Хотымский П.
Преступники

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Тюремные типы).

   

ПРЕСТУПНИКИ.

(Тюремные типы).

III.
Бѣглокаторжный Бобровъ.

   ... Въ памяти ярко рисуется узкая, небольшая камера, маленькое оконце съ желѣзной рѣшеткой по одной сторонѣ и толстая, снаружи запертая, дверь съ другой. Желѣзная кровать съ соломеннымъ тюфякомъ, покрытымъ грязной простыней, колченогіе табуретъ и столикъ -- составляютъ все убранство камеры, которую, распространяя чадъ и копоть, освѣщаетъ крошечная лампочка мутно-краснымъ свѣтомъ, дѣлая еще мрачнѣе облупленныя стѣны келейки. Въ этой камерѣ-клѣткѣ я провожу свою первую тюремную ночь. Кругомъ тишина, въ буквальномъ смыслѣ мертвая, будто кладбище глубокой ночью; ни звука, ни шороха, тишина, наводящая суевѣрный ужасъ... Не вѣрится или, вѣрнѣе, не думается, что наступитъ опять день и все оживетъ; кажется, всѣ вымерли, все погибло, міръ не существуетъ; прекратилась жизнь, исчезло все живое...
   Сколько разъ ни пытался я выяснить самому себѣ то состояніе, то чувство, какое овладѣло мною въ ту первую тюремную ночь,-- я не находилъ для этого ни словъ, ни образовъ. Не чувство страха,-- мое поступленіе въ тюрьму было обставлено такими условіями, что страшиться мнѣ нечего было,-- не сожалѣніе объ утраченной свободѣ,-- именно о свободѣ я всего менѣе думалъ въ тѣ моменты; вообще, это было не то состояніе, которое опредѣляется тѣмъ или другимъ словомъ. Теперь-то мнѣ сдается, что всего вѣрнѣе будетъ опредѣлить мое тогдашнее состояніе словомъ -- жутко, когда сердце вдругъ перестаетъ биться, и сжимается страшной тупой болью, когда боишься оглянуться и нѣтъ силъ шагу ступить. Ясно помню только, какъ подъ вліяніемъ того жуткаго чувства у меня внезапно являлась мысль, что я погребенъ заживо. Я сознавалъ всю нелѣпость этой мысли, кажется, даже гналъ ее отъ себя, но она, вопреки моей воли, овладѣла мною съ силой безумія. Смертельная жуть охватила всего; бурыя стѣны келейки начали сдвигаться и душить; воздуху стало мало. Въ глазахъ отъ мутнокраснаго свѣта лампочки пошли разноцвѣтные круги, съ невѣроятной быстротой смѣнявшіе одинъ другого; въ ушахъ звенѣли тысячи колоколовъ... Я напрягъ всю силу воли вернуть дѣйствительность; выпилъ нѣсколько стакановъ холодной воды; смочилъ ею голову. Сознаніе немного прояснилось, кошмаръ прошелъ, и думами о будущемъ я старался не поддаваться ему больше.
   Скверная вещь готовиться къ тюрьмѣ, а мнѣ, еще задолго до поступленія, пришлось готовиться къ ней. Я перечиталъ массу книгъ и описаній, разспрашивалъ знакомыхъ, побывавшихъ въ острогахъ, и мало утѣшительнаго сообщили мнѣ и книги, и знакомые. Послѣдніе, утѣшая тѣмъ, что, когда привыкну, будетъ "ничего", тѣмъ не менѣе предупреждали, что первые дни будутъ ужасны, главнымъ образомъ, тѣми нравственными муками, какія придется переживать отъ арестантскихъ допросовъ. Мнѣ разсказывали о назойливомъ любопытствѣ, проявляемомъ арестантами къ каждому вновь прибывающему въ тюрьму новичку "товарищу", и подъ вліяніемъ такихъ разсказовъ мнѣ, въ ту памятную первую ночь, до мучительной очевидности представилось, что готовитъ мнѣ день грядущій.
   Я былъ увѣренъ, что не успѣютъ открыть дверь, камера наполнится обитателями тюрьмы. Всѣ эти люди неволи сперва будутъ молча осматривать меня, изучать мое лицо, слѣдить за измѣненіями въ немъ, строя догадки, кто я, за что "попалъ", а главное -- постараются по моему лицу опредѣлить, каковъ я буду, какъ "товарищъ". Послѣ молчаливаго изслѣдованія перейдутъ къ гласному допросу. Какая тоска подвергаться ему! Какая мучительная пытка отвѣчать на вопросы людямъ, съ которыми не имѣешь ничего общаго, которыхъ не зналъ вчера, не будешь знать завтра! Кто они, эти люди? Убійцы съ обагренными кровью руками, грабители большой дороги, воры разорявшіе бѣдныхъ людей... Каждый въ отдѣльности и всѣ въ общемъ носятъ одно клеймо -- арестанта, т.-е. человѣка отверженнаго обществомъ, выброшеннаго изъ него... И этимъ людямъ я долженъ давать отвѣтъ! Что дало имъ право считать меня равнымъ себѣ, равнымъ настолько, чтобы требовать отъ меня отвѣты на праздные, безцѣльные вопросы свои? Только то, что я оказался въ одной съ ними тюрьмѣ? Но вѣдь это внѣшнее сближеніе не заполнило лежащей между нами пропасти? Почему же я долженъ раскрыть имъ свою душу, что меня обязываетъ къ этому?...
   Помню, по мѣрѣ того, какъ подобныя мысли роемъ тѣснились въ головѣ, я чувствовалъ, что меня охватываетъ какая-то бѣшеная злость къ этимъ, пока еще совершенно незнакомымъ мнѣ людямъ. Я далъ самому себѣ слово не поддаваться имъ, сразу поставить себя въ такія границы, чтобы они воочію увидали всю разницу между мною и ими. Но въ то время, какъ я принимаю свое рѣшеніе, мнѣ какъ будто шепчетъ кто, что въ исполненіе я его не приведу, что на все буду "отвѣтъ держать по совѣсти..." Полный отчаянія, я бросаюсь въ постель съ твердой рѣшимостью не думать, а предоставить все неизбѣжному, неотвратимому случаю...
   Наконецъ-то утро! Гдѣ-то стучитъ дверь, звякаютъ ключи; до носится какой-то гулъ; онъ растетъ и ширится все больше, а моему разстроенному воображенію слышится въ немъ: новичокъ, новичокъ,-- этотъ новичокъ я... Съ трескомъ растворяется дверь моей камеры, входятъ надзиратели; они что-то говорятъ, о чемъ-то спрашиваютъ, но я, полный своихъ думъ, не слышу, не понимаю; стиснувъ зубы, лежу на кровати и молчу. Надзиратели уходятъ, а я остаюсь на кровати, жду, когда ко мнѣ явятся. Проходитъ нѣсколько томительно-длинныхъ минутъ,-- никого нѣтъ, тихо кругомъ, только снизу доносится гулъ. Четверть часа, цѣлый часъ проходитъ; нѣтъ никого. Что же это? Неужели я напрасно мучилъ себя всю ночь, неужели никто не интересуется мной?... Я пробую увѣрить себя, что радъ этому, но это неправда, мнѣ обидно, больно; въ глубинѣ души страстное желаніе, чтобы пришли, помучили меня, и чѣмъ дольше длится мое одиночество, тѣмъ страстнѣе желаніе.
   Но вотъ лязгъ цѣпей, какой-то шорохъ... Дверь тихонько пріотворяется, показывается гладко-остриженная голова, несмѣло оглядываетъ камеру, а потомъ, видимо робѣя, появляется вся фигура человѣка, закованнаго по рукамъ и ногамъ.
   -- Первый!-- съ какой-то злобной радостью проносится въ головѣ.
   Между тѣмъ вошедшій, перекрестившись нѣсколько разъ на уголъ, откашлянулся и, бѣгая глазами по камерѣ, выговорилъ:
   -- Добраго здоровья! Какъ спалось на новомъ мѣстѣ?
   Меня коробитъ отъ вопроса, я не отвѣчаю и смотрю, какъ странно вошедшій держитъ руки у груди, прикрывъ ихъ только полою халата.
   -- На браслеты наши любуетесь?-- усмѣхнувшись, говоритъ онъ, замѣтивъ мой взглядъ и, поднявъ, растянулъ руки; цѣпи жалобно звякнули и натянулись, разстояніе между руками было вершковъ пять, не больше.-- Да, неудобно въ нихъ, а нельзя, потому мы -- бѣглокаторжные,-- спокойно продолжалъ онъ то поднимая, то опуская руки.
   Я чувствую, что у меня по лицу проходитъ судорога. "Мы бѣглокаторжные",-- въ томъ настроеніи, въ какомъ я тогда находился, мнѣ казалось, что это означаетъ убійство до, убійство послѣ каторги, кровь на этихъ закованныхъ рукахъ... И этотъ человѣкъ говоритъ со мной какъ съ равнымъ! Безпричинная злоба охватываетъ меня, и я цѣжу сквозь зубы:
   -- Не надо было бѣжать, тогда и браслетовъ бы не было.
   -- А вѣдь правда, слышь, не надо было!-- добродушно подхватываетъ онъ.-- Да что подѣлаешь, коли, вотъ, ребятишекъ захотѣлось посмотрѣть, ну и бабу тоже... Потянуло, соскучился шибко... Четыре года не видалъ.
   Я удивленно смотрю на него и только теперь различаю его простое мужицкое лицо, вздернутый носъ, сѣрые глаза, рѣденькую русую бородку. Неожиданно для себя задаю глупый вопросъ:
   -- Почему четыре года не видали?
   -- А какъ сослали, съ тѣхъ поръ. Да, какъ время-то летитъ! Ровно вчера все было, а уже четыре года... А вы надолго?-- круто мѣняетъ онъ разговоръ.
   Я возмущенъ этимъ ловкимъ переходомъ и не отвѣчаю.
   -- Тижало вамъ отвѣчать?-- черезъ минуту спрашиваетъ онъ и самъ же отвѣчаетъ:-- Извѣстно тижало; человѣкъ съ воли,-- не до отвѣтовъ. Да здѣсь народъ, вишь, какой,-- ошалѣлъ отъ скуки, ну, на свѣжаго человѣка и падокъ, лѣзетъ... А вы ихъ не очень-то поваживайте, въ случаѣ чего, такъ тово... гоните... А вы, должно, по письменной части?
   Совсѣмъ не подготовленный къ такому, между словъ, брошенному, вопросу, я машинально отвѣтилъ:
   -- Да.
   -- У насъ, на каторгѣ, тоже есть такіе. Которые такъ совсѣмъ ничего, не брезгаютъ нами; письма пишутъ задаромъ и такъ компанію водятъ, совсѣмъ, какъ будто, простые.
   Этотъ грубый разсчетъ подѣйствовать на мое самолюбіе бѣситъ меня, я рѣзко отворачиваюсь.
   -- Вы на меня не обижайтесь, что я пристаю къ вамъ,-- робко-просительно говоритъ онъ, протягивая ко мнѣ свои закованныя руки.-- Я вѣдь давно уже письменнаго человѣка поджидаю тутъ, чтобы совѣта попросить, да все, вишь, не приводили.
   Не дождавшись отвѣта, онъ продолжаетъ:
   -- Хочу попросить совѣта, какъ мнѣ бабу съ ребятишками добыть.
   -- Какую бабу? Куда добыть?
   -- А свою бабу съ ребятишками, чтобы, значитъ, и она со мной на каторгу... Не могу я безъ нихъ, вотъ, что хошь! А сюда кажный разъ ходить -- далеко шибко, да и того... долго... Два года надо, шибко далеко...
   Я невольно вздрогнулъ. Тонъ, какимъ было дано это малопонятное объясненіе, поразилъ меня. Въ этомъ тонѣ были и жалоба на кого-то и скрытое страданіе, и столько затаеннаго чувства, что я обратился къ говорившему уже не злымъ, а встревоженнымъ вопросомъ:
   -- Послушайте! Да вы разскажите мнѣ по порядку все, тогда...
   -- Да что разсказывать-то?-- перебилъ онъ.-- Ну, убили мы мужика, насъ сослали на каторгу на восемь годовъ. Баба тутъ осталась, обѣщалась прійти потомъ, а ее, вишь, потомъ не хотѣли отправлять, сказали, что надо было за одно со мной. Ну, отписала она мнѣ объ этомъ, что никакъ, значитъ, невозможно ей ко мнѣ придти, ну, я подумалъ, подговорилъ товарищей, да пошелъ къ ней сюда...
   Меня въ этомъ удивительномъ объясненіи поражаетъ прежде всего начало и, въ свою очередь, я прерываю его:
   -- Какъ мужика убили? За что?
   -- Да богатый былъ, страсть!... Омманулись только маленько на тотъ разъ, надо было обождать, а то при ёмъ только и было, что шаснадцать цалковыхъ, да тридцать копѣекъ еще; на брата-то всего по пятишницѣ досталось, на остатки мы вина купили, выпили,-- продрогли шибко...
   Широко раскрытыми глазами смотрю я на него, а онъ словоохотливо сообщаетъ дальше.
   -- Трое насъ было: Ѳедька Шабалинъ, Емельянъ Архиповъ, да я. Ждали мы, ждали, замерзли. Я говорю:-- ну его, говорю, къ чорту! лучше въ другой разъ.-- А Ѳедька не захотѣлъ: что, гритъ, откладывать; потомъ собирай васъ... А оно по-моему и вышло, что не стоило тогда... Та-акъ жалко!... Я было, когда изловили насъ, не хотѣлъ признаваться, а потомъ думаю: все равно,-- взялъ, да разсказалъ, а меня, вишь, въ каторгу за это,-- развелъ онъ въ недоумѣньи руками.
   Я гляжу въ его спокойное лицо, слушаю его безхитростный разсказъ и кажется мнѣ, что если я начну объяснять ему ужасъ его поступка,-- онъ меня совершенно искренно не пойметъ, хотя, въ то же время, я ясно вижу, что предо мной не идіотъ, не звѣрь, а обыкновенный, по-своему вполнѣ благоразумный человѣкъ.
   -- А дальше-то что же?
   -- Дальше-то?-- переспрашиваетъ онъ,-- ничего. Дошелъ до каторги, годъ шелъ, ну, годъ тамъ пробылъ, да потомъ, вотъ, какъ отписала мнѣ баба, что не можетъ ко мнѣ прійти, я подговорилъ Шабалина и Архипова назадъ воротиться. Такъ мнѣ скучно стало по бабѣ, да ребятишкамъ, что, просто, сказать нельзя, не могъ усидѣть тамъ.
   -- А Архиповъ и Шабалинъ тоже за этимъ же шли?
   -- Они-то для компаніи больше, потому у, нихъ бабы хоть и пооставались тутъ, да имъ, вишь, ничего это было, а я вотъ не могъ. Покуда ждалъ ее тамъ, что вотъ-вотъ придетъ,-- ничего было, спокойно; работалъ, какъ всѣ, да вообче все... А какъ написала, что не придетъ, я такъ заскучалъ, такъ заскучалъ, что и отъ работы отбило. Стали меня наказывать, стегали, били, въ темную сажали, а не помогло, вишь; и хочу работать, а не могу; стоятъ вотъ ребятишки предъ глазами и шабашъ, скучно... Ну, а какъ порѣшилъ назадъ пойти, мнѣ зновъ легче стало, работать началъ; меня и не наказывали уже больше. Потомъ мы ушли... Закурить можно?-- попросилъ онъ разрѣшеніе и, задымивъ папироской, опять заговорилъ:
   -- А дорога, слышь, страсть, какая тяжелая! Туда-то, по партіи, хорошо было идти, а назадъ куда труднѣе, совсѣмъ даже плохо. Да и долго же, я тебѣ скажу: два года надо, меньше никакъ нельзя,-- далеко шибко. И то мы еще скоро шли, а ежели съ прохладцой, безъ дѣла, значитъ, вотъ, какъ бродяжня идетъ, такъ и всѣ три. Мы было не вѣрили, когда бродяжки сказывали тамъ, что такъ долго, а оно и правдой оказалось. Обходомъ все надо, а все пѣхтурой, а все рѣки... У насъ Шабалинъ-то, знаешь, потонулъ?-- вопросительно посмотрѣлъ онъ вдругъ на меня.
   -- Какъ?
   -- Въ рѣкѣ. Дороги мы не знали, шли все по солнцу, какъ бродяги шли, и подошли къ рѣкѣ... Вотъ забылъ, какъ прозывается, Архиповъ помнитъ, я потомъ спрошу, скажу тебѣ... Ну, а половодье. Соорудили мы плотикъ,-- безпремѣнно переплыть надо было,-- и поплыли. Мы съ Архиповымъ въ лопашные {На веслахъ.}, Шабалинъ у правила стоялъ. Отступился онъ, что ли, Богъ его знаетъ, сорвался. Два раза вынырнулъ, что-то крикнулъ намъ, мы не разслышали,-- отнесло насъ,-- да и тово... Царство ему небесное, хорошій былъ человѣкъ, товарищъ настоящій.
   Онъ началъ медленно креститься, а цѣпи на его рукахъ тихо и жалобно звенѣли.
   -- Пошли мы потомъ съ Архиповымъ одни уже. Лѣтомъ хорошо шли, зимою плохо. Архиповъ уже и пожалѣлъ, что пошелъ,-- трудно ему было что-то. Мнѣ ничего, а ему трудно... Не хотѣлъ только меня бросать, а то бы бродяжить пошелъ. Оно, знаешь, легче бродяжить, чѣмъ такъ-то идти, торопиться, а мы шибко торопились. Въ одномъ мѣстѣ чуть не изловили было. Обчистили мы старика одного, по дорогѣ намъ попался, а онъ, слышь, старый чортъ, деревню на насъ поднялъ, облаву устроилъ. Мы на утекъ въ лѣсъ, густой такой, хорошій, ушли. Паренекъ одинъ молоденькій догналъ было, легкій видно бѣгать, поймалъ меня, да я его стяжкомъ {Дубина.} по головѣ какъ вдарилъ, ну, онъ тово... отпустилъ, потому упалъ... Ушли, а опосля тово уже до самаго мѣста благополучно дошли. Тутъ Архиповъ въ свою сторону пошелъ, мы съ нимъ сусѣди, его деревня отъ моей въ трехъ верстахъ только,-- а я въ свою. Жалко, слышь, мнѣ было разставаться съ нимъ; онъ вѣдь хотѣлъ бродяжить пойти, ну, я думалъ, что не увижу его больше, анъ вотъ и свидѣлся здѣсь, въ острогѣ. Теперь хорошо.
   -- Что хорошо?
   -- Опять вмѣстѣ пойдемъ. Онъ уже бродяжить раздумалъ, отговорилъ я его, послушался онъ меня. Возьмемъ теперь бабъ своихъ туда, да и заживемъ по-людски. Только намъ и надо будетъ, чтобы прійти деревни свои спалить, а потомъ уже съ каторги не пойдемъ никуда...
   -- Какія деревни спалить? Что вы говорите?-- не понялъ я сразу.
   -- Наши деревни, гдѣ мы жили... Да и то еще не знаемъ, можетъ, товарищи гдѣ неподалеку будутъ, такъ попросимъ, чтобы спалили, тогда намъ и ходить незачѣмъ будетъ...
   -- Что? Какъ? Какъ это можно?-- крикнулъ я въ испугѣ.
   -- А имъ какъ можно было ловить насъ?-- задвигался онъ всѣмъ корпусомъ и сдѣлалъ движеніе подбочениться, но цѣпи не допустили.-- Ишь! обрадовались, что сорокъ на одного! А что мы имъ такого сдѣлали, за что они насъ ловить стали?... Да еще мнѣ и съ бабой не дали повидаться, сразу скрутили... У-у-ухъ!...
   Я молчалъ, подавленный. Предо мною былъ не тотъ человѣкъ, который разсказывалъ о себѣ невѣроятныя вещи, поражая ужасомъ и удивленіемъ; предо мною, сжавъ кулаки и сверкая глазами, стоялъ звѣрь, въ которомъ человѣческаго только и было, что форма.
   Тюрьма -- гнѣздо ненависти и злобы, но, наблюдая самыя крайнія проявленія этой ненависти, слушая самыя страшныя угрозы, посылаемыя обиженными по адресу своихъ обидчиковъ, мнѣ потомъ уже, когда я ознакомился съ тюрьмой, всегда казалось, что угрозы страшны только въ тюрьмѣ; что на волѣ прояснится затемненный злобой умъ, размягчится ожесточенное сердце, вообще вступитъ въ свои права человѣкъ и оттѣснитъ арестанта. Припоминая же фигуру и лицо Боброва, я и теперь не могу отрѣшиться отъ мелькнувшей тогда мысли, что еслибъ ему дали возможность уйти изъ тюрьмы, онъ, первымъ дѣломъ, пошелъ бы "палить свою деревню", а еслибы при этомъ еще удалось спалить и обитателей деревни,-- онъ былъ бы несказанно радъ этому. Припоминаю я также, что за все время нашей бесѣды "бѣглокаторжный" ни разу не обругался скверно. Въ тюрьмѣ, гдѣ изъ трехъ словъ одно непремѣнно "скверное",-- обыкновенная рѣчь, не приправленная ругательствами, несомнѣнное исключеніе, тѣмъ болѣе, когда рѣчь задѣваетъ, очевидно, самое больное мѣсто.
   Помолчавъ немного, бѣглокаторжный, посмотрѣвъ нѣсколько разъ на меня, опять заговорилъ:
   -- У насъ въ дорогѣ фамиліи-то чужія были: я Чирковымъ сказался, Архиповъ -- Пименовымъ; такъ всю дорогу. А какъ въ свою деревню пришли, тутъ уже и не надо стало, потому малые ребята и тѣ знали. Увидалименя, шумъ подняли: Бобровъ пришелъ! Бобровъ пришелъ!... А тутъ, на грѣхъ, старшина спрашиваетъ: что такое?... Ему, этто, толкомъ говорятъ: Бобровъ, молъ, съ каторги воротился. Онъ и закричалъ: взять, говоритъ, его, потому онъ бѣглый... Узналъ какъ-то, вишь... Я убѣгъ. Ну, мнѣ надо было обождать малость, а я не обождалъ, пошелъ опять, только уже ночью...
   -- Такъ вы, значитъ, первый-то разъ открыто, днемъ зашли?
   -- Не то, чтобы днемъ,-- на разсвѣтѣ. И, вишь, нарочно такъ, хотѣлъ бабу попросить стопить баньку, попариться днемъ-то... Два года вѣдь въ банѣ не былъ, съ самой каторги. Всю дорогу все думалъ, какъ приду, первымъ дѣломъ въ банькѣ попарюсь, да такъ и не удалось тогда... Ну, я, значитъ, поопасился апосля того днемъ-то идти, пошелъ ночью. А старшина, слышь, хитрый былъ; взялъ, да коло дома моего караулъ поставилъ, ровно зналъ, что зновъ приду... Я было опять бѣжать, а у нихъ уже и кони припасены были, сцапали. Признавайся, кричитъ старшина,-- бѣжалъ ты съ каторги?-- Да тебѣ, говорю, что? Не къ тебѣ я пришелъ, за своимъ собственнымъ... Пусти, говорятъ!... А онъ не послушался, не пустилъ; заперли меня, караулъ поставили и бабу не допущали. Приходила она, просилась повидаться со мной, а ее не допущали. Выла она крѣпко, я слыхалъ, а не могъ ей гукнуть, потому какъ пристрѣлили меня, такъ лежалъ я больной...
   -- Гдѣ пристрѣлили? Кто васъ пристрѣлилъ?-- прервалъ я его.
   -- Онъ же все, старшина. Какъ повалили меня, онъ, разбойникъ, ружье приставилъ вотъ тутъ и выстрѣлилъ. Кабы немного пониже взялъ, такъ тово... а у него ружье поскользнулось, пуля скользомъ прошла, не угодила въ самое сердце, а то бы жизни рѣшился. Вотъ.
   Онъ своими закованными руками наглядно демонстрировалъ предо мной, какъ ему приставляли къ груди ружье, какъ оно поскользнулось и какъ пуля прошла скользомъ, а въ заключеніе быстро развязалъ воротъ рубахи, обнажилъ грудь и указалъ на маленькій, свѣже зажившій рубецъ на лѣвой сторонѣ груди. Дѣйствительно, чуть-чуть пониже и пуля угодила бы въ "самое сердце".
   Я не зналъ, что сказать, а онъ стоялъ предо мной съ обнаженною грудью, какъ бы выжидая чего-то.
   -- Ну, что скажешь?-- спросилъ онъ послѣ минутнаго молчанія и принялся завязывать воротъ рубахи.-- Вотъ, вѣдь, разбойникъ какой! А за что, спроси? Совсѣмъ я не къ нему пришелъ, по своему дѣлу, а онъ вотъ что сдѣлалъ: безъ малаго жизни человѣка рѣшилъ. Вотъ, вѣдь, какой!-- повторилъ онъ и съ видомъ, полнымъ недоумѣнія, пожалъ плечами.
   Я такъ увлекся разговоромъ, что и не замѣтилъ, какъ и когда вошелъ ко мнѣ въ камеру другой арестантъ, такъ же, какъ и Бобровъ, закованный по рукамъ и ногамъ.
   -- А вотъ этотъ и есть Архиповъ,-- отрекомендовалъ мнѣ вошедшаго Бобровъ.-- Его также старшина изловилъ. Меня, какъ сцапалъ, сейчасъ и въ его деревню кинулся, поймалъ. Приводятъ меня, а этотъ уже тутъ. Я такъ обрадовался... Ахъ!
   Онъ первый разъ за всю бесѣду скверно обругался, лицо его расплылось въ широчайшую добродушную улыбку, выражая собою полное довольство.
   Архиповъ молчалъ, онъ тревожно бѣгалъ по камерѣ своими узенькими, продолговатыми глазами, не разъ останавливая ихъ на мнѣ.
   -- Теперь зновъ вмѣстѣ; и оттуда шли, и туда,-- продолжалъ Бобровъ.-- Насъ одинако и осудили на восемнадцать лѣтъ, а плетей намъ не будетъ. Уже смотрѣлъ насъ дохтуръ и написалъ, что нельзя намъ плетей, потому у него, вишь ты, болѣзнь какая-то, а меня за то, что стрѣляный. Хорошо это, шибко хорошо, потому больно это плети -- страсть! Меня уже стегали тамъ, вотъ какъ работать не могъ, такъ знаю: шибко больно. Поди, старшина зналъ бы, такъ и стрѣлять бы не сталъ, го-го!-- пошутилъ онъ и обратился къ все еще молчавшему Архипову, указывая на меня.-- Онъ письменный. Прошу его, чтобъ онъ пособилъ намъ бабъ нашихъ съ ребятишками туда добыть; ну, онъ обѣщается; говоритъ, пособитъ.
   Я съ удивленіемъ слушалъ его, такъ какъ даже похожаго на такое обѣщаніе я не давалъ.
   -- Ты насчетъ старшины...-- толкая товарища въ бокъ, коротко выговорилъ Архиповъ.
   -- И-ихъ, смотри! Чуть было не забылъ, вотъ штука!-- въ испугѣ сказалъ Бобровъ и обратился ко мнѣ: -- Слышь, какъ по твоему, можно человѣка убивать?
   Я оторопѣло смотрѣлъ на него, не понимая, что подобный вопросъ можетъ означать въ устахъ убійцы.
   -- Ну, что молчишь? Говори, какъ ежели взять безвиннаго человѣка, да такъ, ни за что, убить? Вѣдь нельзя... каторга вѣдь за это?-- предупредилъ онъ мой отвѣтъ.
   -- Ну, да, конечно. Вѣдь вы сами были осуж...
   -- Да ты не про насъ! Про насъ что, про насъ нечего,-- нетерпѣливо перебилъ онъ меня.-- Такъ нельзя, говоришь? Такъ, слышь, не можешь ли сдѣлать, чтобы старшину нашего сослали въ каторгу?
   -- Какъ? Что?-- удивился я.
   -- Онъ же вотъ стрѣлялъ въ меня, хотѣлъ убить,-- убѣждалъ меня Бобровъ дальше, опять принимаясь разстегивать воротъ рубахи.-- А за что? Совсѣмъ безвинно. Что не убилъ, такъ это уже Господь не далъ, а онъ вѣдь убить хотѣлъ, значитъ его можно въ каторгу, какъ ты думаешь?
   -- Да зачѣмъ это вамъ?-- вырвалось у меня.
   -- Чтобы не ворочаться...-- началъ было Архиповъ, но Бобровъ поспѣшно перебилъ его:
   -- А зачѣмъ онъ насъ ловилъ? Что мы ему сдѣлали? Надо намъ безпремѣнно съ нимъ сквитаться за это, а ворочаться для одного этого не Стоитъ. Деревни-то, можетъ, и безъ насъ подпалятъ, а съ нимъ возни много, пожалуй, не захотятъ товарищи, а простить ему никакъ не можемъ... Нѣтъ, слышь, ты сдѣлай, ей-Богу! Хоть не надолго, хоть на годъ; намъ бы онъ только попался туда, чтобы разсчитаться... У-ухъ! Кишки бы вымотали!
   Предо мною, наводя на меня ужасъ, опять стоялъ звѣрь. Дрожь охватила меня отъ одной мысли, какъ "разсчитался" бы этотъ звѣрь со своимъ врагомъ старшиной, еслибъ онъ какъ-нибудь попался въ его руки.
   -- Сдѣлай, слышь, право!-- постепенно успокоиваясь, заговорилъ опять Бобровъ.-- Мы тебѣ отблагодаримъ. Вотъ какъ бабъ нашихъ приведутъ сюды, у насъ деньги будутъ,-- онѣ тамъ распродадутъ все,-- тогда мы тебѣ отблагодаримъ... А главное -- ты все-таки насчетъ бабъ и ребятишекъ похлопочи, чтобы скорѣе. Похлопочешь?
   Я молчалъ. На первую просьбу я не могъ ничего отвѣтить, на вторую -- не зналъ, что. Мнѣ не были знакомы формы и обряды, какими сопровождается процессъ слѣдованія женъ за мужьями.
   -- Ты что-жъ молчишь?-- тревожно спросилъ Бобровъ
   -- Право, не знаю...-- началъ было я.
   -- Нѣтъ, я теперь, значитъ, не о старшинѣ,-- чортъ съ нимъ, съ старшиной! Я насчетъ бабы съ ребятишками,-- мигая глазами, еще тревожнѣе пояснилъ онъ.
   Я все-таки не зналъ, что отвѣтить, но онъ, очевидно, принялъ мое молчаніе, какъ дурной знакъ.
   -- Слышь! Ты что же это, а?-- крикнулъ онъ, приблизившись ко мнѣ.-- Нѣтъ, ты тово... ради Христа, постарайся!... Ты вѣдь письменный, знаешь какъ... Мы тебѣ заплатимъ; вотъ крестъ, заплатимъ... Сдѣлай! Ты вотъ съ бариномъ, должно, хорошъ,-- его попроси. Слышь! Ради Христа! Подумай:вѣдь два года!... далеко... Какъ же это?... Сдѣлай, ради Христа! Хошь, въ ноги вотъ поклонюсь...
   Онъ вдругъ грохнулся на колѣни, съ мольбою протягивая ко мнѣ закованныя руки. Болѣзненная судорога искривила его лицо, глаза со смертельной тоской ловили мой взглядъ, а у меня пошли черные круги предъ глазами, камера завертѣлась, я былъ близокъ къ обмороку...
   -- Послѣ... потомъ...-- задыхаясь, прошепталъ я, падая на табуретъ и какъ въ туманѣ слѣдя, какъ Бобровъ, толкая впереди себя Архипова, медленно шелъ къ дверямъ, не спуская съ меня молящихъ глазъ.
   

IV.
Горбуновъ.

   Самый тихій моментъ тюремнаго дня, это -- промежутокъ времени между вечернимъ чаемъ и повѣркой, послѣ которой камера запирается до слѣдующаго утра. Дневной шумъ, сутолока, драки, ругань смѣняются какимъ-то глухимъ жужжаньемъ, не нарушаемымъ ни однимъ рѣзкимъ крикомъ или выраженьемъ. Арестанты разбиваются на группы и мирно бесѣдуютъ. Порой послышится громкій смѣхъ, крѣпкое слово, но смѣхъ искренній, добрый какой-то и слово говорится не по чьему-либо адресу, а такъ, для красы, почему и звучитъ оно безобидно, не нарушая общую мирную гармонію. Если же изъ какого-либо угла вдругъ донесется крупный споръ или очень шумное проявленіе веселья,-- арестанты начинаютъ шикать и удерживать спорящихъ или не въ мѣру веселыхъ товарищей, а послѣдніе умолкаютъ безъ спора и обычнаго: "не въ свое дѣло не суйся". Видимо, самимъ арестантамъ дорого это полчаса тихаго и мирнаго настроенія и они спѣшатъ пользоваться имъ.
   Я особенно любилъ посѣщать общую камеру именно въ это время. Обыкновенно мой приходъ обращалъ на себя вниманіе: меня окружали, кто просилъ написать прошеніе или письмо, кто обращался за совѣтомъ; большинство же любопытствовало, что въ газетахъ пишутъ и не слыхать ли что "про манихвестъ", вечеромъ же никто ни о чемъ не просилъ и не разспрашивалъ. Подойду, бывало, къ какой-нибудь группѣ, на меня молча посмотрятъ смѣющимися или серьезно-задумчивыми,-- смотря по тону разговора,-- глазами, и только чуть-чуть разступятся, чтобы дать мѣсто возлѣ себя. Одинъ арестантикъ подошелъ было разъ съ какимъ-то вопросомъ, но его моментально остановили.
   -- Что тебѣ, дня мало?... Не лѣзь!... Успѣешь завтра...-- раздались восклицанія, и арестантикъ отошелъ.
   Поднимаясь однажды въ такое-то время въ камеру, я услыхалъ злобный, грубый голосъ, сыпавшій отборныя ругательства и угрозы. Такое рѣзкое нарушеніе установившихся традицій меня удивило; я прибавилъ шагу, но на площадкѣ столкнулся съ Горбуновымъ и невольно посторонился пропустить его мимо себя. Никогда я такимъ Горбунова не видалъ. Ни при какихъ обстоятельствахъ не измѣнявшееся, блѣдное, всегда равнодушное лицо его было залито яркимъ румянцемъ; глаза горѣли дикимъ огнемъ, вся фигура поражала энергіей и силой, рѣдко встрѣчаемыми у такихъ стариковъ и до этого случая не виданными мною и у Горбунова. Должно быть, не меня одного поразила эта перемѣна,-- масса арестантовъ высыпала на площадку и съ такимъ же, какъ и я, удивленіемъ смотрѣла вслѣдъ удалявшемуся старику; а изъ камеры продолжалъ доноситься знакомый голосъ Тимки Губатаго съ ругательствами и угрозами.
   -- Что случилось?-- спросилъ я, наконецъ, окружающихъ.
  &nb