Илличевский Алексей Дамианович
Письма к Фуссу

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Письма Илличевского к Фуссу1 1812-й год

   К. Я. Грот. Пушкинский Лицей (1811--1817). Бумаги I курса, собранные академиком Я. К. Гротом
   СПб., "Академический проект", 1998
  
   1 Все письма писаны на довольно толстой и грубой бумаге (б. ч. в 4-ку) разного цвета: белой, светло-синей, желтоватой и сероватой и хорошо сохранились; почерк во всех четкий, но меняется значительно с годами: крупный и детский в 1812 г. (за 1813 г. нет вовсе писем), он обращается в более мелкий и твердый с 1814--15 г. и по характеру приближается к почерку Пушкина. Сходство их во многих рукописных набросках порой так велико, что не легко для неопытного глаза различать их автографы. -- Сохраняем подстрочные примечания Я. К. Грота к письмам. Первое письмо все -- в стихах.
  

I

9 февраля (1812 г.).

   За добрый твой привет, за лестное желанье
   Я приношу тебе сердечное признанье.
   Благодарю тебя за то, что не забыл
   Того, кто так тебя, как друга, век любил.
   Прошу меня простить за долгое молчанье:
        Но чтоб проступок сей,
   Толико дерзостный, загладить поскорей,
   Пишу к тебе, мой друг, стихами я посланье.
  
        Благодаря судьбу, здоров и весел я;
   Учение ж меня совсем не отягчает;
   Вот только чем, мой друг, прискорбна жизнь моя:
   Разлука от меня любезных отделяет.
   Но, может быть, смягчится рок,
   И в Петербурге я, средь праздного досуга,
   Увижу и родных, и милый дом, и друга.
  
        Душевно рад, что ты не одинок:
   Что некто есть к тебе душою приближенный.
   Желаю сердцем всем, чтоб сей союз бесценный
   Продлился -- и тебе век утешеньем был.
        Ты пишешь, что и он прокладует дорогу
   На Пинд утесистый, к стихотворенья богу,
   Куда в Гимназии и я подчас ходил,
   Куда и днесь хожу, но только что украдкой,
   Ибо, сказать тишком, нам всем запрещено
   Шутить с Парнасскою, опасною лошадкой,
   Которую седлать еще нам мудрено.
  
        Ты счастлив, что нашел себе в Гимназьи друга,
   Ты счастлив! У меня ж нет искренних друзей:
   Но есть приятели, с коими средь досуга,
   Делю часы забав и юности моей.
  
        Пора уж перестать... но сделай одолженье,
   Товарищам отдать прошу мое почтенье:
   Ахматову скажи ты от меня поклон;
   Преплуту Ольхину мой выговор строжайший,
   Зачем писать ко мне не хочет больше он;
   А Фусу1 объяви почтение нижайше.
  
        Что? Каково теперь в Гимназии у вас?
   Пиши, пожалуйста, ни мало не стыдясь.
   Скажу же про себя -- нет лучше, как в Лицее:
   Учась с прилежностью, ведя себя скромнее,
   Бояться нечего: беда, напасть -- пустяк,
   Счастлив быть может всяк.
   Уверен будь всегда, мой друг нелицемерный,
   Что я тебя любить не перестану верно,
   И что писать к тебе я буду средь досуг.
   Ответа жду -- прощай! Я есмь твой верный друг
  
   Алексей Илличевский.
  
   1 Вероятно, брату П. Н. Фусса Александру, о котором упомянуто ниже. К. Г.
  
   II

18 февраля 1812 г.

   Любезный друг Павел Николаевич!
   Благодарю тебя душевно за приятнейшее письмо: оно мне принесло много удовольствия. Прошу тебя и впредь продолжать столь для меня приятную переписку.
   Напрасно ты думаешь, что у нас в Лицее не слишком хорошо: потому что не можешь видеть всякую неделю своих родителей. Средь разлуки привыкнешь к разлуке; да будто бы и нельзя совсем видеть их? К нам приезжают наши родители довольно часто. Жаль мне, любезный друг, что ты не в Лицее. Ты верно бы здесь был из самых лучших. Позволь затруднить тебя маленькой просьбой: пришли ко мне мои басни: Дуб и Лисица вельможею {Басня "Дуб" оказалась приложенною и печатается ниже с другими стихотворениями автора. Там имеется приписка: "Извини, друг мой! другую пришлю после: я ее хочу поправить; правда и эта не слишком хороша. А. И.". К. Г.} и поцелуй миленьких Виленьку, Егорушку и Сашеньку. Rendez de ma part mes plus profonds respects à M-me votre mère et M-r votre père {Свидетельствуйте мое самое глубокое почтение Вашим матушке и батюшке (франц.)}.
   Остаюсь твой верный друг

Алексей Илличевский.

  

III

25 марта (1812) г.

   Любезный друг Павел Николаевич!
   Письмо твое, от 12 марта, к великому удовольствию я получил недавно, и приношу тебе чувствительную благодарность за то, что ты меня не оставляешь, подобно плуту-Ольхину, своими ответами. Нет ничего приятнее, как получать письма от старинных своих приятелей, и при получении оных вспоминать драгоценные минуты, проведенные некогда вместе; по крайней мере, я всегда держусь правила: ищи друзей, не забывай старинных; Бог знает, милый друг, что впредь случится, а что за плечами, то уже сбылось... Но полно! я, мне кажется, наскучил тебе своей моралью.
   Что касается до моих стихотворческих занятий, я в них успел чрезвычайно, имея товарищем одного молодого человека, который, живши между лучшими стихотворцами, приобрел много в поэзии знаний и вкуса (не правда ль тебе это последнее имя неизвестно?), и, читая мои прежние стихи, вижу в них непростительные ошибки. Хотя у нас, правду сказать, запрещено сочинять, но мы с ним пишем украдкою; по первой почте постараюсь прислать тебе несколько стихотворений {Ниже печатается еще несколько оказавшихся при письмах стихотворений Илличевского от 1812 г. К. Г.}.
   Прошу засвидетельствовать нижайшее почтение мое Папеньке и Маменьке вашей и не забывать истинно тебя любящего друга.

Алексей Илличевский.

  

IV

26 апреля 1812 г.

   Любезный друг Павел Николаевич!
   Христос воскресе! Искренно поздравляю тебя с праздником Св. Пасхи и желаю всем сердцем быть тебе отныне здорову и щастливу. Чувствительно жалею, друг мой, что у тебя все еще болит рука: потому что это отнимает у меня удовольствие получать твои письма, а тебе мешает в успехах.
   Ты пишешь, что у вас в Гимназии все идет весьма хорошо; вряд ли? Ты, я думаю, из пристрастия к Миддендорфу {Тогдашнему инспектору гимназии, который на деле управлял заведением. Директором был известный, как цензор, Иван Осипович Тимковский. Я. Г.}, в этом меня уверяешь! Что же касается до нашего Лицея, уверяю тебя, нельзя быть лучше: учимся в день только 7 часов, и то с переменами, которые по часу продолжаются; на местах никогда не сидим; кто хочет учится, кто хочет гуляет; уроки, сказать правду, не весьма велики; в праздное время гуляем, а нынче ж начинается лето: снег высох, трава показывается, и мы с утра до вечера в саду, который лучше всех летних петербургских. Ведя себя скромно, учась прилежно, нечего бояться. Притом родители нас посещают довольно часто, а чем реже свидание, тем оно приятнее. Скажу тебе новость: нам позволили теперь сочинять, и мы начали периоды; вследствие чего посылаю тебе две мои басни и желаю, чтоб они тебе понравились. Горчаков {Князь Ал. Мих. Горчаков, впоследствии министр иностранных дел, поступил в Лицей также из гимназии, как и некоторые другие воспитанники 1-го курса. Получил при выпуске из лицея вторую золотую медаль. Я. Г.} благодарит тебя за поклон, и хотел было писать, да ему некогда. Поверишь ли? Этот человек учится с утра до вечера, чтоб быть первым учеником, и, кажется, достиг своею желания.
   Побрани, сделай милость, преплута Ольхина (кажется, вы все его так зовете), что он ленится пять строчек написать к прежнему своему товарищу, и скажи Гижицкому, что его муза напрасно молчит. Засвидетельствуй мое нижайшее почтение Папеньке и Маменьке и поцелуй миленьких твоих братьев.
   Остаюсь с искренним доброжелательством и верною дружбою

А. Илличевский.

  

1814-й год

  

V

Июля 27 дня 1814 года

Царское Село.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Странно, что, питая взаимно постоянную дружбу и ведя толь долго приятную переписку, вдруг оба мы замолкли. Прошел год -- и я не получил от тебя ни одного слова. Обыкновенно дружба подобна огню, который не горит, не будучи раздуваем; ее истребляет долгое молчание; но мое чувство к тебе никогда не истощится. Воспоминания о тебе составляют приятнейшие минуты в моей жизни! Позволь же о тебе мыслить то же, --думать, что ты не позабыл меня, и надеяться, что примешь ты письмо сие с благосклонностью.
   В течение тех трех лет, как я оставил Гимназию, мне кажется, что она совершенно не изменилась. Прежние товарищи вышли, вступили новые, и ты, мой друг, скоро оставишь оную. От многих, в том числе и от Матвеева, который служит теперь в правлении нашего Лицея, слышал я, что ты перешел в 7-й класс. Желать тебе успехов было бы с моей стороны и не кстати и незачем: я уверен и без того, что ты из первых в Гимназии. Радуюсь, что тебе не много остается уже продолжать учение; но мой курс продолжится... еще... еще... три года! -- Хоть не рад, да будь готов!
   У нас в Царском Селе завелось теперь новое училище под именем Пансиона при Императорском Лицее, где за каждого воспитанника платят по 1000 рублей. Число их простирается уже до 80, и все они на казенном содержании {Лицейский пансион возник из частного училища, основанного в 1813 г. Гауэншильдом, который потом и назначен был директором новообразованного казенного заведения. Я. Г.}. Нельзя жаловаться на смотрение, ни на учение; но содержание могло бы быть лучше. Отличнейшие из них будут поступать в лицей: итак, рассуди сам, как трудно теперь к нам попасть! В пансионе много есть и из Гимназии, именно: Романовский, Бухаров, Рашет, Безаки, Черкасов... всех не могу вспомнить!
   Каково ты проводишь время в Петербурге? здоров ли ты? прошла ли у тебя болезнь руки, которою ты прежде страдал? У вас теперь каникулы: тебе, я думаю, весело! И я бы мог проводить также весело время, когда бы не лишен был удовольствия видеть своих родителей, которые живут теперь в Томске, где Папенька Губернатором, за 4.500 верст отсюда! Каково расстояние? Часто случается, что по два месяца не получаю от них писем.
   Кланялся ли тебе от меня Гижицкий? Он был у нас в Лицее, когда мы представляли маленькую пьесу, и видел меня. Не помню фамилии одного вашего пансионера, который был также у нас и которого я просил именно тебе и Гижицкому поклониться. Опиши мне, сделай милость, ежели это тебе не труд, какие у вас теперь перемены в рассуждении прежнего? Кто остался еще в Гимназии из бывших наших товарищей? Что сделалось с Ильею Ольхиным, где он теперь и что творит? Поклонись от меня Гижицкому, Шварцу и пр., также твоему братцу Александру Николаевичу. Уверь миленьких Виленьку и Егорушку, что я их всегда люблю и невольно о них вспоминаю; я думаю, что первый из них весьма вырос и уже в Гимназии.
   Вот тебе письмо мое, -- ты не можешь жаловаться, чтоб оно коротко было; вдобавок еще посылаю тебе мою Оду на взятие Парижа {Печатается ниже, в отделе стихотворений на заданные темы. К. Г.}. Прости, ежели увидишь несовершенства. Остаюсь в полной надежде получить от тебя ответ, -- от тебя, которому был и всегда пребуду нелестным другом.
   Алексей Илличевский. P. S. Прошу засвидетельствовать глубочайшее уважение Родителям твоим и изъявить мое почтение Федору Ивановичу Каттерфельду. Он всегда брал во мне особенное участие и помнит меня до сих пор еще, за что бы я был весьма благодарен, ежели бы не питал к нему живейших чувствований истинной признательности.
  

VI

Царское Село.

10-го сентября 1814 г.1

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Приятное письмо твое от 24 августа имел я удовольствие получить. Суди сколько я был обрадован: оно первое после толь долгого твоего молчания. Но что делать? не всяк господин своего времени. Beatus, кто свободен, кто может управлять досугом и может по воле наслаждаться бытием своим; beatus! По крайней мере, этот удел не наш, не наш, повторю: ибо и я нередко в зависимости у должности своей.
   Так! но не страшись, чтоб это могло прервать переписку нашу -- нет! нет! не захочу я лишиться самых приятных минут в жизни: ибо, по истине, чтение писем твоих доставляет мне оныя. Но извини, ежели нынешнее письмо мое тебе коротким покажется: я опоздал, а почта, ты знаешь, никого не дожидается. Все лучше написать хоть мало, чем ничего не написать.
   Свидетельствую мое почтение Федору Ивановичу К. и целую братцев твоих. Прощай -- до будущего раза.
   Искренний и всегдашний друг твой

Алексей Илличевский.

  
   1 Адрес этого письма, как и следующего (написан на одной из сторон листа): "Его Благородию Милостивому Государю моему Павлу Николаевичу Фуссу -- в Петербург. На Васильевском острову, в 7-й линии, угольный дом на набережной".
  

VII

Октября 6 дня

1814 года.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Принимаюсь за перо, три недели оставленное мною. Ты простишь мне это молчание, в котором, однакож, я не виноват ни мало: признайся, что по законам справедливости тебе писать следовало, -- и к величайшему удовольствию, ты исполнил долг свой. На сих днях получил я письмо твое от 26 сентября.
   Что сказать мне о состоянии вашей Гимназии? Жаль! и только; подлинно только: лучшей перемены ожидать не можно! Если в мою бытность при М. все так переменилось, что ж должно быть ныне? Ах! с какою сладостию вспоминаю иногда пребывание мое в Гимназии, времена счастливые Энгельбаха и Дольста, наше взаимное дружество, прежних товарищей: Голубя, Оржитского, Ольхина -- et tant d'autres! Oui, j'aime le souvenir de ceux, que j'ai chéri! {и многих других! Да, я люблю вспоминать тех, кто стал мне дорог! (франц.)} Ах, воспоминание прежнего счастия и настоящие бедствия усладить может:
  
   Et le pauvre lui même est riche en espérance,
   Et chacun redevient Gros-Jean comme devant,
   Et chacun est du moins fort heureux en rêvant!1
  
   1 И даже бедняк надеждой богат / И каждый может стать как некогда богачом / И уж по крайней мере в мечтах каждый купаться может в блаженстве (франц.)
  
   Но я слишком разахался! un mot de M-r Gretch: Quoique je n'ai pas l'honneur de le connaître en personne, j'estime néanmoins son talent supérieur. Son journal de Patriote, sa traduction de Léontine, son édition des Избранные места {По поводу г-на Греча: хоть я и не имею чести знать его лично, я тем не менее уважаю его превосходный талант. Его дневник Патриота, его перевод Леонтины, его издание "Избранных мест"... (франц.)} -- делает ему честь великую, а похвала моя, я уверен, не прибавит к его славе... ни крошечки!
   Ежели уроки мешают тебе свободно вести со мною переписку, то и мне не менее мешает (только не уроки: il s'en faut de beaucoup!), a страсть к стихам. К счастию уроков у нас не много, а времени -- довольно; и так я со всем успеваю разделываться. Но не думай, чтоб это помешало мне писать к тебе. Счастливейшими почитаю те минуты, в которые, известив тебя о всем нужном, могу подписаться твоим нелицемерным другом.

Алексей Илличевский.

   P. S. Почтенным Родителям твоим свидетельствую глубочайшее мое уважение и целую братьев твоих.
   Знаешь ли, Будри получил крест Владимирский в петлицу (4 степени).
   Что-нибудь об Ольхине.
  

VIII

  

Ноября 2 дня,

1814 года.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Ты требуешь от меня пространного письма. Охотно на сей раз исполняю твое желание. Ты прав, у меня нет недостатка в материи; но обстоятельства, проклятые обстоятельства кого не держат в оковах? За то я и сам не сержусь на тебя. Правда, у всякого свое на уме: у тебя уроки, у Ольхина шалости, у меня стихи; но они равносильно действуют на наши души. Впрочем как ни есть повинуюсь тебе, гоню от себя докучливых Муз, беру перо и пишу тебе целые пол листа -- бессмыслицы.
   Начнем с самого скучного. Первою материею нашей будет Лицей. Но что тебе сказать о нем? Ты сам знаешь, что все училища под одну стать: начало хорошо; чем же далее, то становится хуже. Благодаря Бога, у нас по крайней мере царствует с одной стороны свобода (а свобода дело золотое!). Нет скучного заведения сидеть à ses places {по местам (франц.)}, в классах бываем не долго: 7 часов в день, больших уроков не имеем, летом досуг проводим в прогулке, зимою в чтении книг, иногда представляем театр, с начальниками обходимся без страха, шутим с ними, смеемся. Таким образом, как можем, сражаемся со скукою: подобно матросам, которые, когда корабль их производит течь, видя к ним со всех сторон вливающиеся волны, не предаются отчаянию, но усилиям моря противополагая свои усилия, спокойно борются с ужасною стихиею.
   В науках мы таки кое-как успеваем; но языки, ты сам знаешь, как трудны -- и die deutsche Sprache {немецкий язык (нем.)} до сих пор еще мне почти тарабарская азбука. В латинском мы плыли, плыли, (начали было читать Федровы басни и Cornelius Nepotis de vitae etc. {Корнелия Непота жизнеописания и т. д. (лат.)}), да вдруг и наехали на мель, не стало кормчего, и мы ни тпрру, ни ну -- сели, как раки. Подлинно наш профессор Н. Ф. Кошанский, довольно известный в ученом свете, вдруг сделался болен и с полгода уже не ходит в классы, а мы хоть и ходим, однако ничему не учимся. А математика?..
  
   О, Ураньи чадо темное,
   О, наука необъятная,
   О, премудрость непостижная,
   Глубина неизмеримая!
   Видно, на роду написано
   Свыше неким тайным промыслом
   Мне взирать с благоговением
   На твои рогаты прелести,
   А плодов твоей учености,
   Как огня бояться лютого!
  
   Признаюсь и рад повторить еще прозой. В ней, кажется, заключила природа всю горечь неизъяснимой скуки. Нельзя сказать, чтоб я не понимал ее, но... право, от одного воспоминания голова у меня заболела.
   Жаль бедного Ольхина: попал он в свою стихию; да с кем это он гуляет? ужели с Бемом? нет, кажется невозможно! если увидишь его, то поклонись ему от меня. Я бы не поленился писать к нему, да что бедняка обременять письмами -- ему некогда. Но потрудись ты, сделай милость, попросить у него для меня на время комедии: "Домовые", и пришли ее ко мне; по прочтении я возвращу в целости.
   Знаешь ли что? на этих днях я видел Бакуринского. Ты, я думаю, помнишь его. Он служил в гвардейском Гусарском полку. В эту кампанию находился во всех сражениях, был в Париже, не получил ни одной раны, имеет чин поручика и Владимира в петлице -- каково? для молодого человека довольно.
   Много писал я тебе о Лицее, но главное оставил на конец. Ужели ты до сих пор не знаешь еще, что нас за порог ни на шаг не отпускают. Как же мне побывать у вас на каникулах?... Ах! благодарю тебя за твое дружеское усердие; жестокая судьба не позволяет им пользоваться. Какая страшная разница! 2 месяца -- и ты свободен; а мне так остается еще... 36 месяцев, ужасно!... Прощай и помни многолюбящего тебя друга

Алексея Илличевского.

   При сем посылаю тебе стихи. Подивись, они переведены мною с немецкого {Стихи приложены. Это "Цефиз" (Идиллия, подражание Клейсту). Они помещены ниже, особо. К. Г.}.
  

IX

  

Царское Село, 10 декабря 1814 года.

   Любезный друг Павел Николаевич,
   Признаться, довольно долго ждал я твоего ответа, однако, за это я ни мало не в претензии: знаю, что ты приближаешься теперь к тому времени, когда экзамен, последний, может быть, в твоем учебном курсе, решит будущую судьбу твою. Желаю тебе от всего сердца доброго успеха, что, впрочем, я уверен, и без моего желания исполнится. Но знаешь ли что? и мы ожидаем экзамена, которому бы давно уже следовало быть и после которого мы перейдем в окончательный курс, то есть останемся в Лицее еще на 3 года... Утешительные мысли!
   Тебе непременно хочется знать наших профессоров; изволь: я опишу их самым обстоятельным образом; mais c'est pour la dernière fois, entendez vous; car, certes, tout ce qui appartient au Lycée m'ennuye fort {но имей в виду, это в последний раз, ибо все, что касается Лицея, мне скучно (франц.)}.
   О Будри, проф. французского языка, и Кошанском, проф. Латинской и Российской Словесности, говорить тебе не стану: одного ты знаешь лично, другого -- из прошедшего письма моего.
   Немецкого языка проф. у нас -- г. фон-Гауэншильд, человек с большими познаниями; попечитель ваш Уваров нарочно призвал его из Вены в Россию и доставил ему место в Лицее.
   Адъюнкт проф. нравственных и политических наук -- г. Ку-ницын; при открытии нашего училища в присутствии Царской Фамилии сказал он такую речь, что Государь Император сам назначил ему в награду орден Владимира 4-ой степени.
   Адъюнкт проф. исторических и географических наук -- г. Кай-данов; он сочинил прекрасную Историю древних времен, которая теперь только выходит из печати.
   Адъюнкт проф. математических и физических наук -- г. Кар-цов. Все трое учились они в Педагогическом Институте, путешествовали по Европе, слушали известных ученых людей в свете -- и все вышли люди с достоинством. Аминь.
   Достигают ли до нашего уединения выходящие книги? спрашиваешь ты меня; можешь ли в этом сомневаться?..
  
        И может ли ручей сребристый,
   По светлому песку катя кристалл свой чистый
   И тихою волной ласкаясь к берегам,
   Течь без источника по рощам и лугам?..
   И может ли огонь пылать без ветра?..
   И может ли когда в долинах кедра,
   А в поле злак цвести без солнца и дождя?..
   И может ли поэт неопытный и юный,
        Чуть чуть бренча по лире тихоструйной,
        Не подражать другим? -- Ах! никогда!
  
   Никогда! чтение питает душу, образует разум, развивает способности; по сей причине мы стараемся иметь все журналы -- и впрямь получаем: Пантеон, Вестник Европы, Русский Вестник и пр. Так, мой друг! и мы тоже хотим наслаждаться светлым днем нашей литературы, удивляться цветущим гениям Жуковского, Батюшкова, Крылова, Гнедича. Но не худо иногда подымать завесу протекших времен, заглядывать в книги отцов отечественной Поэзии, Ломоносова, Хераскова, Державина, Дмитриева; там лежат сокровища, из коих каждому почерпать должно. Не худо иногда вопрошать певцов иноземных (у них учились предки наши), беседовать с умами Расина, Волтера, Делиля и, заимствуя от них красоты неподражаемые, переносить их в свои стихотворения.
  
        Так пчелка молодая
   В лугах, в садах весной,
   С листка на лист летая,
   Сбирает мед златой
   И в улей отдаленный
   Несет соты скопленны
   Прилежностью своей.
   Когда же лето знойно
   Зажжется в небесах,
   Она сидит спокойно
   На собранных плодах,
   В довольстве отдыхает
   И счастие вкушает...
   Тружусь подобно ей!
  
   Прости, ежели я тебя замучил своими стихами; проклятая метромания всему виною. К Гижицкому я не так много пишу; зато уж и он молчалив не в меру. Вот первое его письмо ко мне от ноября 23 числа 1814.
   "Любезный друг Алексей Демьянович!
   Считая со дня моего приезда из деревни Усланки (по нашествии Француз.), занялся я переводом книги с французск. языка, которую намерен я посвятить графу И. А. Безбородкову, величайшему моему благодетелю, -- по сей причине и не мог к тебе во все сие время писать, теперь же прошу тебя начать вновь прежнюю нашу переписку. По неимении времени принужден сократить мою цедулку. Остаюсь и пр.".
   И только! я не сократил ни слова, не переменил ни буквы -- et il m'engage à lui écrire -- bon Dieu! {и он обязывает меня писать к нему -- о Господи! (франц.)} Я надеюсь, что это останется между нами тайною. -- В Postscriptum сказал он мне, что служит теперь в Канцелярии Статс-секретаря Молчанова. Не позабудь и ты меня уведомить, куда определишься по выходе из Гимназии.
   Помнишь ли ты Штеричей? (их было у нас три брата); старший и средний теперь офицерами в Гвардейском гусарском полку, и я их часто вижу. Когда наступит весна, то приезжай к нам в Царской Село, ich hoffe, dass du mit deinem Zeitvertreiben sehr zufrieden sein wirst {надеюсь, тебе, при твоем образе жизни, понравится (нем.)}. Только смотри, приезжай в праздник.
   Поклонись от меня твоим братцам и прежним нашим товарищам; засвидетельствуй мое истинное уважение почтенным твоим Родителям и помни о том, который не щадя ни бумаги, ни времени, из одной дружбы пишет к тебе о чем и сам не знает. Его зовут

Алексей Илличевский.

  

1815-й год

  

X

Царское Село,

Февраля 25 дня

1815 года.

   Любезный друг, Павел Николаевич!
   Долго, слишком долго не получал я от тебя ответа на прошедшее письмо мое. Скажу откровенно, я даже отчаявался получить его. Кто из людей победит обстоятельства? я даже думал, что тут и конец нашей переписке. Мысль ужасная! лишиться в одну минуту всех приятностей, каковые доставляют мне дружеские письма твои... ах! один только тот может вообразить цену сей потери,
  
   Кто страждет -- так, как я -- под гнетом рока злого,
   Кто принужден влачить дни юности златой
   Вдали от дружества, семейства дорогого
        И родины святой.
  
   Ты хотел посетить меня на празднике. Тысячу благодарностей милому другу. Судьба не хотела этого; буду терпеливо сносить ее суровости: но ни она, ни разлука не охладят моего сердца; пусть письма сии будут залогом нашей дружбы. Гофману {Андрей Логинович Гофман, впоследствии член Государственного Совета, поступил в Гимназию в 1813 г., а оставил ее в 1815 вместе с другом своим Фуссом. Они часто вместе отправлялись в Царское Село, зимой в саночках, летом иногда пешком, к лицейским друзьям, которых у них было несколько. Я. Г.} посылаю искренний поклон -- мы говорили с ним не более трех часов, но и сего довольно было, чтобы узнать непринужденную доброту его и приветливость.
   Поздравляю тебя с окончанием твоего экзамена и курса учения. О первом я наслышался много хорошего, в чем и сомневаться грехом поставляю. Знаю, что ты читал прекрасное сочинение о красоте российского слова (?) {Вопросительный знак стоит в подлиннике. Я. Г.}; знаю также, что ты сообщишь мне его, по крайней мере для прочтения. Честь и слава тебе! -- О нашем говорить нечего. Стечение народа было соразмерное с нашим городом и расстоянием его от столицы. Впрочем в числе зрителей были Державин, Горчаков, Саблуков, Салтыков, Уваров, Филарет и множество профессоров и ученых. Я льстился надеждою, что ты приедешь на сей случай с Папенькою -- но не тут то было!
  
   Жестокой опять надо мною
   Хотелось судьбе пошутить;
   Остался я с горькой тоскою,
   Где думал веселие пить
        Полною чашей.
   Ах! если б бессмертные дали
   Нам дар наперед узнавать
   И радость и томны печали...
   Счастливее были б стократ
        В жизни мы нашей.
  
   Между тем назначено в награждение 5 медалей. Кому то достанется получить? Но прежде ждут возвращения Государя. Для любопытства посылаю тебе программу. -- Были читаны у нас и сочинения. Хотелось мне прочесть стихотворение: Весенний вечер! {Это стихотворение (перевод из III песни Le printemps d'un proscrit, poème de Michaud [Весна изгнанника, поэма Мишо