# Преступники

П Хотымский

(Тюремные типы).

## ПРЕСТУПНИКИ.


(Тюремные типы).


## III. Бѣглокаторжный Бобровъ.


... Въ памяти ярко рисуется узкая, небольшая камера, маленькое оконце съ желѣзной рѣшеткой по одной сторонѣ и толстая, снаружи запертая, дверь съ другой. Желѣзная кровать съ соломеннымъ тюфякомъ, покрытымъ грязной простыней, колченогіе табуретъ и столикъ -- составляютъ все убранство камеры, которую, распространяя чадъ и копоть, освѣщаетъ крошечная лампочка мутно-краснымъ свѣтомъ, дѣлая еще мрачнѣе облупленныя стѣны келейки. Въ этой камерѣ-клѣткѣ я провожу свою первую тюремную ночь. Кругомъ тишина, въ буквальномъ смыслѣ мертвая, будто кладбище глубокой ночью; ни звука, ни шороха, тишина, наводящая суевѣрный ужасъ... Не вѣрится или, вѣрнѣе, не думается, что наступитъ опять день и все оживетъ; кажется, всѣ вымерли, все погибло, міръ не существуетъ; прекратилась жизнь, исчезло все живое...

Сколько разъ ни пытался я выяснить самому себѣ то состояніе, то чувство, какое овладѣло мною въ ту первую тюремную ночь,-- я не находилъ для этого ни словъ, ни образовъ. Не чувство страха,-- мое поступленіе въ тюрьму было обставлено такими условіями, что страшиться мнѣ нечего было,-- не сожалѣніе объ утраченной свободѣ,-- именно о свободѣ я всего менѣе думалъ въ тѣ моменты; вообще, это было не то состояніе, которое опредѣляется тѣмъ или другимъ словомъ. Теперь-то мнѣ сдается, что всего вѣрнѣе будетъ опредѣлить мое тогдашнее состояніе словомъ -- жутко, когда сердце вдругъ перестаетъ биться, и сжимается страшной тупой болью, когда боишься оглянуться и нѣтъ силъ шагу ступить. Ясно помню только, какъ подъ вліяніемъ того жуткаго чувства у меня внезапно являлась мысль, что я погребенъ заживо. Я сознавалъ всю нелѣпость этой мысли, кажется, даже гналъ ее отъ себя, но она, вопреки моей воли, овладѣла мною съ силой безумія. Смертельная жуть охватила всего; бурыя стѣны келейки начали сдвигаться и душить; воздуху стало мало. Въ глазахъ отъ мутнокраснаго свѣта лампочки пошли разноцвѣтные круги, съ невѣроятной быстротой смѣнявшіе одинъ другого; въ ушахъ звенѣли тысячи колоколовъ... Я напрягъ всю силу воли вернуть дѣйствительность; выпилъ нѣсколько стакановъ холодной воды; смочилъ ею голову. Сознаніе немного прояснилось, кошмаръ прошелъ, и думами о будущемъ я старался не поддаваться ему больше.

Скверная вещь готовиться къ тюрьмѣ, а мнѣ, еще задолго до поступленія, пришлось готовиться къ ней. Я перечиталъ массу книгъ и описаній, разспрашивалъ знакомыхъ, побывавшихъ въ острогахъ, и мало утѣшительнаго сообщили мнѣ и книги, и знакомые. Послѣдніе, утѣшая тѣмъ, что, когда привыкну, будетъ "ничего", тѣмъ не менѣе предупреждали, что первые дни будутъ ужасны, главнымъ образомъ, тѣми нравственными муками, какія придется переживать отъ арестантскихъ допросовъ. Мнѣ разсказывали о назойливомъ любопытствѣ, проявляемомъ арестантами къ каждому вновь прибывающему въ тюрьму новичку "товарищу", и подъ вліяніемъ такихъ разсказовъ мнѣ, въ ту памятную первую ночь, до мучительной очевидности представилось, что готовитъ мнѣ день грядущій.

Я былъ увѣренъ, что не успѣютъ открыть дверь, камера наполнится обитателями тюрьмы. Всѣ эти люди неволи сперва будутъ молча осматривать меня, изучать мое лицо, слѣдить за измѣненіями въ немъ, строя догадки, кто я, за что "попалъ", а главное -- постараются по моему лицу опредѣлить, каковъ я буду, какъ "товарищъ". Послѣ молчаливаго изслѣдованія перейдутъ къ гласному допросу. Какая тоска подвергаться ему! Какая мучительная пытка отвѣчать на вопросы людямъ, съ которыми не имѣешь ничего общаго, которыхъ не зналъ вчера, не будешь знать завтра! Кто они, эти люди? Убійцы съ обагренными кровью руками, грабители большой дороги, воры разорявшіе бѣдныхъ людей... Каждый въ отдѣльности и всѣ въ общемъ носятъ одно клеймо -- арестанта, т.-е. человѣка отверженнаго обществомъ, выброшеннаго изъ него... И этимъ людямъ я долженъ давать отвѣтъ! Что дало имъ право считать меня равнымъ себѣ, равнымъ настолько, чтобы требовать отъ меня отвѣты на праздные, безцѣльные вопросы свои? Только то, что я оказался въ одной съ ними тюрьмѣ? Но вѣдь это внѣшнее сближеніе не заполнило лежащей между нами пропасти? Почему же я долженъ раскрыть имъ свою душу, что меня обязываетъ къ этому?...

Помню, по мѣрѣ того, какъ подобныя мысли роемъ тѣснились въ головѣ, я чувствовалъ, что меня охватываетъ какая-то бѣшеная злость къ этимъ, пока еще совершенно незнакомымъ мнѣ людямъ. Я далъ самому себѣ слово не поддаваться имъ, сразу поставить себя въ такія границы, чтобы они воочію увидали всю разницу между мною и ими. Но въ то время, какъ я принимаю свое рѣшеніе, мнѣ какъ будто шепчетъ кто, что въ исполненіе я его не приведу, что на все буду "отвѣтъ держать по совѣсти..." Полный отчаянія, я бросаюсь въ постель съ твердой рѣшимостью не думать, а предоставить все неизбѣжному, неотвратимому случаю...

Наконецъ-то утро! Гдѣ-то стучитъ дверь, звякаютъ ключи; до носится какой-то гулъ; онъ растетъ и ширится все больше, а моему разстроенному воображенію слышится въ немъ: новичокъ, новичокъ,-- этотъ новичокъ я... Съ трескомъ растворяется дверь моей камеры, входятъ надзиратели; они что-то говорятъ, о чемъ-то спрашиваютъ, но я, полный своихъ думъ, не слышу, не понимаю; стиснувъ зубы, лежу на кровати и молчу. Надзиратели уходятъ, а я остаюсь на кровати, жду, когда ко мнѣ явятся. Проходитъ нѣсколько томительно-длинныхъ минутъ,-- никого нѣтъ, тихо кругомъ, только снизу доносится гулъ. Четверть часа, цѣлый часъ проходитъ; нѣтъ никого. Что же это? Неужели я напрасно мучилъ себя всю ночь, неужели никто не интересуется мной?... Я пробую увѣрить себя, что радъ этому, но это неправда, мнѣ обидно, больно; въ глубинѣ души страстное желаніе, чтобы пришли, помучили меня, и чѣмъ дольше длится мое одиночество, тѣмъ страстнѣе желаніе.

Но вотъ лязгъ цѣпей, какой-то шорохъ... Дверь тихонько пріотворяется, показывается гладко-остриженная голова, несмѣло оглядываетъ камеру, а потомъ, видимо робѣя, появляется вся фигура человѣка, закованнаго по рукамъ и ногамъ.

-- Первый!-- съ какой-то злобной радостью проносится въ головѣ.

Между тѣмъ вошедшій, перекрестившись нѣсколько разъ на уголъ, откашлянулся и, бѣгая глазами по камерѣ, выговорилъ:

-- Добраго здоровья! Какъ спалось на новомъ мѣстѣ?

Меня коробитъ отъ вопроса, я не отвѣчаю и смотрю, какъ странно вошедшій держитъ руки у груди, прикрывъ ихъ только полою халата.

-- На браслеты наши любуетесь?-- усмѣхнувшись, говоритъ онъ, замѣтивъ мой взглядъ и, поднявъ, растянулъ руки; цѣпи жалобно звякнули и натянулись, разстояніе между руками было вершковъ пять, не больше.-- Да, неудобно въ нихъ, а нельзя, потому мы -- бѣглокаторжные,-- спокойно продолжалъ онъ то поднимая, то опуская руки.

Я чувствую, что у меня по лицу проходитъ судорога. "Мы бѣглокаторжные",-- въ томъ настроеніи, въ какомъ я тогда находился, мнѣ казалось, что это означаетъ убійство до, убійство послѣ каторги, кровь на этихъ закованныхъ рукахъ... И этотъ человѣкъ говоритъ со мной какъ съ равнымъ! Безпричинная злоба охватываетъ меня, и я цѣжу сквозь зубы:

-- Не надо было бѣжать, тогда и браслетовъ бы не было.

-- А вѣдь правда, слышь, не надо было!-- добродушно подхватываетъ онъ.-- Да что подѣлаешь, коли, вотъ, ребятишекъ захотѣлось посмотрѣть, ну и бабу тоже... Потянуло, соскучился шибко... Четыре года не видалъ.

Я удивленно смотрю на него и только теперь различаю его простое мужицкое лицо, вздернутый носъ, сѣрые глаза, рѣденькую русую бородку. Неожиданно для себя задаю глупый вопросъ:

-- Почему четыре года не видали?

-- А какъ сослали, съ тѣхъ поръ. Да, какъ время-то летитъ! Ровно вчера все было, а уже четыре года... А вы надолго?-- круто мѣняетъ онъ разговоръ.

Я возмущенъ этимъ ловкимъ переходомъ и не отвѣчаю.

-- Тижало вамъ отвѣчать?-- черезъ минуту спрашиваетъ онъ и самъ же отвѣчаетъ:-- Извѣстно тижало; человѣкъ съ воли,-- не до отвѣтовъ. Да здѣсь народъ, вишь, какой,-- ошалѣлъ отъ скуки, ну, на свѣжаго человѣка и падокъ, лѣзетъ... А вы ихъ не очень-то поваживайте, въ случаѣ чего, такъ тово... гоните... А вы, должно, по письменной части?

Совсѣмъ не подготовленный къ такому, между словъ, брошенному, вопросу, я машинально отвѣтилъ:

-- Да.

-- У насъ, на каторгѣ, тоже есть такіе. Которые такъ совсѣмъ ничего, не брезгаютъ нами; письма пишутъ задаромъ и такъ компанію водятъ, совсѣмъ, какъ будто, простые.

Этотъ грубый разсчетъ подѣйствовать на мое самолюбіе бѣситъ меня, я рѣзко отворачиваюсь.

-- Вы на меня не обижайтесь, что я пристаю къ вамъ,-- робко-просительно говоритъ онъ, протягивая ко мнѣ свои закованныя руки.-- Я вѣдь давно уже письменнаго человѣка поджидаю тутъ, чтобы совѣта попросить, да все, вишь, не приводили.

Не дождавшись отвѣта, онъ продолжаетъ:

-- Хочу попросить совѣта, какъ мнѣ бабу съ ребятишками добыть.

-- Какую бабу? Куда добыть?

-- А свою бабу съ ребятишками, чтобы, значитъ, и она со мной на каторгу... Не могу я безъ нихъ, вотъ, что хошь! А сюда кажный разъ ходить -- далеко шибко, да и того... долго... Два года надо, шибко далеко...

Я невольно вздрогнулъ. Тонъ, какимъ было дано это малопонятное объясненіе, поразилъ меня. Въ этомъ тонѣ были и жалоба на кого-то и скрытое страданіе, и столько затаеннаго чувства, что я обратился къ говорившему уже не злымъ, а встревоженнымъ вопросомъ:

-- Послушайте! Да вы разскажите мнѣ по порядку все, тогда...

-- Да что разсказывать-то?-- перебилъ онъ.-- Ну, убили мы мужика, насъ сослали на каторгу на восемь годовъ. Баба тутъ осталась, обѣщалась прійти потомъ, а ее, вишь, потомъ не хотѣли отправлять, сказали, что надо было за одно со мной. Ну, отписала она мнѣ объ этомъ, что никакъ, значитъ, невозможно ей ко мнѣ придти, ну, я подумалъ, подговорилъ товарищей, да пошелъ къ ней сюда...

Меня въ этомъ удивительномъ объясненіи поражаетъ прежде всего начало и, въ свою очередь, я прерываю его:

-- Какъ мужика убили? За что?

-- Да богатый былъ, страсть!... Омманулись только маленько на тотъ разъ, надо было обождать, а то при ёмъ только и было, что шаснадцать цалковыхъ, да тридцать копѣекъ еще; на брата-то всего по пятишницѣ досталось, на остатки мы вина купили, выпили,-- продрогли шибко...

Широко раскрытыми глазами смотрю я на него, а онъ словоохотливо сообщаетъ дальше.

-- Трое насъ было: Ѳедька Шабалинъ, Емельянъ Архиповъ, да я. Ждали мы, ждали, замерзли. Я говорю:-- ну его, говорю, къ чорту! лучше въ другой разъ.-- А Ѳедька не захотѣлъ: что, гритъ, откладывать; потомъ собирай васъ... А оно по-моему и вышло, что не стоило тогда... Та-акъ жалко!... Я было, когда изловили насъ, не хотѣлъ признаваться, а потомъ думаю: все равно,-- взялъ, да разсказалъ, а меня, вишь, въ каторгу за это,-- развелъ онъ въ недоумѣньи руками.

Я гляжу въ его спокойное лицо, слушаю его безхитростный разсказъ и кажется мнѣ, что если я начну объяснять ему ужасъ его поступка,-- онъ меня совершенно искренно не пойметъ, хотя, въ то же время, я ясно вижу, что предо мной не идіотъ, не звѣрь, а обыкновенный, по-своему вполнѣ благоразумный человѣкъ.

-- А дальше-то что же?

-- Дальше-то?-- переспрашиваетъ онъ,-- ничего. Дошелъ до каторги, годъ шелъ, ну, годъ тамъ пробылъ, да потомъ, вотъ, какъ отписала мнѣ баба, что не можетъ ко мнѣ прійти, я подговорилъ Шабалина и Архипова назадъ воротиться. Такъ мнѣ скучно стало по бабѣ, да ребятишкамъ, что, просто, сказать нельзя, не могъ усидѣть тамъ.

-- А Архиповъ и Шабалинъ тоже за этимъ же шли?

-- Они-то для компаніи больше, потому у, нихъ бабы хоть и пооставались тутъ, да имъ, вишь, ничего это было, а я вотъ не могъ. Покуда ждалъ ее тамъ, что вотъ-вотъ придетъ,-- ничего было, спокойно; работалъ, какъ всѣ, да вообче все... А какъ написала, что не придетъ, я такъ заскучалъ, такъ заскучалъ, что и отъ работы отбило. Стали меня наказывать, стегали, били, въ темную сажали, а не помогло, вишь; и хочу работать, а не могу; стоятъ вотъ ребятишки предъ глазами и шабашъ, скучно... Ну, а какъ порѣшилъ назадъ пойти, мнѣ зновъ легче стало, работать началъ; меня и не наказывали уже больше. Потомъ мы ушли... Закурить можно?-- попросилъ онъ разрѣшеніе и, задымивъ папироской, опять заговорилъ:

-- А дорога, слышь, страсть, какая тяжелая! Туда-то, по партіи, хорошо было идти, а назадъ куда труднѣе, совсѣмъ даже плохо. Да и долго же, я тебѣ скажу: два года надо, меньше никакъ нельзя,-- далеко шибко. И то мы еще скоро шли, а ежели съ прохладцой, безъ дѣла, значитъ, вотъ, какъ бродяжня идетъ, такъ и всѣ три. Мы было не вѣрили, когда бродяжки сказывали тамъ, что такъ долго, а оно и правдой оказалось. Обходомъ все надо, а все пѣхтурой, а все рѣки... У насъ Шабалинъ-то, знаешь, потонулъ?-- вопросительно посмотрѣлъ онъ вдругъ на меня.

-- Какъ?

-- Въ рѣкѣ. Дороги мы не знали, шли все по солнцу, какъ бродяги шли, и подошли къ рѣкѣ... Вотъ забылъ, какъ прозывается, Архиповъ помнитъ, я потомъ спрошу, скажу тебѣ... Ну, а половодье. Соорудили мы плотикъ,-- безпремѣнно переплыть надо было,-- и поплыли. Мы съ Архиповымъ въ лопашные {На веслахъ.}, Шабалинъ у правила стоялъ. Отступился онъ, что ли, Богъ его знаетъ, сорвался. Два раза вынырнулъ, что-то крикнулъ намъ, мы не разслышали,-- отнесло насъ,-- да и тово... Царство ему небесное, хорошій былъ человѣкъ, товарищъ настоящій.

Онъ началъ медленно креститься, а цѣпи на его рукахъ тихо и жалобно звенѣли.

-- Пошли мы потомъ съ Архиповымъ одни уже. Лѣтомъ хорошо шли, зимою плохо. Архиповъ уже и пожалѣлъ, что пошелъ,-- трудно ему было что-то. Мнѣ ничего, а ему трудно... Не хотѣлъ только меня бросать, а то бы бродяжить пошелъ. Оно, знаешь, легче бродяжить, чѣмъ такъ-то идти, торопиться, а мы шибко торопились. Въ одномъ мѣстѣ чуть не изловили было. Обчистили мы старика одного, по дорогѣ намъ попался, а онъ, слышь, старый чортъ, деревню на насъ поднялъ, облаву устроилъ. Мы на утекъ въ лѣсъ, густой такой, хорошій, ушли. Паренекъ одинъ молоденькій догналъ было, легкій видно бѣгать, поймалъ меня, да я его стяжкомъ {Дубина.} по головѣ какъ вдарилъ, ну, онъ тово... отпустилъ, потому упалъ... Ушли, а опосля тово уже до самаго мѣста благополучно дошли. Тутъ Архиповъ въ свою сторону пошелъ, мы съ нимъ сусѣди, его деревня отъ моей въ трехъ верстахъ только,-- а я въ свою. Жалко, слышь, мнѣ было разставаться съ нимъ; онъ вѣдь хотѣлъ бродяжить пойти, ну, я думалъ, что не увижу его больше, анъ вотъ и свидѣлся здѣсь, въ острогѣ. Теперь хорошо.

-- Что хорошо?

-- Опять вмѣстѣ пойдемъ. Онъ уже бродяжить раздумалъ, отговорилъ я его, послушался онъ меня. Возьмемъ теперь бабъ своихъ туда, да и заживемъ по-людски. Только намъ и надо будетъ, чтобы прійти деревни свои спалить, а потомъ уже съ каторги не пойдемъ никуда...

-- Какія деревни спалить? Что вы говорите?-- не понялъ я сразу.

-- Наши деревни, гдѣ мы жили... Да и то еще не знаемъ, можетъ, товарищи гдѣ неподалеку будутъ, такъ попросимъ, чтобы спалили, тогда намъ и ходить незачѣмъ будетъ...

-- Что? Какъ? Какъ это можно?-- крикнулъ я въ испугѣ.

-- А имъ какъ можно было ловить насъ?-- задвигался онъ всѣмъ корпусомъ и сдѣлалъ движеніе подбочениться, но цѣпи не допустили.-- Ишь! обрадовались, что сорокъ на одного! А что мы имъ такого сдѣлали, за что они насъ ловить стали?... Да еще мнѣ и съ бабой не дали повидаться, сразу скрутили... У-у-ухъ!...

Я молчалъ, подавленный. Предо мною былъ не тотъ человѣкъ, который разсказывалъ о себѣ невѣроятныя вещи, поражая ужасомъ и удивленіемъ; предо мною, сжавъ кулаки и сверкая глазами, стоялъ звѣрь, въ которомъ человѣческаго только и было, что форма.

Тюрьма -- гнѣздо ненависти и злобы, но, наблюдая самыя крайнія проявленія этой ненависти, слушая самыя страшныя угрозы, посылаемыя обиженными по адресу своихъ обидчиковъ, мнѣ потомъ уже, когда я ознакомился съ тюрьмой, всегда казалось, что угрозы страшны только въ тюрьмѣ; что на волѣ прояснится затемненный злобой умъ, размягчится ожесточенное сердце, вообще вступитъ въ свои права человѣкъ и оттѣснитъ арестанта. Припоминая же фигуру и лицо Боброва, я и теперь не могу отрѣшиться отъ мелькнувшей тогда мысли, что еслибъ ему дали возможность уйти изъ тюрьмы, онъ, первымъ дѣломъ, пошелъ бы "палить свою деревню", а еслибы при этомъ еще удалось спалить и обитателей деревни,-- онъ былъ бы несказанно радъ этому. Припоминаю я также, что за все время нашей бесѣды "бѣглокаторжный" ни разу не обругался скверно. Въ тюрьмѣ, гдѣ изъ трехъ словъ одно непремѣнно "скверное",-- обыкновенная рѣчь, не приправленная ругательствами, несомнѣнное исключеніе, тѣмъ болѣе, когда рѣчь задѣваетъ, очевидно, самое больное мѣсто.

Помолчавъ немного, бѣглокаторжный, посмотрѣвъ нѣсколько разъ на меня, опять заговорилъ:

-- У насъ въ дорогѣ фамиліи-то чужія были: я Чирковымъ сказался, Архиповъ -- Пименовымъ; такъ всю дорогу. А какъ въ свою деревню пришли, тутъ уже и не надо стало, потому малые ребята и тѣ знали. Увидалименя, шумъ подняли: Бобровъ пришелъ! Бобровъ пришелъ!... А тутъ, на грѣхъ, старшина спрашиваетъ: что такое?... Ему, этто, толкомъ говорятъ: Бобровъ, молъ, съ каторги воротился. Онъ и закричалъ: взять, говоритъ, его, потому онъ бѣглый... Узналъ какъ-то, вишь... Я убѣгъ. Ну, мнѣ надо было обождать малость, а я не обождалъ, пошелъ опять, только уже ночью...

-- Такъ вы, значитъ, первый-то разъ открыто, днемъ зашли?

-- Не то, чтобы днемъ,-- на разсвѣтѣ. И, вишь, нарочно такъ, хотѣлъ бабу попросить стопить баньку, попариться днемъ-то... Два года вѣдь въ банѣ не былъ, съ самой каторги. Всю дорогу все думалъ, какъ приду, первымъ дѣломъ въ банькѣ попарюсь, да такъ и не удалось тогда... Ну, я, значитъ, поопасился апосля того днемъ-то идти, пошелъ ночью. А старшина, слышь, хитрый былъ; взялъ, да коло дома моего караулъ поставилъ, ровно зналъ, что зновъ приду... Я было опять бѣжать, а у нихъ уже и кони припасены были, сцапали. Признавайся, кричитъ старшина,-- бѣжалъ ты съ каторги?-- Да тебѣ, говорю, что? Не къ тебѣ я пришелъ, за своимъ собственнымъ... Пусти, говорятъ!... А онъ не послушался, не пустилъ; заперли меня, караулъ поставили и бабу не допущали. Приходила она, просилась повидаться со мной, а ее не допущали. Выла она крѣпко, я слыхалъ, а не могъ ей гукнуть, потому какъ пристрѣлили меня, такъ лежалъ я больной...

-- Гдѣ пристрѣлили? Кто васъ пристрѣлилъ?-- прервалъ я его.

-- Онъ же все, старшина. Какъ повалили меня, онъ, разбойникъ, ружье приставилъ вотъ тутъ и выстрѣлилъ. Кабы немного пониже взялъ, такъ тово... а у него ружье поскользнулось, пуля скользомъ прошла, не угодила въ самое сердце, а то бы жизни рѣшился. Вотъ.

Онъ своими закованными руками наглядно демонстрировалъ предо мной, какъ ему приставляли къ груди ружье, какъ оно поскользнулось и какъ пуля прошла скользомъ, а въ заключеніе быстро развязалъ воротъ рубахи, обнажилъ грудь и указалъ на маленькій, свѣже зажившій рубецъ на лѣвой сторонѣ груди. Дѣйствительно, чуть-чуть пониже и пуля угодила бы въ "самое сердце".

Я не зналъ, что сказать, а онъ стоялъ предо мной съ обнаженною грудью, какъ бы выжидая чего-то.

-- Ну, что скажешь?-- спросилъ онъ послѣ минутнаго молчанія и принялся завязывать воротъ рубахи.-- Вотъ, вѣдь, разбойникъ какой! А за что, спроси? Совсѣмъ я не къ нему пришелъ, по своему дѣлу, а онъ вотъ что сдѣлалъ: безъ малаго жизни человѣка рѣшилъ. Вотъ, вѣдь, какой!-- повторилъ онъ и съ видомъ, полнымъ недоумѣнія, пожалъ плечами.

Я такъ увлекся разговоромъ, что и не замѣтилъ, какъ и когда вошелъ ко мнѣ въ камеру другой арестантъ, такъ же, какъ и Бобровъ, закованный по рукамъ и ногамъ.

-- А вотъ этотъ и есть Архиповъ,-- отрекомендовалъ мнѣ вошедшаго Бобровъ.-- Его также старшина изловилъ. Меня, какъ сцапалъ, сейчасъ и въ его деревню кинулся, поймалъ. Приводятъ меня, а этотъ уже тутъ. Я такъ обрадовался... Ахъ!

Онъ первый разъ за всю бесѣду скверно обругался, лицо его расплылось въ широчайшую добродушную улыбку, выражая собою полное довольство.

Архиповъ молчалъ, онъ тревожно бѣгалъ по камерѣ своими узенькими, продолговатыми глазами, не разъ останавливая ихъ на мнѣ.

-- Теперь зновъ вмѣстѣ; и оттуда шли, и туда,-- продолжалъ Бобровъ.-- Насъ одинако и осудили на восемнадцать лѣтъ, а плетей намъ не будетъ. Уже смотрѣлъ насъ дохтуръ и написалъ, что нельзя намъ плетей, потому у него, вишь ты, болѣзнь какая-то, а меня за то, что стрѣляный. Хорошо это, шибко хорошо, потому больно это плети -- страсть! Меня уже стегали тамъ, вотъ какъ работать не могъ, такъ знаю: шибко больно. Поди, старшина зналъ бы, такъ и стрѣлять бы не сталъ, го-го!-- пошутилъ онъ и обратился къ все еще молчавшему Архипову, указывая на меня.-- Онъ письменный. Прошу его, чтобъ онъ пособилъ намъ бабъ нашихъ съ ребятишками туда добыть; ну, онъ обѣщается; говоритъ, пособитъ.

Я съ удивленіемъ слушалъ его, такъ какъ даже похожаго на такое обѣщаніе я не давалъ.

-- Ты насчетъ старшины...-- толкая товарища въ бокъ, коротко выговорилъ Архиповъ.

-- И-ихъ, смотри! Чуть было не забылъ, вотъ штука!-- въ испугѣ сказалъ Бобровъ и обратился ко мнѣ: -- Слышь, какъ по твоему, можно человѣка убивать?

Я оторопѣло смотрѣлъ на него, не понимая, что подобный вопросъ можетъ означать въ устахъ убійцы.

-- Ну, что молчишь? Говори, какъ ежели взять безвиннаго человѣка, да такъ, ни за что, убить? Вѣдь нельзя... каторга вѣдь за это?-- предупредилъ онъ мой отвѣтъ.

-- Ну, да, конечно. Вѣдь вы сами были осуж...

-- Да ты не про насъ! Про насъ что, про насъ нечего,-- нетерпѣливо перебилъ онъ меня.-- Такъ нельзя, говоришь? Такъ, слышь, не можешь ли сдѣлать, чтобы старшину нашего сослали въ каторгу?

-- Какъ? Что?-- удивился я.

-- Онъ же вотъ стрѣлялъ въ меня, хотѣлъ убить,-- убѣждалъ меня Бобровъ дальше, опять принимаясь разстегивать воротъ рубахи.-- А за что? Совсѣмъ безвинно. Что не убилъ, такъ это уже Господь не далъ, а онъ вѣдь убить хотѣлъ, значитъ его можно въ каторгу, какъ ты думаешь?

-- Да зачѣмъ это вамъ?-- вырвалось у меня.

-- Чтобы не ворочаться...-- началъ было Архиповъ, но Бобровъ поспѣшно перебилъ его:

-- А зачѣмъ онъ насъ ловилъ? Что мы ему сдѣлали? Надо намъ безпремѣнно съ нимъ сквитаться за это, а ворочаться для одного этого не Стоитъ. Деревни-то, можетъ, и безъ насъ подпалятъ, а съ нимъ возни много, пожалуй, не захотятъ товарищи, а простить ему никакъ не можемъ... Нѣтъ, слышь, ты сдѣлай, ей-Богу! Хоть не надолго, хоть на годъ; намъ бы онъ только попался туда, чтобы разсчитаться... У-ухъ! Кишки бы вымотали!

Предо мною, наводя на меня ужасъ, опять стоялъ звѣрь. Дрожь охватила меня отъ одной мысли, какъ "разсчитался" бы этотъ звѣрь со своимъ врагомъ старшиной, еслибъ онъ какъ-нибудь попался въ его руки.

-- Сдѣлай, слышь, право!-- постепенно успокоиваясь, заговорилъ опять Бобровъ.-- Мы тебѣ отблагодаримъ. Вотъ какъ бабъ нашихъ приведутъ сюды, у насъ деньги будутъ,-- онѣ тамъ распродадутъ все,-- тогда мы тебѣ отблагодаримъ... А главное -- ты все-таки насчетъ бабъ и ребятишекъ похлопочи, чтобы скорѣе. Похлопочешь?

Я молчалъ. На первую просьбу я не могъ ничего отвѣтить, на вторую -- не зналъ, что. Мнѣ не были знакомы формы и обряды, какими сопровождается процессъ слѣдованія женъ за мужьями.

-- Ты что-жъ молчишь?-- тревожно спросилъ Бобровъ

-- Право, не знаю...-- началъ было я.

-- Нѣтъ, я теперь, значитъ, не о старшинѣ,-- чортъ съ нимъ, съ старшиной! Я насчетъ бабы съ ребятишками,-- мигая глазами, еще тревожнѣе пояснилъ онъ.

Я все-таки не зналъ, что отвѣтить, но онъ, очевидно, принялъ мое молчаніе, какъ дурной знакъ.

-- Слышь! Ты что же это, а?-- крикнулъ онъ, приблизившись ко мнѣ.-- Нѣтъ, ты тово... ради Христа, постарайся!... Ты вѣдь письменный, знаешь какъ... Мы тебѣ заплатимъ; вотъ крестъ, заплатимъ... Сдѣлай! Ты вотъ съ бариномъ, должно, хорошъ,-- его попроси. Слышь! Ради Христа! Подумай:вѣдь два года!... далеко... Какъ же это?... Сдѣлай, ради Христа! Хошь, въ ноги вотъ поклонюсь...

Онъ вдругъ грохнулся на колѣни, съ мольбою протягивая ко мнѣ закованныя руки. Болѣзненная судорога искривила его лицо, глаза со смертельной тоской ловили мой взглядъ, а у меня пошли черные круги предъ глазами, камера завертѣлась, я былъ близокъ къ обмороку...

-- Послѣ... потомъ...-- задыхаясь, прошепталъ я, падая на табуретъ и какъ въ туманѣ слѣдя, какъ Бобровъ, толкая впереди себя Архипова, медленно шелъ къ дверямъ, не спуская съ меня молящихъ глазъ.


## IV. Горбуновъ.


Самый тихій моментъ тюремнаго дня, это -- промежутокъ времени между вечернимъ чаемъ и повѣркой, послѣ которой камера запирается до слѣдующаго утра. Дневной шумъ, сутолока, драки, ругань смѣняются какимъ-то глухимъ жужжаньемъ, не нарушаемымъ ни однимъ рѣзкимъ крикомъ или выраженьемъ. Арестанты разбиваются на группы и мирно бесѣдуютъ. Порой послышится громкій смѣхъ, крѣпкое слово, но смѣхъ искренній, добрый какой-то и слово говорится не по чьему-либо адресу, а такъ, для красы, почему и звучитъ оно безобидно, не нарушая общую мирную гармонію. Если же изъ какого-либо угла вдругъ донесется крупный споръ или очень шумное проявленіе веселья,-- арестанты начинаютъ шикать и удерживать спорящихъ или не въ мѣру веселыхъ товарищей, а послѣдніе умолкаютъ безъ спора и обычнаго: "не въ свое дѣло не суйся". Видимо, самимъ арестантамъ дорого это полчаса тихаго и мирнаго настроенія и они спѣшатъ пользоваться имъ.

Я особенно любилъ посѣщать общую камеру именно въ это время. Обыкновенно мой приходъ обращалъ на себя вниманіе: меня окружали, кто просилъ написать прошеніе или письмо, кто обращался за совѣтомъ; большинство же любопытствовало, что въ газетахъ пишутъ и не слыхать ли что "про манихвестъ", вечеромъ же никто ни о чемъ не просилъ и не разспрашивалъ. Подойду, бывало, къ какой-нибудь группѣ, на меня молча посмотрятъ смѣющимися или серьезно-задумчивыми,-- смотря по тону разговора,-- глазами, и только чуть-чуть разступятся, чтобы дать мѣсто возлѣ себя. Одинъ арестантикъ подошелъ было разъ съ какимъ-то вопросомъ, но его моментально остановили.

-- Что тебѣ, дня мало?... Не лѣзь!... Успѣешь завтра...-- раздались восклицанія, и арестантикъ отошелъ.

Поднимаясь однажды въ такое-то время въ камеру, я услыхалъ злобный, грубый голосъ, сыпавшій отборныя ругательства и угрозы. Такое рѣзкое нарушеніе установившихся традицій меня удивило; я прибавилъ шагу, но на площадкѣ столкнулся съ Горбуновымъ и невольно посторонился пропустить его мимо себя. Никогда я такимъ Горбунова не видалъ. Ни при какихъ обстоятельствахъ не измѣнявшееся, блѣдное, всегда равнодушное лицо его было залито яркимъ румянцемъ; глаза горѣли дикимъ огнемъ, вся фигура поражала энергіей и силой, рѣдко встрѣчаемыми у такихъ стариковъ и до этого случая не виданными мною и у Горбунова. Должно быть, не меня одного поразила эта перемѣна,-- масса арестантовъ высыпала на площадку и съ такимъ же, какъ и я, удивленіемъ смотрѣла вслѣдъ удалявшемуся старику; а изъ камеры продолжалъ доноситься знакомый голосъ Тимки Губатаго съ ругательствами и угрозами.

-- Что случилось?-- спросилъ я, наконецъ, окружающихъ.

-- Горбуновъ Тимку побилъ,-- отвѣтило нѣсколько человѣкъ.

-- Горбуновъ Тимку побилъ?...-- машинально повторилъ я, пораженный.

-- Ну, да... За Моньку... Намъ велѣлъ бить, а самъ ротъ закрывалъ... Говоритъ, что это только цвѣточки...-- разомъ говорили арестанты.

-- Да за что?

-- За Моньку, говорятъ тебѣ...

-- На повѣрку готовсь!...-- донесся снизу громовой крикъ надзирателя. Арестанты разбѣжались по камерамъ; я тоже поспѣшилъ уйти, не узнавъ подробностей.


-----


Горбуновъ заинтересовалъ меня съ первой же встрѣчи съ нимъ; но всѣ мои попытки какъ-нибудь затянуть его въ разговоръ успѣха не имѣли и кромѣ односложныхъ: да, нѣтъ, не знаю,-- я отъ него не слыхалъ ни слова; самъ онъ также никогда ко мнѣ не обращался, ни о чемъ не просилъ. Между тѣмъ, вниманіе онъ обращалъ на себя невольно, рѣзко выдѣляясь среди однообразной массы арестантовъ, которыхъ начинаешь различать только послѣ болѣе или менѣе близкаго знакомства съ ними, до того они одинаковыми костюмами, истощенными лицами и порывистыми движеніями похожи другъ на друга. Высокій, прямой, съ длинною сѣдою бородой, всегда правильно расчесанной, горбуновъ, одѣтый, какъ и всѣ арестанты, выдѣлялся замѣчательно тонкими чертами лица и величавымъ спокойствіемъ движеній и походки. Спокойствіе его было прямо поразительное. Все радовавшее, печалившее, волновавшее всѣхъ арестантовъ -- Горбунова нисколько не интересовало; ко всѣмъ тюремнымъ дѣламъ, совершающимся вокругъ него, онъ относился одинаково спокойно-равнодушно. Въ монотонной, до тошноты скучной, острожной жизни новичокъ составляетъ цѣлое событіе. Новичка обступаютъ, разспрашиваютъ, жадно прислушиваются къ сообщаемому имъ; объясняютъ, восхищаются или поражаются удачнымъ или звѣрскимъ преступленіемъ,-- одинъ Горбуновъ сидитъ или стоитъ въ сторонѣ, не обнаруживая ни любопытства, ни удивленія. То же самое спокойно-равнодушное отношеніе проявлялъ Горбуновъ и къ экзекуціямъ, которымъ время отъ времени подвергали арестанты своихъ провинившихся чѣмъ-либо товарищей. Какъ бы ни былъ низокъ, съ арестантской точки зрѣнія, поступокъ,-- Горбуновъ не обнаруживалъ ни гнѣва, ни досады, но зато, какъ бы жестоко ни наказывали провинившихся,-- онъ не показывалъ и тѣни участія къ нимъ. Все, что дѣлалось въ тюрьмѣ, какъ будто проходило мимо Горбунова, ничѣмъ и никакъ не задѣвая его. Кому-либо другому такая обособленность отъ всего окружающаго, такое равнодушіе къ нему -- не прошло бы даромъ; арестанты не простили бы подобное обидное игнорированіе и ихъ самихъ, и ихъ интересовъ; жестоко преслѣдовали дерзкаго и "гордеца". Горбунову же не только прощалось, но, наоборотъ, отчужденіе это какъ бы еще болѣе поднимало его въ глазахъ арестантовъ, и они относились къ нему съ какимъ-то боязливымъ уваженіемъ. Послѣднему не мало способствовало еще и то, что многіе нуждались въ указаніяхъ и совѣтахъ Горбунова.

Тридцать лѣтъ безпрерывной, богатой и лишеніями и приключеніями бродяжеской жизни,-- сдѣлали Горбунова тюремнымъ аристократомъ высшаго разряда. Онъ исходилъ всю Сибирь вдоль и поперекъ, зналъ ее прекрасно, въ особенности тѣ условія, какими обставлена жизнь каторжанъ и поселенцевъ. Эти-то преступники обыкновенно и просили Горбунова разсказать, что ожидаетъ ихъ и вообще "какъ тамъ". Такимъ просителямъ Горбуновъ рѣдко отказывалъ; мелькомъ оглянется и начнетъ говорить безъ прикрасъ и лишнихъ словъ, выбирая изъ громаднаго запаса своихъ наблюденій самое существенное и дѣйствительно необходимое.

-- Горбуновъ говоритъ!-- вдругъ пронесется по камерѣ возбужденный шепотъ.

Моментально воцаряется мертвая тишина, все бѣжитъ къ группѣ, образовавшейся вокругъ Горбунова, и жадно слушаетъ его повѣствованія. Манера говорить у него тоже особенная: тихая, монотонная, какъ старыя няни сказки разсказываютъ, и никогда не повторяясь.

-- Постой, постой, Горбуновъ! Тоись, какъ это?-- перебьютъ его.

Если перебиваетъ такъ себѣ любопытствующій, Горбуновъ даже не отвѣтитъ, только посмотритъ; если же дѣйствительно интересующійся нуждается въ указаніяхъ и свѣдѣніяхъ, то Горбуновъ равнодушно говоритъ:

-- У самого голова есть.

-- Да я не разслышалъ.

-- Глухому попъ двѣ обѣдни не служитъ,-- отвѣтитъ Горбуновъ и прежнимъ тономъ продолжаетъ объяснять и разсказывать такія вещи, что у слушателей мурашки по тѣлу забѣгаютъ.

-- А если бродяжить пойтить?-- скажетъ иной, напуганный жестокою участью, ожидающей его "тамъ".

Не повышая и не понижая голоса, ничего не совѣтуя, Горбуновъ переходитъ къ судьбѣ бродягъ. Онъ нарисуетъ такую картину, полную лишеній, опасностей и горя жизни, что слушатель блѣднѣетъ, какъ смерть, и отходитъ удрученный, подавленный; а Горбуновъ, какъ будто ничего не произошло, остается на своемъ мѣстѣ и такъ же спокойно его лицо, такъ же ясны его, не по лѣтамъ живые глаза, какъ спокойны и ясны были они до начала разговора. Въ такіе моменты даже привыкшіе уже къ нему и его обращенію арестанты дивятся ему, а если случится, что онъ на это время выйдетъ изъ камеры, то и впечатлѣніями дѣлятся.

-- Эхъ! И дока же!-- раздается чей-нибудь восхищенный возгласъ.

-- Н-да! Повидалъ кое-что...-- послѣдуетъ меланхолическій отвѣтъ.

-- То ли онъ еще знаетъ! Только разсказывать, какъ другіе, не охотникъ.

-- А кому разсказывать,-- намъ что ли?... Какая же мы ему компанія!... Горбуновъ вѣдь онъ...

И на этотъ отвѣтъ возраженій не дѣлается.

-- Да неужто, ребята, онъ все это самъ?-- любопытствуетъ другой арестантъ.

-- Что самъ?

-- Да вотъ, что разсказываетъ, быдто съ нимъ все это было!

-- А то какъ же?...

-- Что-жъ это онъ такъ чудно разсказываетъ, точно псалтирь читаетъ.

-- Ну, братъ, это можетъ тебѣ въ диковинку, а ему ничего!

-- Пошляйся-ка и ты тридцать-то годовъ по лѣсамъ, да по острогамъ, небось, тоже попривыкнешь, да и одичаешь также.

-- А ужъ одича-алъ!... Надо бы больше, да некуда.

На этомъ, обыкновенно, всѣ разговоры о Горбуновѣ кончались. Онъ давалъ небольшую, слишкомъ однообразную пищу для судачанья и о немъ говорили хотя часто, но мало и все въ одномъ духѣ: о богатыхъ знаніяхъ и степени одичалости его. Нельзя сказать, чтобы эти короткіе разговоры удовлетворяли арестантовъ -- не разъ просили они меня поговорить съ нимъ "потолковать, а мы послушаемъ", но и я, послѣ двухъ-трехъ неудачныхъ попытокъ разговориться, оставилъ его въ покоѣ.

Какъ-то утромъ я въ тюремной конторѣ углубился въ разборъ старыхъ дѣлъ и вздрогнулъ отъ неожиданности, услыхавъ позади себя голосъ неслышно вошедшаго Горбунова:

-- На счетъ Моньки не можете ли что сказать мнѣ?

Онъ не назвалъ меня по имени, не прибавилъ, какъ другіе "господинъ", прямо съ вопроса и началъ.

-- Какого Моньки?

-- Что съ Тимоѳеемъ Пановымъ на поселеніе идетъ.

-- Что же вамъ сказать?-- не понималъ я.

-- Какъ тамъ въ бумагахъ сказано -- за что?

-- Но вѣдь вы, вѣроятно, знаете, что они оба за грабежъ?

-- Это Тимоѳей говоритъ, а мнѣ бы хотѣлось, какъ въ бумагахъ... Сдѣлайте милость!...

Все время онъ говорилъ смотря въ полъ, при послѣднихъ словахъ взглянулъ на меня, и мнѣ показалось, что глаза его выражаютъ необычную имъ тревогу. Я исполнилъ его просьбу, посмотрѣлъ "въ бумагахъ", тамъ было "сказано" кратко: Тимоѳей и Артамонъ Пановы ссылаются на поселеніе за вооруженный грабежъ, учиненный по взаимному между собою соглашенію, въ чемъ Тимоѳей чистосердечно признался.

-- А Монька что показалъ?-- спросилъ Горбуновъ, когда я ему прочиталъ бумагу.

-- Монька тоже сознался, но добавилъ, что сдѣлалъ это по приказанію дяди.

-- Почему же Тимоѳею больше повѣрили?

На это "бумаги" отвѣта не давали.

-- А годовъ Монькѣ сколько показано?-- спросилъ онъ опять.

-- Шестнадцать.

-- А ему еще и пятнадцати нѣтъ,-- какъ бы про себя прошепталъ Горбуновъ и прибавилъ:

-- Ежели пожаловаться, то какъ?

Я объяснилъ и высказалъ догадку, что жалоба не поможетъ.

-- Не поможетъ?

-- Сомнѣваюсь. Главное, что хлопотать-то за него некому.

-- Такъ... Некому...-- опять какъ бы про себя прошепталъ Горбуновъ.-- Спасибо вамъ,-- тихо сказалъ онъ и быстро вышелъ.

Это неожиданное посѣщеніе человѣка, до сихъ поръ избѣгавшаго меня, странный разговоръ, не менѣе странная тревога, обнаруженная всегда невозмутимымъ Горбуновымъ, заинтересовали меня. Оказалось слѣдующее:

Въ тюрьму недавно были приведены два арестанта, Тимоѳей и Артамонъ,-- они же Тимка и Монька Пановы. Новичковъ, какъ водится, окружили, начался допросъ, на который отвѣтъ держалъ Тимка, здоровый мужикъ, съ безпокойно бѣгающими глазами, уже разъ, хоть и не надолго, побывавшій въ тюрьмѣ. По его словамъ выходило, что попалъ онъ совсѣмъ "понапрасно", ибо топора съ нимъ не было, замковъ онъ не ломалъ, вещей не кралъ, вообще пострадалъ невинно. Арестанты, улыбаясь, слушали его путаную рѣчь и, когда онъ кончилъ, кто-то насмѣшливо резюмировалъ ее такъ:

-- Ишь, варнаки! Безвиннаго человѣка да на поселеніе...

Вслѣдъ за этими словами на Тимку было наброшено одѣяло и его "рукоположили", т.-е. легонько помяли. Били не долго, исполняя, такъ сказать, обязанность, и когда отпущенный Тимка, сорвавъ съ себя одѣяло, оторопѣло оглядѣлъ всѣхъ, раздался дружный и веселый смѣхъ.

-- А ты, шпана, тоже понапрасну, значитъ?-- смѣясь, обратился къ Монькѣ одинъ арестантъ.

Монька еще совсѣмъ мальчикъ. Блѣдное, добродушное лицо, русые волосы и испуганно-недоумѣвающіе голубые глаза. Онъ сильно перепугался. Мрачное зданіе тюрьмы, часовые съ ружьями, переодѣванье, шутки надзирателей и, наконецъ, эта дикая расправа съ дядей Тимоѳеемъ окончательно ошеломили его. Ему еще страшнѣе сдѣлалось отъ веселаго смѣха арестантовъ, и на обращенный къ нему вопросъ онъ, ничего не отвѣчая, только боязливо отодвинулся.

-- Ты не отодвигайся, а сказывай!-- продолжалъ арестантъ, намѣреваясь взять его за ухо.

Монька съ ужасомъ посмотрѣлъ на протянутую руку, проворно отскочилъ и очутился возлѣ Горбунова, стоявшаго у окна. Горбуновъ все время, пока продолжался допросъ Тимки, въ безстрастной позѣ стоялъ, облокотившись на подоконникъ. Позу эту онъ не изтѣнилъ и тогда когда "рукополагали" Тимку, и только немного повернулся въ сторону Моньки, когда ареотанты приступили къ нему.

Съ удивленіемъ посмотрѣвъ на очутившагося рядомъ съ нимъ мальчика, Горбуновъ сдѣлалъ движеніе отойти, но Монька, схвативъ его за руку, прижался къ нему и дрожащимъ голосомъ прошепталъ:

-- Ой, дѣдушка!...

Раздавшійся кругомъ хохотъ не далъ арестантамъ замѣтить, какъ широко раскрылись глаза Горбунова и какъ онъ, очевидно, безотчетно, сжалъ руку мальчика.

-- Хо, хо, хо! Ишь родню нашелъ!... Онъ-те покажетъ -- дѣдушка!... Онъ-те не только оттрепитъ, а и совсѣмъ ухо оторветъ!-- гремѣло кругомъ.

Монька пугливо посмотрѣлъ на Горбунова, но, должно быть, въ тревожно устремленныхъ на него глазахъ старика мальчикъ не нашелъ ничего страшнаго и еще довѣрчивѣе прижался къ нему.

-- Ого-го! Смотри, ребята! Горбуновъ и въ самомъ дѣлѣ въ дѣдушки записался -- заступается!-- удивленно крикнулъ какой-то арестантъ, когда Горбуновъ молча и спокойно отвелъ его руку, тянувшуюся все-таки за Монькой.

-- Нельзя, нельзя, Горбуновъ! Надо же его въ арестанты произвести, а то и не узнаетъ, что за острогъ!...

-- Узнаетъ...

Несмотря на тихій голосъ, тонъ, какимъ было сказано это -- "узнаетъ", поразительно подѣйствовалъ на арестантовъ. Смѣхъ оборвался, лица сдѣлались серьезными и только одинъ легкомысленный, молоденькій арестантикъ не удержался.

-- Ишь, трусишка, спрятался!-- сказалъ онъ, задорно оглядывая Моньку.

-- Ты-то по началу храбрѣе былъ? А вѣдь вонъ какая... дылда,-- презрительно процѣдилъ Горбуновъ.

Фигура арестантика была, дѣйствительно, длинная, несуразная, кличка понравилась, арестанты, сразу забывъ о Монькѣ, принялись дразнить задорнаго товарища. Тотъ обозлился и кинулся было къ Монькѣ.

-- Брось, Ларька! Что въ самъ дѣлѣ присталъ къ мальцу?... Ровня онъ тебѣ, что ли?-- раздались серьезно предостерегающіе крики.

Ларька обругался и отошелъ, а арестанты, окруживъ Моньку, уже серьезно начали разспрашивать его, но отъ перепуганнаго "мальца" трудно было добиться толку. Онъ молчалъ, безпокойно вертѣлся во всѣ стороны и всего болѣе обращалъ вниманія на одиноко сидѣвшаго на нарахъ дядю Тимоѳея.

-- Да ты не бойся, говори, мы тебѣ ничего не сдѣлаемъ,-- увѣряли арестанты.

Но Монька все-таки ничего не говорилъ и, поднимаясь на цыпочки, тоскливо высматривалъ Горбунова, незамѣтно удалившагося отъ него.

-- Ха, ха, ха! Смотри, ребята, это онъ дѣдушку своего ищетъ!-- посыпались шутки, смѣхъ, и когда въ дверяхъ появился Горбуновъ, ему крикнули:

-- Эй, Горбуновъ! Иди скорѣй, богоданный мнучекъ скучаитъ... Ишь, глазами какъ мышенокъ водитъ, ищетъ...

Горбуновъ съ чайникомъ въ рукахъ и кускомъ чернаго хлѣба подъ мышкой, не отвѣчая и ни на кого не глядя, прошелъ къ нарамъ, приготовилъ все нужное для чаепитія и кивнулъ головою Монькѣ. Тотъ отодвинулся было отъ окна, возлѣ котораго стоялъ, но такъ нерѣшительно, что Горбуновъ, все также молча, подошелъ къ нему, взялъ за руку, привелъ къ нарамъ, усадилъ возлѣ чайника и подалъ ему чашку горячаго чаю.

Опять смѣхъ арестантовъ оборвался, опять лица сдѣлались серьезно-задумчивыми; всѣ съ нескрываемымъ изумленіемъ смотрѣли на Горбунова и лишь одинъ чей-то голосъ тихо прошепталъ:

-- Правильно!...

Этотъ день какъ-то сразу вышибъ Горбунова изъ его колеи. Попрежнему спокойный и равнодушный ко всему, что касалось всѣхъ арестантовъ, онъ съ какимъ-то напряженнымъ вниманіемъ наблюдалъ за Монькой, слѣдя за каждымъ его шагомъ и движеніемъ, а въ нужныхъ случаяхъ являясь ему на помощь. Монька первое время почти не отходилъ отъ Горбунова, хотя послѣдній и съ нимъ разговаривалъ не больше, чѣмъ съ другими. Но затѣмъ, по мѣрѣ ознакомленія съ тюрьмой, мальчикъ сталъ отдаляться, увлекаясь обществомъ другихъ, болѣе общительныхъ товарищей, а къ помощи старика прибѣгалъ только въ тѣхъ случаяхъ, когда приходилось спасаться отъ дяди. Хотя и крайне удивленные этимъ обстоятельствомъ, арестанты, тѣмъ не менѣе, поняли, что Горбуновъ особенно покровительствуетъ Монькѣ, и уже не трогали его, отъ дяди же мальчику доставалось сильно. Арестанты, разумѣется, скоро узнали біографію Моньки и степень участія его въ преступленіи. Узнали, что Монька круглый сирота, воспитанный дядей и послѣднимъ почти силой взятый съ собой на грабежъ. Узнали также, что Тимка оговорилъ племянника, какъ полнаго и добровольнаго участника въ преступленіи. Какъ-то догадались и о мотивахъ, побудившихъ перваго къ оговору. По мнѣнію Тимки, Моньку, какъ малолѣтняго, не могли осудить строго, и онъ разсчитывалъ, что "черезъ это" и ему "послабленіе будетъ". Чувство высшей справедливости, въ особенности по отношенію къ слабымъ и беззащитнымъ, какимъ въ данномъ случаѣ являлся Монька, вполнѣ доступно арестантамъ и они сурово упрекали Тимку за то, что онъ "безъ пути парнёнка загубилъ". Тимка сначала огрызался, потомъ началъ на попреки отвѣчать бранью, тогда его крѣпко поколотили, а Тимка перенесъ свою злобу на племянника, котораго подозрѣвалъ въ жалобахъ и наговорахъ на себя, и принялся систематически, съ какой-то странной жестокостью преслѣдовать его. Въ такихъ-то случаяхъ на помощь Монькѣ и являлся Горбуновъ; хотя и тутъ мало измѣнялъ себѣ: спокойный, равнодушный, всегда какъ бы случайно, но тѣмъ не менѣе и всегда своевременно, чтобъ избавить мальчика отъ побоевъ. Тимка еще того болѣе злился, но, чувствуя себя безсильнымъ по отношенію къ Горбунову, грозилъ нерѣдко Монькѣ.

-- Погоди ужо! Въ партіи пойдемъ, я-те покажу!...

При этихъ угрозахъ Монька съеживался и инстинктивно приближался къ Горбунову, а этотъ, низко опустивъ голову, будто и не слышитъ ничего. Только разъ Тимка поймалъ сверкающій, блестящій взглядъ, вскользь брошенный на него старикомъ.

Когда Монька перешелъ и спать рядомъ съ Горбуновымъ, раздраженіе Тимки еще болѣе усилилось. Переходъ этотъ совершился послѣ того, какъ однажды, поздней уже ночью, когда кругомъ всз спало, старикъ услыхалъ всхлипыванія Моньки, котораго дядя билъ. Горбуновъ быстро приподнялся и громко кашлянулъ. На завтра постель Моньки очутилась рядомъ съ Горбуновской и никто даже не видалъ, когда и кто перенесъ ее. Своему же бывшему сосѣду по нарамъ Горбуновъ кратко объявилъ:

-- Будешь тамъ спать.

Это было сказано такъ безапелляціонно, что сосѣдъ и спорить не сталъ и даже не очень удивился, какъ вообще и всѣ перестали, наконецъ, удивляться этимъ страннымъ выходкамъ Горбунова. Другому, не ему, не обобраться бы насмѣшекъ и шутокъ за такое "бабство", надъ Горбуновымъ же никому и въ голову не приходило смѣяться, его только не совсѣмъ понимали.

-- Чтой-то, ребята, съ Горбуновымъ-то подѣлалось?-- заводили арестанты иногда въ его отсутствіе разговоръ.-- Оказія чистая!

-- Связался чортъ съ младенцемъ.

-- Съ такимъ-то чортомъ связаться мо-ожпо!... Монькѣ лафа, бояться некого...

-- Монькѣ чего лучше! За Горбуновской-то спиной хоть кому такъ не страшно...

-- А Тимка-то, братцы, зли-ится! Ха, ха!-- говорили другіе.

-- Пускай его, сердитъ -- да не силенъ. Съ Горбуновымъ-то шутки плохи.

-- А карактера, старый чортъ, все ломать не хочетъ! Ужъ какъ къ мальченкѣ привязался, а съ виду, быдто, не антиресуется совсѣмъ.

-- А это, ребята, надо полагать, такъ ужъ у него, не можетъ онъ иначе,-- объясняли болѣе смѣтливые.

А Горбуновъ, дѣйствительно, должно быть, "немогъ иначе". Несмотря на очевидную для всѣхъ привязанность его къ Монькѣ, наружно онъ оставался и къ нему неизмѣнно спокойный, равнодушный, холодный. Только ночью, когда кругомъ все засыпало, можно было увидѣть старика, какъ онъ, облокотившись на локоть, не отрываясь смотрѣлъ въ лицо рядомъ спящаго мальчика такими глазами, что послѣдній, разъ проснувшись, съ удивленіемъ спросилъ:

-- Ты что это, дѣдушка Горбуновъ, такъ на меня смотришь?

-- Какъ такъ?-- вздрогнулъ Горбуновъ и быстро улегся на подушку.

-- А такъ, чудной какой-то ты...

-- Спи!-- оборвалъ Горбуновъ.

Монька не сталъ спорить; но черезъ минуту опять заговорилъ:

-- Ты мнѣ, дѣдушка, скажи, какъ тебя звать.

-- Зачѣмъ это?-- удивился старикъ.

-- Чтобы знать. А то я тебя все дѣдушкой, а они смѣются,-- сонно говорилъ Монька, подразумѣвая подъ "они" арестантовъ.

-- Ну и пускай смѣются, а ты зови. Будешь звать?-- страннымъ, проникнутымъ шепотомъ спросилъ Горбуновъ, наклоняясь близко къ Монькѣ.

-- Б-буду,-- засыпая, отвѣтилъ тотъ.

И вдругъ Горбуновъ захворалъ. Онъ страдалъ какою-то застарѣлою болѣзнью, чувствуя приближеніе которой, обыкновенно немедленно шелъ въ больницу. На этотъ же разъ онъ цѣлую недѣлю перемогался, пока самъ смотритель, на повѣркѣ, не обратилъ вниманія на его болѣзненный видъ. Хотя Горбуновъ и отвѣтилъ, что онъ "ничего", но смотритель не повѣрилъ и приказалъ обратиться къ доктору, а послѣдній сейчасъ же записалъ старика въ больницу.

-- Ну, Монька, плохо твое дѣло! Горбунова-то нѣтъ, заступиться некому; теперь дядя съ тобой схватается,-- говорили Монькѣ арестанты.

И дѣйствительно, лишенному горбуновской защиты Монькѣ сильно доставалось отъ дяди, который словно обрадовался случаю излить накопившееся противъ племянника раздраженіе, придирался и изъ-за всякой мелочи билъ. Арестанты, попрекавшіе Тимку за "загубленнаго парнёнка", ясно видѣвшіе его придирки, тѣмъ не менѣе не считали нужнымъ заступаться; отчасти потому, что у Моньки былъ уже покровитель, а отчасти потому, что въ ихъ представленіи Тимка не просто колотилъ племянника, а, такъ сказать, "училъ". Но, не заступаясь, арестанты не могли удержаться отъ нѣкотораго доброхотнаго фискальства, главною цѣлью котораго было "натравить" Горбунова на Тимку. Нѣсколько человѣкъ подойдутъ къ дверямъ тюремной больницы и нарочно громко, чтобы донеслось до Горбунова, заведутъ разговоръ:

-- А Монькѣ сегодня опять досталось,-- скажетъ одинъ.

-- Ну-у?-- притворялся ничего не знающимъ другой.

-- Ей-Богу!... Дулъ его Тимка, дулъ; потомъ за волосы сгребъ, мальченка ажъ посинѣлъ.

-- Ишь варнакъ!

-- Потомъ это говоритъ: я тебя, гритъ, кажный день такъ-то, старой-то собаки нѣтъ.

-- Это онъ про кого же?-- не понималъ будто собесѣдникъ.

-- Про кого! Извѣстно про кого,-- про Горбунова,-- про кого больше?... Такъ и сказалъ: старой собаки,-- еще громче выкрикивалъ разсказчикъ, въ надеждѣ, что хоть личное оскорбленіе заставитъ Горбунова выйти и разспросить. Горбуновъ все-таки не выходилъ, хотя и слышалъ все прекрасно, но цѣли своей арестанты, видимо, добились.

Въ предповѣрочный часъ того дня, когда я такъ неожиданно встрѣтился на площадкѣ съ взволнованнымъ Горбуновымъ, онъ изъ больницы пришелъ въ общую камеру. Его встрѣтили криками и восклицаніями, но онъ, ничего не отвѣчая, прошелъ во всю камеру и, поровнявшись съ Тимкой, какъ бы нечаянно толкнулъ его.

-- Што толкаешься!-- обругался Тимка.

Горбуновъ молча дошелъ до конца наръ и на обратномъ пути еще сильнѣе толкнулъ своего врага, хотя тотъ и держался уже на сторожѣ.

-- Да ты, старый чортъ, что тутъ шляешься? Ступай въ свою больницу сдыхать... Смерть-то, поди, давно соскучилась по тебѣ!-- ругаясь, закричалъ Тимка.

-- Не по тебѣ ли соскучилась-то?-- пріостановился и тихо выговорилъ Горбуновъ, сверкнувъ глазами. Арестанты примолкли, окруживъ спорящихъ тѣснымъ кругомъ. Всѣмъ стало ясно, что Горбуновъ ищетъ ссоры, это было ново и любопытно, какъ небывалое еще развлеченіе.

-- Ступай, ступай, а то...-- Тимка замахнулся кулакомъ.

-- Ну-ка, ребята!...-- выпрямившись, крикнулъ Горбуновъ тономъ приказанія.

Десятокъ добровольческихъ рукъ вмигъ опрокинули Тимку. Кто-то подбѣжалъ съ одѣяломъ, но Горбуновъ, отстранивъ услужливаго, сталъ на колѣни и своею сухою, костлявою рукой сжалъ ротъ Тимки, и все время, покуда его били, не отрываясь, смотрѣлъ ему въ глаза, какъ бы наслаждаясь мученіями врага. Звѣрство Горбунова какъ бы передалось добровольнымъ палачамъ и они съ какимъ-то остервенѣніемъ били Тимку.

-- Будетъ, будетъ, черти!... До смерти забьете!-- раздались испуганные крики арестантовъ, не принимавшихъ участія въ экзекуціи. Бивальщики пріостановились было, но Горбуновъ обвелъ всѣхъ такимъ страшнымъ взглядомъ, такъ грозно прохрипѣлъ: "Бей!" -- что удары опять посыпались.

-- Дѣдушка, брось!... Дѣдушка!...

Моньки не было въ камерѣ, когда Горбуновъ пришелъ; не слыхалъ онъ и ссоры, а теперь, появившись и увидавъ страшную сцену, смертельно поблѣднѣлъ, но смѣло подбѣжалъ и началъ теребить старика за рукавъ, громко повторяя:

-- Дѣдушка, брось!...

Горбуновъ вздрогнулъ и отпустилъ руку. Изъ груди Тимки вырвался задушенный стонъ. Минуты двѣ лежалъ онъ безъ движенія, потомъ приподнялся и помутнѣвшимъ взглядомъ оглядѣлся. Многіе потупились, одинъ Горбуновъ все такъ же зло и въ упоръ глядѣлъ на врага.

Наконецъ, опомнившійся Тимка разразился градомъ ругательствъ и угрозъ.

-- Это ты мнѣ грозишь?-- тихо и раздѣльно проговорилъ Горбуновъ и вдругъ улыбнулся, но отъ этой улыбки у Тимки безпокойно забѣгали глаза, хотя онъ и не сдался.

-- А что ты мнѣ?... Погоди, старый чортъ, расквитаюсь съ тобой, будешь помнить!-- кричалъ онъ.

Горбуновъ еще разъ улыбнулся и пошелъ отъ него, но въ дверяхъ остановился и, какъ бы о чемъ подумавъ, съ такою быстротой подошелъ опять вплоть къ Тимкѣ, что тотъ въ испугѣ отшатнулся.

-- Слушай, Тимка!-- горящимъ взглядомъ глядя на него, тихо и зловѣще проговорилъ Горбуновъ.-- Коли ты мальца хошь пальцемъ тронешь, то, вотъ тебѣ крестъ, несдобровать.

-- Посмотримъ!...

-- Смотрѣть нечего, слушай! Здѣсь-то не тронешь большеротому -- я тутъ, а сегодня я тебѣ только еще цвѣточки показалъ, ягодки-то впереди... Но ты, можетъ, на партію надѣешься? Такъ вотъ что! Ежели вмѣстѣ пойдемъ, тогда, конешно... Ну, а ежели и останусь, такъ кандальщикамъ {Присужденные къ каторгѣ или поселенію, идущіе въ партіи въ кандалахъ.} накажу... Да и такъ не забудь, что у меня по Сибири родни много, вездѣ есть, всюду найдутъ... Помни же это!-- грозя пальцемъ, громко уже закончилъ Горбуновъ и, не оборачиваясь, быстро вышелъ изъ камеры.

Пораженные арестанты, никогда не слыхавшіе отъ него такой длинной и энергичной рѣчи, безмолвно проводили его недоумѣвающими взглядами.

Авторитетъ стараго бродяги былъ такъ великъ, что когда, послѣ его ухода, пришедшій немного въ себя, ошеломленный Тимка сталъ было, отчаянно ругаясь, бравировать и кричать, что онъ "самъ покажетъ",-- раздались серьезно-предостерегающіе голоса, въ которыхъ не звучало и тѣни сомнѣнія въ осуществимости горбуновскихъ угрозъ.

-- Не дури, Тимка!... Лучше запомни хорошенько, что онъ сказалъ-то.

-- У тебя, поди, волосъ на головѣ столько нѣтъ, сколько онъ людей передушилъ... Что же ты пугаешь!...

И Тимка замолчалъ.

А арестанты, передавая мнѣ назавтра всѣ подробности сейчасъ описаннаго, все еще не могли прійти въ себя отъ изумленія.

-- Ну и звѣрь! Ахъ, братецъ мой!...

-- Даже одѣяломъ не далъ прикрыть; такъ, знаешь, все въ глаза ему и смотрѣлъ, а тотъ-то корчится, тотъ-то корчится...

-- Зачѣмъ же вы такъ жестоко били?-- не удержался я спросить.

-- Да развѣ мы сами?... Онъ велѣлъ... Кабы Монька не подбѣжалъ, пожалуй, бѣды бы нажили: ему это кричатъ: будетъ, молъ, будетъ, а онъ ровно не слышитъ, озвѣрѣлъ...

-- Волкъ, чистый волкъ!

-- Волкъ, волкъ, а Моньку, мотри, сразу послушался; какъ крикнулъ: брось, такъ и бросилъ,-- замѣтилъ одинъ болѣе наблюдательный арестантъ.

-- Д-да! Вотъ, братъ, аказія! И что такое нашелъ онъ въ мальченкѣ-то этомъ!-- не понимали арестанты.

Не успѣли они опомниться отъ "звѣрства" Горбунова, какъ узнали новую его "штуку". Монька оказался въ больницѣ въ качествѣ больного. Какъ это случилось, никто не зналъ, но всѣ догадывались, что устроилъ это Горбуновъ.

-- Ахъ, старый песъ! Перевелъ-таки къ себѣ,-- добродушно смѣялись одни.

-- Да вѣдь Монька-то совсѣмъ здоровъ, какъ же это...-- удивлялись другіе.

-- Научилъ, поди, его, что говорить, а нашему дохтуру что? Сказался больнымъ,-- ну, и ступай въ больницу...

-- Вотъ, братъ Тимка, случай тебѣ старику досадить: пожалуйся барину,-- посовѣтовалъ кто-то.

-- А что, и пожалуюсь,-- живо подхватилъ Тимка.

-- Сдурѣлъ, что ли, съ жалобами-то соваться? Аль жизнь надоѣла?... За такое, знаешь, что Горбуновъ сдѣлаетъ?... А вы, черти, что его подъ пулю-то подводите!...-- кричали со всѣхъ сторонъ.

Но озлобленный Тимка не послушался. Слишкомъ свѣжа еще была обида, нанесенная ему, и онъ, пренебрегая благоразумными совѣтами, успѣлъ незамѣтно сбѣгать къ смотрителю.

Появившись на другой день во время докторской визитаціи, смотритель попросилъ врача внимательно осмотрѣть Моньку. Нечего не знавшій докторъ осмотрѣлъ и, къ своему изумленію, не обнаружилъ во вчера имъ же принятомъ Монькѣ признаковъ какой-либо болѣзни.

-- Ага, значитъ, правда!-- словно обрадовался смотритель.-- Такъ ты, мерзавецъ, притворяться вздумалъ, а?-- крикнулъ онъ на Моньку.

Послѣдній стоялъ блѣдный, какъ смерть, губы у него тряслись отъ страха.

-- Ахъ, подлецъ! Какой молоденькій, а на какія хитрости пускается!... Сладкаго куска захотѣлось? Въ карцеръ!-- топнулъ ногою возмущенный смотритель.

-- Ваше выскоблагородіе! Это я...-- раздался вдругъ взволнованный голосъ Горбунова. Блѣденъ онъ былъ не менѣе Моньки, но на начальство смотрѣлъ смѣло.

-- Что ты? Зачѣмъ?...-- удивилось послѣднее.

-- Я велѣлъ ему сказаться больнымъ, чтобы Тимоѳей, дядя, не обижалъ...

-- Какой дядя, какой Тимоѳей?-- не понималъ смотритель.

-- Его, Монькинъ, дядя, Тимоѳей. На грабежъ шелъ, парня съ собой взялъ, потомъ погубилъ, теперь и здѣсь походя бьетъ... Я и велѣлъ ему сказаться больнымъ, чтобы не вмѣстѣ съ дядей..-- волнуясь, объяснялъ Горбуновъ.

-- Что ты мнѣ за вздоръ городишь! Кто его смѣетъ бить?

-- Вотъ крестъ, ваше выскоблагородіе, не вру...

-- Такъ онъ долженъ мнѣ жаловаться, а не прибѣгать къ такимъ уловкамъ. Мерзавцы! Одинъ учитъ, другой притворяется... Въ карцеръ его!-- грозно повторилъ смотритель.

-- Ваше выскоблагородіе! Простите...-- заслоняя собою Моньку, чуть слышнымъ, сдавленнымъ голосомъ выговорилъ Горбуновъ, низко опуская голову и не глядя на смотрителя.

Горбуновъ и въ глазахъ послѣдняго былъ арестантомъ необыкновеннымъ. Кромѣ того, что онъ импонировалъ своей наружностью, свободной, хотя и почтительной манерой говорить, онъ отличался еще тѣмъ, что ни въ какихъ исторіяхъ не участвовалъ и ни о чемъ никогда не просилъ. А теперь тотъ же Горбуновъ униженно проситъ, и видно, какихъ усилій стоитъ ему это униженіе. Полный недоумѣнія, смотритель прислушивается, какъ глухо и отрывисто шепчетъ Горбуновъ:

-- Простите, ваше выскоблагородіе! Онъ не виноватъ, я велѣлъ... Сирота онъ, никого нѣтъ... Загубленный... Лучше меня...

-- Нельзя повадки давать... Въ карцеръ!-- безъ начальственнаго тона, серьезно отвѣтилъ смотритель, круто отвернувшись отъ Горбунова и уходя изъ больницы.

Блѣдное лицо Горбунова вспыхнуло, пылающимъ взоромъ окинулъ онъ больницу и встрѣтился съ полными слезъ глазами Моньки, котораго уводилъ надзиратель.

Арестанты, почти сами натолкнувшіе на доносъ Тимку, жестоко наказали его за предательство "своего брата", но это еще было для Тимки не такъ страшно, какъ то, что произошло вслѣдъ за наказаніемъ. Поколотивъ его и поволновавшись насчетъ инцидента съ Монькой, арестанты занялись каждый своимъ дѣломъ или вѣрнѣе -- бездѣльемъ. Поднялся обычный шумъ, смѣхъ, ругань, и вдругъ все, какъ бы по командѣ, смолкло и всѣ обратили вниманіе на неожиданно появившагося въ дверяхъ Горбунова. Онъ стоялъ, держась за косякъ, плотно сжавъ губы, высокій, прямой и злобно, страшно смотрѣлъ на Тимку... Горбуновъ не проронилъ ни слова, тѣмъ не менѣе, когда онъ черезъ нѣсколько секундъ такъ же неожиданно исчезъ, какъ и появился, камера еще была подъ вліяніемъ этого недобраго визита; потомъ всѣ заговорили разомъ, возбужденно, но совершенно о постороннемъ и упорно избѣгая тревожные взгляды и вопросы Тимки, инстинктивно почувствовавшаго какую-то страшную опасность.

-- Ребята! Онъ что-жъ это такъ смотрѣлъ на меня?-- приставалъ онъ то къ одному, то къ другому.

Ему не отвѣчали.

-- Онъ что-жъ это приходилъ, а, ребята?-- волновался Тимка дальше.

-- Что пришелъ, что смотрѣлъ?... А то и пришелъ, что просись скорѣе въ партію, вотъ что!... Да по дорогѣ, смотри, не застревай нигдѣ, чтобы не нагналъ...-- сердито отвѣтилъ ему, наконецъ, одинъ арестантъ.

-- А что такое?-- еще сильнѣе заволновался Тимка.

-- Ну, еще спрашивай! Сказывали тебѣ -- не задирай... Нагонитъ, такъ ужъ и перегонитъ... Уйдешь отъ него -- твое счастье, не уйдешь...-- арестантъ не договорилъ, но Тимка, должно быть, понялъ.

-- Да вѣдь я ему ничего не сдѣлалъ! Я вѣдь только про Моньку, про него и не упоминалъ,-- нервно оправдывался онъ.

-- Ишь, ты, какой умникъ!-- не упоминалъ. То-то Горбуновъ глупѣе тебя...

-- Да не боюсь я его!-- съ силой отчаянія перебилъ Тимка.

-- Ну, и чортъ съ тобой! Тебѣ добра желаютъ, а ты... Ну, и пропадай,-- разсердился доброжелатель.

Но храбрившійся Тимка все-таки воспользовался благоразумнымъ совѣтомъ и сталъ хлопотать о скорѣйшей отправкѣ. Хлопоты увѣнчались успѣхомъ: онъ и Монька были назначены въ ближайшую партію.

Горбуновъ узналъ объ этомъ отъ Моньки за два дня до отправки. Измѣнился старикъ за это время до неузнаваемости. Лицо его изъ блѣднаго сдѣлалось желтымъ, носъ заострился, только ввалившіеся глаза горѣли лихорадочнымъ и дикимъ огнемъ. Ни съ кѣмъ онъ не говорилъ, всѣхъ сторонился, не исключая и Моньки, котораго, послѣ случившагося, какъ-то избѣгалъ даже.

Сидя на своей койкѣ, Горбуновъ чинилъ рубаху, когда позади него раздался робкій голосъ Моньки:

-- А я, дѣдушка Горбуновъ, послѣ завтра въ партію пойду.

Горбупова какъ будто что подбросило съ койки. Онъ быстро повернулся и положилъ руки на плечи Монькѣ.

-- Куда идешь?-- хрипло переспросилъ онъ.

-- Въ партію. Сейчасъ меня въ полицу водили, сказывали -- послѣ завтра отправятъ.

-- А еще кого водили?

-- Дядю Тимоѳея и...-- Монька назвалъ пять человѣкъ арестантовъ: трехъ каторжанъ и двухъ бродягъ.

-- Ну, что-жъ, и пойдешь, ничего...-- послѣ небольшого молчанія выговорилъ довольно спокойно Горбуновъ.

-- И пойду,-- уныло подтвердилъ Монька.

-- На вотъ, ступай въ баню, обожди тамъ... Скоро приду,-- отрывисто шепталъ Горбуновъ, передавая Монькѣ рубаху.

Баней, помѣщавшейся во второмъ дворѣ, арестанты пользовались для стирки бѣлья. Когда Монька туда пришелъ, двое бывшихъ тамъ срочныхъ ласково встрѣтили его.

-- Что, Монька, въ дорогу собираешься? Постирать пришелъ?

Монька, не отвѣчая, сталъ въ дверяхъ. Черезъ нѣсколько минутъ появился Горбуновъ и прошелъ въ "барскую" половину. Тамъ, наполнивъ шайку водой, онъ принялся стирать принесенное съ собой полотенце, приказалъ Монькѣ тоже заняться стиркой. Монька повиновался.

-- Тебѣ, что, шибко страшно?-- заговорилъ, наконецъ, Горбуновъ, сосредоточенно перетирая руками полотенце.

-- Дядю Тимоѳея боюсь, серчаетъ онъ шибко на меня,-- грустно отвѣтилъ Монька.

-- Не бойся,-- глухо проговорилъ Горбуновъ.-- Ты лучше скажи, что дѣлать будешь, какъ на мѣсто придешь?

-- Почемъ же я знаю, дѣдушка? Какъ дядя Тимоѳей, такъ и я.

-- Ты вотъ что... Какъ припишутъ тебя гдѣ, сейчасъ отравляйся къ попу, просись къ нему въ работники... За жалованьемъ не гонись: дастъ что -- ладно, не дастъ -- не надо, только ты пристройся у него.

-- Да возьметъ ли онъ, попъ-отъ, меня?

-- Возьметъ... На даровщинку охотники... Только ты просись побольше, вродѣ, какъ бы Христа-ради... Ну, а ежели къ попу никакъ нельзя будетъ, къ мужику какому ступай. Только и тутъ разузнай, который побогаче, и тоже за жалованьемъ не гонись... Житье-то тебѣ не сладкое будетъ: нигдѣ столько работы, какъ у поповъ и богатыхъ мужиковъ, за то спокойный будешь, на мѣстѣ.

-- Не отпуститъ меня дядя Тимоѳей,-- покачалъ головою Монька,-- Онъ и то уже сказывалъ: какъ придемъ, такъ на пріиска наймемся.

-- На пріиска?... Не пойдешь!-- криво усмѣхнулся Горбуновъ.-- Ты слушай, что я говорю, лучше будетъ.

Монька молчалъ. Горбуновъ тревожно глядѣлъ на него.

-- А черезъ годъ и свидимся, приду я къ тебѣ.

-- Что ты, дѣдушка, Горбуновъ, вправду? Да какъ же ты узнаешь?-- живо перебилъ Монька, бросая рубаху.

-- Слѣдомъ за вами пойду, нагоню; а ежели и впередъ уйдешь, узнаю, изъ какой тюрьмы выпустили, а тамъ разыскать недолго.

-- А ежели далеко это будетъ?

-- Ничего, мнѣ близко... Только ты годъ продержись, какъ я говорилъ, а тамъ приду, тамъ устроимся.

-- Ну, и ловкій ты, дѣдушка! Не даромъ мнѣ про тебя говорили...-- началъ было восхищенный Монька, но Горбуновъ перебилъ его:

-- Нечему завидовать, не завидуй... Такъ работать научайся, а тамъ свидимся.

-- Вотъ бы, дѣдушка, въ самъ дѣлѣ хорошо, еслибъ мы вмѣстѣ какъ-нибудь! Ты добрый, мнѣ бы съ тобой хорошо было,-- замечталъ, оживляясь, Монька.

-- Не загадывай шибко... Тамъ видно будетъ!-- дрогнулъ голосъ Горбунова.

Оба замолчали.

-- Дѣдушка! А какъ въ этихъ кандалахъ шибко тяжело?-- началъ опять Монька.

-- Кандалахъ? Какихъ кандалахъ? Ахъ, что закуютъ тебя? Ничего, тебѣ легкіе дадутъ, а то, можетъ, и совсѣмъ безъ кандаловъ пойдешь.

-- Развѣ это можно?

-- Посмотримъ... Да это не бѣда, только бы ты на мѣстѣ устроился, покуда я приду.

-- Да придешь ли ты, дѣдушка?-- все еще не вѣрилъ Монька.

-- Приду, Монька. Ежели живъ буду -- приду... А ежели черезъ годъ да не будетъ меня, значитъ померъ я, такъ и знай... Перекрестись тогда за меня... Побожись, что перекрестишься,-- торжественнымъ, хотя и надорваннымъ тономъ, потребовалъ Горбуновъ.

-- Ей-Богу, перекрещусь!-- исполнилъ его просьбу Монька, съ удивленіемъ смотря на него.

Какое-то жгучее, давно забытое, до боли сладкое чувство охватило Горбунова, измѣнивъ его лицо изъ сурово-холоднаго въ мягкое, доброе; а глаза его съ такой любовью и нѣжностью смотрѣли иц мальчика, что тотъ вдругъ спросилъ:

-- А у тебя, дѣдушка, должно быть, какъ и у меня,-- сродственниковъ-то никого нѣтъ.

Горбуновъ не то застоналъ, не то крякнулъ и съ силой бросилъ въ шайку мокрое полотенцо, такъ что вода расплескалась, обрызгавъ обоихъ.

-- Ого! Да ты мастеръ бѣлье-то стирать!-- разсмѣялся какъ-то сразу повеселѣвшій Монька. Горбуновъ тоже улыбнулся доброй, свѣтлой улыбкой и, выкрутивъ полотенце и рубаху, отослалъ сначала Моньку, а потомъ и самъ вернулся въ больницу. Тамъ онъ поправилъ свой костюмъ, расчесалъ бороду и бодрой, энергичной походкой отправился къ смотрителю.

-- Что, Горбуновъ?-- благосклонно встрѣтилъ его послѣдній.

-- Я, ваше выскоблагородіе, хотѣлъ попросить, нельзя ли меня съ слѣдующей партіей отправить.

-- Что такъ приспичило? Да вѣдь ты и больной, въ больницѣ лежишь?-- удивился смотритель.

-- Хочу до осени до мѣста дойти. А что больной, такъ ничего, теперь могу.

-- Хорошо, отправлю,-- пожалъ плечами смотритель.

-- Значитъ, собираться мнѣ?

-- Собирайся, собирайся,-- пойдешь.

-- Еще я, ваше выскоблагородіе, хотѣлъ попросить Моньку безъ кандаловъ отправить,-- переступивъ съ ноги на ногу, опять попросилъ Горбуновъ.

-- Какого Моньку? Ахъ, этого мальчишку, притворщика,-- вспомнило начальство.-- Нѣтъ нельзя; онъ вѣдь на поселеніе идетъ.

-- Да вѣдь онъ годами еще не совсѣмъ вышелъ; его бы можно...

-- Что-то ты, Горбуновъ, очень уже за этого мальчишку хлопочешь, что-то не даромъ, однако,-- подозрительно перебилъ смотритель.

-- Ничего, ваше выскоблагородіе, нѣтъ, только то, что сирота онъ, заступиться некому; а парнишка славный, тихій,-- задушевно и серьезно отвѣтилъ Горбуновъ.

-- Гм... Ну, хорошо, посмотримъ, можетъ и не закуемъ,-- изрекъ смотритель.

-- Спасибо, ваше выскоблагородіе... Значитъ, мнѣ къ партіи готовиться?

-- Готовься.

Такой же бодрый и оживленный вернулся Горбуновъ въ тюрьму обратно.

На другой день оживленіе Горбунова еще болѣе возросло. Съ утра онъ занялся разборкой вещей, пересматривалъ ихъ; часть откладывалъ, часть пряталъ обратно въ ящикъ. Послѣ обѣда онъ появился въ общей камерѣ и, собравъ возлѣ себя всѣхъ пять человѣкъ, назначенныхъ въ партію, долго взволнованно говорилъ съ ними. Арестанты не слыхали что, никто не рѣшался подойти къ разговаривающей группѣ, до нихъ донесся громкій возгласъ, недопускающій сомнѣній, одного изъ бродягъ.

-- Да, ладно, что просишь-то?... Хоть и не нагонишь, такъ...-- дальше опять заговорили тихо.

Возвращаясь изъ камеры, Горбуновъ столкнулся на лѣстницѣ съ очевидно поджидавшимъ его Монькой.

-- Черезъ недѣлю, Монька, и я въ партіи пойду, нагоню въ Томскѣ,-- бросилъ ему старикъ на ходу.

-- Вправду, дѣдушка?-- обрадовался Монька, но Горбуновъ прошелъ, не останавливаясь.

Каждый изъ арестантовъ, узнавъ, что Горбуновъ идетъ слѣдующей партіей, считалъ какъ бы долгомъ испуганно и незамѣтно посмотрѣть на Тимку. Всѣ какъ бы сговорились и не обмолвились ни словомъ, молча выслушивая эту вѣсть. Когда же одинъ недогадливый арестантъ сталъ было комментировать ее, дескать: "Теперь, ребята, Тимкѣ, значитъ, капутъ", его сурово и шепотомъ остановили:

-- Ну, чортъ, разговарился тутъ!... Спрашиваютъ тебя, что ли?...

Тимка весь день ходилъ какъ въ воду опущенный. Товарищи по партіи не говорили съ нимъ; арестанты тоже избѣгали и на тревожные вопросы его или отмалчивались, или отвѣчали односложно. Онъ пытливо всматривался и никакъ не могъ понять, они-то за что такъ сердиты на него; сердятся, а ни слова не говорятъ, а кто и говоритъ, упорно смотритъ въ землю... Тимка чувствовалъ страшную опасность и съ нетерпѣніемъ ждалъ завтрашняго дня, чтобы скорѣе уйти,-- ему казалось, что въ дорогѣ онъ будетъ въ большей безопасности... Когда вечеромъ отправляемыхъ позвали заковывать и брить головы, Тимка первый побѣжалъ и какъ-то легче ему стало, когда онъ почувствовалъ на ногахъ кандалы. Монька же, наоборотъ, шелъ къ заковкѣ съ сильно бьющимся сердцемъ и блѣдный. Спустя немного времени онъ вбѣжалъ обратно въ камеру, радостный, смѣясь и съ крикомъ: Во-во!-- поочередно поднималъ то одну, то другую ногу, свободныя отъ кандаловъ. Успокоившись, онъ объяснилъ, что "баринъ" не велѣлъ его заковывать. Арестанты удивились, но въ одинъ голосъ порѣшили, что и это "не иначе какъ Горбуновъ опять".

-- Счастье тебѣ, Монька!-- съ нѣкоторой даже завистью говорили ему.

-- Ребята! А что ежели, примѣрно, мнѣ теперь къ Горбунову пойтить въ пеступы попроситься,-- вызвался вдругъ легкомысленный Ларька.

-- Онъ-те попестуетъ!-- разсмѣялись кругомъ.

-- А ей-Богу! Скажу: тоже, молъ, дѣдушкой звать буду, ха-ха!

-- Не обманешь, братъ, это онъ на Монькѣ только спотыкнулся, да и то чудно какъ-то; совсѣмъ какъ бы не горбуновское бы дѣло,-- отвѣтили арестанты.

Наступилъ день отправки партіи. Отправляемые были блѣдны и нервно возбуждены. Они ходили по камерамъ прощаться съ остающимися, а послѣдніе перебѣгали отъ одного къ другому, разспрашивали, совѣтовали, вообще проявляли живѣйшее участіе. Наконецъ, "партію" вывели въ коридоръ, началась процедура провѣрки, обыска. Арестанты усыпали лѣстницу и съ жаднымъ любопытствомъ слѣдили за знакомой сценой. Раздалась команда: Маршъ! Отправляемые подняли котомки и громко крича: Прощайте, братцы! Не поминайте!...-- гремя кандалами, пошли въ дверь.

-- Прощай, дѣдушка Горбуновъ!-- вырвался изъ общаго гула звонкій, полный слезъ голосъ Моньки.

Только тутъ арестанты обратили вниманіе на Горбунова, котораго какъ-то съ утра не видно было. Онъ стоялъ возлѣ больницы и смотрѣлъ на партію. Отъ крика Моньки его всего передернуло, но онъ не отвѣтилъ, какъ другіе: Счастливо!-- а, быстро пройдя коридоръ, остановился у окна, и оттуда слѣдилъ, какъ партія проходила дворъ.

Хотѣлъ ли Горбуновъ избѣгнуть встрѣчи съ стоявшими на лѣстницѣ арестантами, такъ ли о чемъ задумался, но только и ворота уже закрылись, и дворъ опустѣлъ, а онъ все еще стоялъ у окна и смотрѣлъ вслѣдъ ушедшей партіи.


П. Хотымскій.


"Русская Мысль", кн.X, 1898