однимъ словомъ, ничто не могло заставить Матрену перемѣнить чувства свои,

-- Я рѣшусь лучше умереть, говорила она, нежели любить врага моей отчизны. Иванъ, умоляю тебя, оставь меня; твое присутствіе наводитъ на меня ужасъ!

Скорятинъ опять прибѣгнулъ къ ласкамъ, но было все тоже. Матрена оставалась непоколебимою.

-- А когда такъ, наконецъ сказалъ Скорятинъ, примѣтно вышедши изъ себя, то знай, жестокая, что конецъ жизни твоего отца и братьевъ близокъ, а тебя я отдамъ моему храброму начальнику Булавину.... Я и самъ умѣю разлюбить тебя! Увижу, какъ ты въ объятіяхъ удалаго Кондратія будешь говорить, что онъ измѣнникъ.

Сказавши это, Скорятинъ скоро вышелъ вонъ.

Послѣднія слова Ивана хотя много обезпокоили Матрену, но она оставалась твердою въ словѣ своемъ.-- Нѣтъ, злодѣй, сказала она наконецъ самой себѣ, этого не удастся сдѣлать тебѣ; я лучше сама себя лишу жизни, нежели удастся исполниться твоимъ адскимъ намѣреніемъ!

Матрена начала молиться.


ГЛАВА III.


Мрачная ночь обложила небо густыми тучами; рокоталъ громъ, и гулъ его, мѣшаясь съ шумомъ ливня и завываніемъ бури, потрясалъ долины и нагорные лѣса, находившіеся близъ города Азова, который намѣренъ былъ взять Кондрашка Булавинъ и куда онъ отправился съ своимъ войскомъ.

Страшный вихорь бушевалъ между вершинами вѣковыхъ дубовъ, и они съ трескомъ ударялись другъ о друга, какъ бы враждующіе. Внизу между тѣмъ все было спокойно, и порой легкое движеніе воздуха производило трепетъ листьевъ на кустахъ, защищенныхъ древесными татрами. Яркая молнія, будто съ трудомъ прорываясь сквозь плотно сплетеныя вѣтви, озаряла стволы и сучья, весь лѣсъ загорался мгновенно и опять потухалъ, какъ бы залитый мракомъ.

На узкой площадкѣ, закрытой широкимъ навѣсомъ и окруженный со всѣхъ сторонъ непроницаемою чащею вязовъ, сидѣлъ кто-то на конѣ, опершись на толстый сукъ. Вѣрный товарищъ его такъ былъ утомленъ, что когда дышалъ, то у сѣдока примѣтно качались ноги въ стременахъ. Всадникъ обтиралъ крупный потъ, катившійся съ лица. Смирно стоялъ конь, повѣся косматую гриву; пѣна билась у рта его и бѣлыми клоками падала на траву; удила звенѣли въ зубахъ отъ жажды, и кровь лилась изъ боковъ изколотыхъ шпорами. Между тѣмъ сѣдокъ искалъ глазами тропинки, но деревья, и небо, и земля -- все передъ нимъ сливалось въ темноту; изрѣдка молнія, просѣкая густоту мрака, освѣщала разгоряченное лице его. Не время, а заботы тяжкою рукою провели на немъ борозды. За плечами у него торчало ружье и на боку висѣла сабля, которой кольца по временамъ звенѣли, когда вздрагивалъ всадникъ.

Этотъ незнакомецъ былъ Иванъ Скорятинъ посланный Булавинымъ для наблюденія за войсками, которыя были присланы для защиты города Азова и находились подъ предводительствомъ маіора князя Долгорукова.

Громоносныя тучи не такъ еще грозны, когда по краямъ ихъ скользятъ лучи солнца; но если онѣ, какъ скалы, задвинутъ дневное свѣтило, то бываютъ мрачнѣе и ужаснѣе, такъ Иванъ Скорятинъ, когда Матрена отвергнула его любовь и наградила презрѣніемъ, сдѣлался суровъ и мраченъ. Его глаза сверкали, лице вспыхивало отъ малѣйшаго неудовольствія, а гнѣвъ превращался въ ярость; впрочемъ, онъ не родился злодѣемъ и могъ бы быть хорошимъ слугою Царя, если бы въ сообществѣ съ другими казаками не напитался ядовитыми ихъ правилами. Одинъ изъ таковыхъ опасныхъ знакомцевъ былъ его всегдашнимъ спутникомъ въ прогулкахъ на охотѣ, въ домашнихъ занятіяхъ, и вездѣ, какъ злой духъ, снабжалъ его своими мудрыми совѣтами. Въ эту экспедицію, посланную Булавинымъ, онъ также былъ вмѣстѣ съ Скорятинымъ; страшная буря застала ихъ въ лѣсахъ близъ города Азова.

-- Прахъ возьми! раздался издали голосъ довольно охриплый, всѣ дороги сквозь землю провалились; намъ придется ночевать съ волками.

-- Сюда! отозвался Скорятинъ. Гдѣ ты запропастился, Урвай? Я тутъ одинъ слушалъ адскую музыку, и теперь еще въ ушахъ звенитъ; того и ждалъ, что громъ разразитъ меня и неволей отправитъ, куда и не думаешь.... О, если бы ты взглянулъ на него! Онъ какъ будто съ неба слетѣлъ на лучѣ молніи! Лице блѣдное, губы синія, и тусклые неподвижные глаза вперены были на меня. Я узналъ убитаго Булавинымъ Лукьяна Максимова -- и теперь еще дрожу отъ страха.

-- Неужели ты сдѣлался старой бабой? И мнѣ эта сволочь иногда цѣлой гурьбой является, да я вѣдь не осиновый листъ; пропадай оне!

-- Ухъ, говорилъ Скорятинъ, какая темнота, хоть глазъ выколи! Не видно ни эти, а ужасъ какъ страшно!

-- Нѣтъ, Иванъ, я видѣлъ ночь во сто разъ страшнѣе: у меня теперь еще застываетъ кровь! Впрочемъ, если бы не она, кормить бы мнѣ воронъ своимъ тѣломъ.

-- Живя еще въ Мэсквѣ, я обобралъ нѣмецкаго попа, и за нѣсколько копѣекъ, будь онѣ прокляты, меня бросили на шесть недѣль въ грязную тюрьму. Потомъ какого-то торгаша заставилъ нырнуть въ рѣку и ощипалъ какъ курицу; да и у того было не больше нѣмецкаго попа: въ карманахъ-то дулъ вѣтеръ. Съ досады я навязалъ ему камень на шею и швырнулъ на середину рѣки Москвы, прямохонько противъ своего дома. Подобнаго дурачества я во всю жизнь не дѣлывалъ.

-- Какъ же ты выбрался изъ бѣды? спросилъ Иванъ съ любопытствомъ, скрывая страхъ и отвращеніе къ злодѣю и притворяясь спокойнымъ.

-- Я принялся за старое ремесло: обточилъ хрусталиковъ, сложилъ ихъ въ коробку и пошелъ къ иностранному врачу, у котораго, какъ слухъ носился, полки трещали отъ тяжести золота и серебра; я сплелъ ему сказку про Илью Муромца, и меня оставили одного съ нимъ. Признаюсь тебѣ, отъ роду не видывалъ я столько богатства! У меня всѣ кости запрыгали, какъ на проволокахъ. Я поставилъ коробку на столъ и въ то время, когда лѣкарь разсматривалъ мои поддѣльные камни, я, боясь открытія обмана и чтобы нагнать на глаза его темную воду, вколотилъ ему гвоздь въ голову.

Скорятинъ невольно вздрогнулъ и отодвинулся отъ разсказчика; кипучая кровь бросилась ему въ лице. Урвай не трогался съ мѣста, хладнокровно гладилъ свою рыжую бороду и разсказывалъ такимъ голосомъ, какъ будто зарѣзалъ гуся на жаркое.

-- Старикъ какъ въ воду канулъ и не пикнулъ -- продолжалъ Урвай, а я между тѣмъ исправно наполнялъ карманы и опустошалъ шкафы, не забывая однакожъ, какъ бы самому тутъ не остаться въ замѣнъ, украденнаго. Дверь скрыпнула; я бросился, какъ угорѣлая кошка, въ противный выходъ на заднее крыльцо и вдругъ слышу весь домъ поднялся. Ночь; за вершокъ не было видно, и я такъ исправно стукался головою объ низкій потолокъ сѣней, что послѣ цѣлый день разбиралъ волосы, слипшіеся отъ, крови. Громъ рокоталъ какъ пушки, собранныя съ цѣлаго свѣта; казалось, что яркая молнія змѣею обвивалась вокругъ моей головы, и опаленные волосы мои дымились. Выбѣжалъ на улицу, и меня пробило ливнемъ до костей. Тяжко мнѣ было отъ полновѣснаго золота и измокшаго платья; ноги скользили въ грязи; на бѣду еще прорвался мой лѣвый карманъ, и все золото раскатилось по улицѣ. Подбирать некогда; бѣгу, бѣгу и вдругъ -- рѣка; я ринулся носомъ въ песокъ и лежалъ какъ убитый. Какая-то горечь-жгла мою внутренность, я подползъ и затушилъ внутренній жаръ водою. Какъ ни страшно было лежать мнѣ, слыша голоса преслѣдователей, однакожъ я не могъ не пожалѣть о потерянныхъ деньгахъ. Во уже была ночь -- будь юна проклята! Я никогда не забуду.

Во все продолженіе разсказа Скорятинъ приглаживалъ рукою волосы, чтобы они не стали дыбомъ; съ ужасомъ и омерзеніемъ слушалъ онъ погрязшаго въ злодѣйствахъ убійцу и думалъ:-- злой духъ не можетъ избрать приличнѣе образа этого казака, если вздумаетъ въ плоти мучить людей.

-- Однакожъ, ты дешево отдѣлался, сказалъ наконецъ Иванъ съ вынужденнымъ смѣхомъ, а между тѣмъ держалъ руку у рта, чтобы остановить тяжкій вздохъ.

Они замолчали.

Урвай дивился, что въ мрачную его душу въ первый разъ прокралось чувство, нѣсколько его встревожившее. Иванъ сидѣлъ неподвижно, потупя глаза, изрѣдка обращая ихъ на злодѣя, и скрипѣлъ съ досады зубами, видя себя въ зависимости отъ такого человѣка.

-- Что же съ тобой случилось послѣ? спросилъ наконецъ Иванъ съ видимымъ принужденіемъ.

-- То, говоря короче; что я убѣжалъ на Донъ, гдѣ меня приняли; а своею ловкостію я понравился Булавину, и онъ любитъ меня больше, нежели кого-нибудь другаго.

Водворилось вторичное молчаніе.

-- Въ такую ночь, заговорилъ Урвай, я думаю, и змѣя не высунетъ жала изъ норы; а мы съ тобою изволимъ разъѣзжать; продолжалъ онъ, вынувъ изъ кармана огнива и кремень.

Искры падали и освѣщали его звѣрское лицо и площадку. Онъ подобралъ хворосту, прилегъ на траву, чтобы раздуть искры, заливаемыя дождевыми каплями; наконецъ слабый огонекъ вспыхнулъ, обнялъ всю кучу сухаго хворосту и съ трескомъ запылалъ.

Урвай поднялся.

Его исполинскій ростъ, почти въ сажень, дѣлалъ порядочную противоположность съ ростомъ Скорятина. Широкій лобъ загибался остроконечно назадъ и весь былъ изрѣзанъ глубокими морщинами; синяя жила пересѣкала его поперекъ: одинъ узкій вдавшійся глазъ закрывался почти совсѣмъ густою рыжею бровью; на лѣвой щекѣ глубокая заросшая рана, которую онъ получилъ уже будучи казакомъ. Жесткая курчавая борода была ярко освѣщена огнемъ, что придавало ему видъ ужаснѣйшій. За кожанымъ поясомъ торчали два пистолета, а кинжалъ висѣлъ на цѣпочкѣ. Жилистыя руки доказывали, что онъ умѣлъ управлять ружьемъ и саблею. Къ его всклоченнымъ волосамъ рѣдко касались зубцы гребня. Трудно будетъ рѣшить по лицу, былъ ли онъ самый хитрый плутъ, или закоренѣлый злодѣй; то и другое ясно обнаруживалось въ рѣзкихъ чертахъ его. На немъ былъ чернаго цвѣта суконный полукафтанъ, съ избыткомъ напитанный саломъ; вырванные клочки висѣли по поламъ и показывали его глубокую древность.

-- Не мудрено, говорилъ Иванъ, что медвѣдь прибѣжитъ чутьемъ на твой кафтанъ и свернетъ намъ головы. Къ тому-жъ замѣть, сквозь дыры этого кафтана, какъ въ окна, видны всѣ твои плутни.

-- Нужды нѣтъ; тѣмъ лучше; пускай замѣтившіе это будутъ осторожны.

-- Я промокъ до костей и дрожу какъ въ лихорадкѣ. Посмотри флягу: надобно обогрѣться, говорилъ Скорятинъ.

-- Опоздалъ, любезнѣйшій! Намъ пришлось довольствоваться дождевыми каплями, отвѣчалъ съ сердцемъ Урвай, отвязавъ отъ сѣдла флягу и обернувъ ее внизъ.

Послѣдняя капля вина съ шипѣніемъ каппула на горѣвшую головню.

-- За то у насъ есть дичина.

-- Провались ты и съ дичиной! Я лучше согласился бы сидѣть подъ заряженною пушкой, чѣмъ здѣсь въ такую ночь. Ну ужь лѣсокъ! только бы жить вѣдьмамъ да русалкамъ; въ иномъ мѣстѣ и руки не просунешь; развѣ самъ чортъ найдетъ дорогу! Я и то ощупывалъ ногою каждый вершокъ земли; того и смотри, что разкроишь голову, или наткнешься на сукъ и выколешь послѣдній глазъ.

-- Это твоя правда, Урвай, говорилъ Скорятинъ; по скажи-ка мнѣ, что мы донесемъ нашему храброму атаману.

-- Есть о чемъ думать! Донесемъ что-нибудь. Положись, дружище, на меня, такъ будетъ хорошо все; а теперь лучше вспомни о своей Матренѣ, какъ она теперь поразгуливаетъ въ холодномъ погребу и какъ голову ея отца клюютъ теперь черкаскіе воронья.

-- Если ты не сатана, то ближайшій его родственникъ! вскричалъ яростно Скорятинъ, и такъ сильно ударился головою объ пень дуба, что зазвенѣли кольца на его шапкѣ, и она упала въ огонь.

Между тѣмъ злодѣй Урвай съ желѣзнымъ равнодушіемъ, облокотись на пень, игралъ цѣпочкою кинжала и протягивалъ руку, чтобы достать шапку.

Скорятинъ оторвалъ свою саблю отъ пояса и ударилъ Урвая ножнами,-- Не трогай, злой духъ! вскричалъ онъ; твои руки осквернятъ ее. Это подарокъ моей Матрены, продолжалъ онъ, притиснувъ ногою шапку, и она превратилась въ пепелъ.

-- Нѣтъ, ужь не твоей, говорилъ Урзай съ чрезвычайнымъ хладнокровіемъ, но нашего удалаго атамана. Однако, сказалъ онъ, перемѣнивъ голосъ, я замѣчаю, тебѣ ее жалко. Самъ виноватъ, пріятель: не дарить бы нашего Кондратія такимъ лакомымъ кусочкомъ, а беречь бы про себя; а то вишь расщедрился!

-- Замолчишь ли ты окаянный! вскричалъ Скорятинъ, схвативъ себя за волосы; или твоему языку не будетъ угомону!

-- Взбѣсился что-ли ты? говорилъ Урвай съ дикимъ смѣхомъ.

-- Небо заграждено для меня, произнесъ Иванъ горестно; но не все человѣческое заглушено въ моемъ сердцѣ. Матрена гибнетъ чрезъ меня; она теперь заключена въ тюрьмѣ; ея отецъ и братья казнены какъ злодѣи,-- она теперь круглая сирота, и я не въ силахъ помочь ей.

-- Выйди непріятель на средину и встань подъ дождемъ, чтобы прохладить горячку, говорилъ Урвай съ прежнимъ хладнокровіемъ.

-- Такъ, Урвай, ты правъ! Если бѣшеная собака укуситъ хотя одинъ палецъ, то ядъ разольется по всѣмъ членамъ и умертвитъ человѣка! Прошу тебя, не узеличивай печали моей.

Урвай дико захохоталъ.-- Доброй ночи, Иванъ! отвѣчалъ онъ равнодушно, завернувшись въ свой короткій, но довольно широкій полукафтанъ, положивъ голову на изсохшую рогатую сосну и придвинувъ къ себѣ ружье.

Онъ заснулъ.

Буря утихла; дрова догорѣли; Иванъ Скорятинъ сидѣлъ опершись на саблю; погруженный въ мрачныя думы.


## ГЛАВА V.


Наступило 7 іюля 1708 года. Уже палящее солнце закатилось за темные лѣса Азовскіе; прощальные лучи его серебрили верхи деревъ и кидали розовый цвѣтъ на стѣны города. Но между тѣмъ черныя тучи подымались съ востока и безъ вѣтра задвигали пылавшій западъ. Края ихъ были освѣщены вечернею зарею и сливались съ румянымъ небомъ. Но скоро обложился весь сводъ; были слышны глухіе перекаты грома; отдаленная молнія огненною лентою опоясывала небо и, упадая, обвивалась вокругъ спящаго бора. Сердито шумѣлъ Днѣстръ въ берегахъ; стая вороновъ, тихо качаясь на дубахъ, отзывалась карканьемъ на рокоты грома. Иногда мрачныя тучи раздвигались какъ скалы, и въ неизмѣримомъ пространствѣ виднѣлись ярко сверкающія звѣзды, но блескъ ихъ скоро потухалъ за черной завѣсой. Вдругъ завылъ вѣтеръ, и шумъ его сдѣлался слышнѣе, гулъ ближе и ближе,-- вершины лѣса зашатались, и грозная туча повисла коршуномъ надъ городомъ Азовомъ.

Тамъ во всѣхъ окнахъ свѣтились огни, а въ лагерѣ князя Долгорукова -- защищавшаго городъ -- слышны были крики воиновъ.

Въ тотъ вечеръ не время самой бури, не смотря на дождь, громъ и молнію, стоялъ Иванъ Скорятинъ, облокотись на завалинку палатки атамана Ильи Зернова и внимательно смотрѣлъ на палатку, занимаемую бунтовщикомъ Булавинымъ, откуда неслись громкіе клики и нестройный шумъ пировавшихъ. У входа палатки останавливались куренные атаманы, оставляли тутъ своихъ коней, а сами входили въ внутренность оной.

-- Такъ, сбылось все! говорилъ самъ себѣ Иванъ Скорятинъ. Булавинъ овладѣлъ всѣмъ; но я теперь вижу всю цѣль его намѣреній; она не заключаетъ въ себѣ ничего добра! Напрасно я былъ довѣрчивъ; отецъ Матрены мнѣ говорилъ истину; его слова точны, справедливы. То же самое говорилъ мнѣ теперь и атаманъ Илья Зерновъ. Онъ самъ разскаялся и хочетъ свой проступокъ загладить услугой предъ царемъ Петромъ Алексѣевичемъ. Я съ своей сто роны намѣренъ сдѣлать то же. Меня убиваетъ теперь совѣсть. Она шепчетъ мнѣ: -- и ты преступилъ клятву, ты сдѣлался измѣнникомъ, а потому и долженъ загладить сдѣланное тобою!

-- Готово! прервалъ думы Ивана Скорятина довольно худощавый старикъ съ полусѣдою бородой, одѣтые по-казацки, лице котораго являло рѣзкую печать претерпѣнныхъ горестей. Жилище, оскверненное беззаконникомъ, продолжалъ старикъ, подошедшій къ Скорятину, не должно тяготить землю; пусть оно подавитъ измѣнника. Этотъ богоотступникъ нарушилъ покой нашего края; память его будетъ проклята, и эта клятва, можетъ быть, падетъ и на мою сѣдую голову! Царь небесный до чего мы дожили!...

Это былъ войсковой атаманъ, Илья Зерновъ.

Онъ при послѣднихъ словахъ снялъ съ своей готовы шапку.

-- Неисповѣдимы пути Твои, Господи! продолжалъ Зерновъ, какъ-бы вдохновенно,-- сквозь бурю и разрушеніе ведешь ты къ днямъ свѣтлымъ и радостнымъ.... Я вижу Царя великаго, благословеннаго отъ Бога; онъ вознесетъ имя русское превыше всѣхъ народовъ, и слава его съ громомъ раздастся во всѣхъ концахъ міра; отблескъ этой славы освѣтитъ и наши мрачныя времена. Я чувствую, что непремѣнно долженъ сдѣлать то, что уже предпринялъ.

-- Я знаю, атаманъ, говорилъ въ свою очередь Скорятинъ, ты намѣренъ мстить Булавину; я далъ слово быть съ тобою согласнымъ во всемъ; будь увѣренъ, что не измѣню ему. Если я былъ измѣнникомъ одинъ разъ, то знай, что въ послѣдствіи буду умѣть быть всегда вѣрнымъ.

-- Въ этомъ случаѣ мы поступили одинаково: я также преступилъ клятву; Булавинъ умѣлъ обольстить меня. Теперь я долженъ загладить проступокъ свой!

-- Атаманъ, говорилъ Скорятинъ, дай средство и мнѣ какой-нибудь заслугою загладить мой проступокъ. Я готовъ рѣшиться на все.

-- Еще вчера, отвѣчалъ Зерновъ; я сказалъ тебѣ, что намѣренъ возстать противъ Булавина; мое намѣреніе непремѣнно. Будь моимъ помощникомъ.

-- Повторяю, что готовъ на все.

-- А когда такъ, то знай, что намѣреніе мое исполнится нынче же вечеромъ. Готово все: помощниковъ у меня много; сію минуту иду къ нимъ, и Булавинъ долженъ погибнуть непремѣнно. Слѣдуй за мной.

Зерновъ и Скорятинъ скоро скрылись въ темнотѣ вечера.

На востокѣ уже горѣла утренняя заря; безмолвно было во всемъ лагерѣ и палаткѣ бунтовщика Булавина. Онъ и буйные его сотоварищи, утомленные вечернею пирушкою, беззаботно спали предъ наступавшею бурею; все обратилось какъ бы въ могилу, и только шелестъ шаговъ шедшаго атамана, Ильи Зернова и его приближенныхъ, и тихое щебетанье ласточекъ навстрѣчу восходящему солнцу прерывали мертвую тишину, и порою слышался невнятный гулъ, вѣтромъ приносимый, какъ отъ валовъ от. даленнаго моря.

Съ приближенными и съ сообщниками атамана Зернова, шедшаго мстить Булавину, шелъ и Иванъ Скорятинъ. Онъ въ эту минуту думалъ о всеобщемъ возстаніи на бунтовщика, и какой-то таинственный трепетъ проникалъ въ его душу. Великое предпріятіе всегда поселяетъ въ насъ нетерпѣливое ожиданіе смѣшанное съ тайнымъ ужасомъ. Неизвѣстность страшитъ насъ.

Мстители Булавина подошли къ его палаткѣ. Зерновъ и Скорятинъ первые бросились ко входу оной.

-- Куда вы идете? закричалъ сторожевой казакъ, замахиваясь на нихъ своею саблею.

Скорятинъ въ одно мгновеніе вынулъ свою саблю и осторожно началъ нападать на противника. Наконецъ Иванъ напрягъ всѣ свои силы, ударилъ -- и обѣ сабли со звономъ изломались въ мелкія части. Сторожевой схватилъ Скорятина за горло; Иванъ обнялъ его своими сильными руками, приподнялъ, и они оба рухнулись на землю.

Казакъ, преданный Булавину, ухватился за полу кафтана Скорятина такъ крѣпко, какъ утопающій за отрубокъ дерева. Иванъ проворно всталъ, рванулся и вбѣжалъ въ палатку Кондратія, оставя полу въ рукахъ сторожеваго.

Въ палаткѣ бунтовщика всѣ еще спали. Атаманъ Зерновъ былъ уже тамъ. Булавинъ проснулся. Онъ, полураздѣтый, въ одно мгновеніе схватилъ лежавшую близъ него саблю и, угадывая намѣреніе пришедшихъ, съ остервенѣніемъ кинулся на нихъ.

Завязался бой ужасный.

Куренные атаманы, ночевавшіе въ палаткѣ бунтовщика, также проснулись и схватились за сабли. Приближенные Зернова, какъ горный потокъ, стремящійся волнами по своему теченію, ворвались въ палатку Кондрашки. Бой увеличился. Воздухъ потрясался свирѣпыми криками бунтовщиковъ и мстителей; стоны умиравшихъ, громъ пистолетныхъ выстрѣловъ и звонъ сабель усугубляли ужасъ кроваваго позорища.

Злодѣй Булавинъ защищался отчаянно; онъ подобно разсвирѣпѣлому льву поражалъ нападавшихъ на него; во многолюдство превозмогло. Извергъ Кондрашка, видя наконецъ свое безсиліе, выхватилъ пистолетъ у стоявшаго близъ него куреннаго атамана и изъ онаго застрѣлилъ самаго себя. Трупъ злодѣя былъ привезенъ въ хѣзовъ.

Не смотря на то, что бунтовщикъ убилъ самого себя и многіе изъ казаковъ приняли сторону Зернова и Скорятина, бунтъ булавинцевъ все еще продолжался. Въ это время много отличили себя атаманъ Илья и герой Иванъ. Они обратили на себя вниманіе самаго правительства.

Къ азовскому губернатору Толстому отъ Государя Петра Алексѣевича было прислано письмо, въ которомъ между прочимъ было сказано слѣдующее: "когда къ вамъ полковникъ Кропатовъ прибудетъ съ полкомъ драгунскимъ, тогда буде возможно, чтобъ вамъ согласясь съ доброжелательными Черкаскими казаками, сухимъ путемъ, и также водсю, убравъ одинъ, или два корабля, да баядеръ и одну или двѣ галеры, промыслъ чини надъ тѣми ворами; буде же не подъ силу вамъ будетъ, то дождався въ другой стороны господина маіора Долгорукаго обще съ нимъ промышляйте".

Вскорѣ за этимъ письмомъ отъ Императора было прислано письмо къ князю Долгорукову, чтобъ онъ, съ двумя полками пришедши въ городъ Азовъ, конный отправилъ въ Таганрогъ. Далѣе Петръ Великій повелѣвалъ: "дождався гвардіи баталіона или Ингерманландскаго и Бильскаго полковъ, тотчасъ идти въ Черкаскъ и съ согласія съ азовскимъ губернаторомъ чинитъ промыслъ надъ ворами, чтобъ перевѣшать ихъ по городамъ: а когда будетъ въ Черкасксмъ, то добрыхъ обнадежа милостію, велѣть имъ избрать новаго атамана добраго человѣка, и по совершеніи всего, когда пойдетъ онъ назадъ, то по Дону лежащіе городки также обнадежить; а по Донцу и другимъ рѣчкамъ, по приложенной росписи, разорить и надъ людьми учинить по указу.

Предписанія Монарха были исполнены въ точности, и если бы не роковая пуля въ послѣдней стычкѣ съ бунтовщиками, принесшая смерть Ильѣ Зернову, то, быть можетъ, онъ былъ бы избранъ атаманомъ.

По окончаніи слѣдственнаго дѣла о Булавинскомъ бунтѣ, Иванъ Скорятинъ свою храбростію и раскаяніемъ заслужилъ прощеніе и былъ назначенъ куреннымъ атаманомъ.

Онъ возвратился къ своей Матренѣ, томившейся въ заключеніи. Матрена узнавъ, что ея Иванъ былъ прощенъ правительствомъ, простила его и она. Прежняя любовь вспыхнула въ ея сердцѣ, и вскорѣ новый куренный атаманъ задалъ свадебный паръ....

Наступалъ поздній вечеръ. Блѣдные лучи заходящаго солнца золотили стекла въ куреняхъ казацкихъ; лѣсъ и горы молчали, только Донъ глухо ревѣлъ; на дворѣ новаго куреннаго атамана все шумѣло и веселилось; толпы казаковъ, сидя за широкими столами, пили за здоровье новобрачныхъ -- Матрены и Ивана Скорятина.

-- Дѣдушка! уже темно становится: пора домой; намъ дорога мимо той страшной избы, въ которой были варварски убиты бывшій атаманъ, Лукьянъ Максимовъ, его старуха жена, его сыновья и пріѣхавшій къ нему гость. Долго-ль до бѣды! говорилъ молодой казаченокъ, одѣтый въ синій праздничный кафтанъ, дергая за рукавъ старика, допивавшаго ковшъ съ виномъ.

-- Избави Боже! отвѣчалъ старикъ, покачиваясь и стараясь подняться со скамейки -- я при всей прежней моей храбрости, готовъ бѣжать не оглядываясь.

-- Намъ только бы убраться до полуночи, прибавилъ третій, соскочивъ съ мѣста такъ проворно, какъ будто за нимъ кто-нибудь гнался.

-- Да о полуночи въ этой избѣ строятся такія чудеса, что Боже упаси! прибавилъ казакъ, извѣстный по всей станицѣ своею смѣлостію; на прошлой недѣлѣ я то видѣлъ, что и обухомъ не выбьешь изъ головы до самой могилы. Я скакалъ сломя голову домой; вдругъ моя лошадь захрапѣла, становилась на дыбы и, какъ я ни билъ ее, не хотѣла ступить впередъ ни одного шага; и чтожъ? вижу сквозь просѣкъ страшную избу, гдѣ злодѣй Кондрашка замучилъ Максимовыхъ, почернѣлую какъ уголь, а на холмѣ вся трава высохла: тамъ плясали вѣдьмы и кикиморы съ зажженною лучиною; онѣ были такъ страшны, что другой на моемъ мѣстѣ упалъ бы замертво.

-- Не даромъ, говорилъ рыбакъ изъ ближняго селенія, продираясь изъ толпы къ разсказчику, какъ бы подъ защиту; тамъ и рыба въ рѣкѣ не водится. Я вчера еще чуть было не пошелъ на дно, какъ камень: закидывалъ сѣти, хоть бы одна рыбинка; дня не взвидѣлъ: вода кипѣла, а лодку такъ и крутило кубаремъ.

-- Да чего вамъ больше! прервалъ его крестьянинъ, бывшій на пиру у Скорятина: назадъ тому недѣли съ три мой сватъ, Гарасимъ,-- вѣдь была же смѣлость,-- ходилъ туда ночью одинъ одинехонекъ; какъ бы вы думали? пришелъ къ самой избѣ -- нѣтъ никого! Видно имъ еще пора не пришла; онъ уснулъ; ему дали въ голову такой щелчокъ палкою, что онъ унесъ домой насилу свои ноги.

Слава Богу, что живъ остался! Видно онѣ пожалѣли его молодости, прибавилъ товарищъ крестьянина, утѣшаясь надеждою, что кикиморы оставятъ и его въ покоѣ.

-- Охъ, нѣтъ, мой милый, у нихъ не считаютъ по пальцамъ, сколько кому лѣтъ, сказалъ заботливо старикъ. Чтожъ время терять по пустому? Зажигай фонари; потянемся гурьбою; онѣ, говорятъ, на толпу нападаютъ.

Много еще разсказывали нелѣпыхъ басенъ о той избѣ, гдѣ злодѣемъ Булавинымъ было замучено семейство вѣрнаго Лукьяна Максимова, но наконецъ, упоенные крѣпкимъ виномъ, всѣ позабыли страхъ и беззаботливо разошлись по своимъ домамъ, оставя веселаго Ивана Скорятива предаваться пріятнымъ удовольствіямъ.


Конецъ.