# Несколько слов о Дмитрии Николаевиче Свербееве

Дмитрий Алексеевич Хомяков

Свербеев Д.Н. Мои записки

М.: Наука, 2014. -- (Литературные памятники).


## [Д.А. Хомяков]


## НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ДМИТРИИ НИКОЛАЕВИЧЕ СВЕРБЕЕВЕ


Один из друзей Д.Н. Свербеева, искренно ценивший его и как человека, и как гражданина, А.С. Хомяков1, дает нам, кажется, верную точку зрения для уразумения того, чем был в жизни своей автор печатаемых в этой книге произведений. Хотя они достаточно говорят сами за себя, тем не менее несомненно, что ознакомление с личностью автора всегда много прибавляет к значению его творений, как бы они ни были занимательны и значительны по своим собственным достоинствам. Недаром ко всем изданиям сочинений прилагают биографии авторов: биографии удовлетворяют не простому любопытству читателей, но действительной потребности иметь, по возможности, живое представление о том лице, с которым собираемся мысленно беседовать. В некоторых случаях значение писаний человека почти неотделимо от его личного значения, и это, кажется, по преимуществу верно в тех случаях, когда посмертно обнародываются сочинения, не предназначавшиеся для печати {Пишущий для печати постепенно знакомит с собою читателей, тогда как автор посмертных сочинений не имеет этой возможности и является сразу "таинственным незнакомцем, загадкой для читателей" (примеч. Д. А. Хомякова).}, как в настоящем случае: в предлагаемой книге только очень немногое перепечатано их журналов; главная же ее часть -- "автобиографические записки" -- назначалась только для семьи. Но так как интерес этих записок, охватывающих собою все царствование Александра Павловича2, явно не исключительно семейного свойства, то должно было наступить время (и оно наступило), когда им надлежало из достояния семейного обратиться в достояние общее.

Личность Дмитрия Николаевича Свербеева придает его писаниям сугубый вес.

До сих пор многие московские старожилы помнят его как человека не только высокообразованного, -- это явление у нас, к счастию, не особенно редкое, но еще гораздо более как человека, живо принимавшего к сердцу все явления жизни умственной и гражданственной его времени, как в России, так и на Западе; а его время заключает в себе самую важную часть XIX столетия, начиная от бурных годов Наполеоновской эпохи и кончая еще более существенными для нас годами великих и мирных преобразований3 Александра Николаевича {Д.Н. Свербеев скончался в 1874 г. 13 февраля (примеч. Д.А. Хомякова).}. Но особенно выдавался он тем, что все свои способности, все свое широкое образование употреблял на то, чтобы быть живым участником в деле умственного, духовного и гражданского преуспеяния среды, в которой он жил. Благодаря образованию, способностям и редкой, выдающейся общительности он сделался одним из средоточий культурной жизни этой среды, соединяя у себя все, что было живого и мыслящего, везде, где бы он даже временно ни находился, по преимуществу же в Москве, обычном своем местопребывании. Его, доселе почти не известного как писателя, можно и должно приобщить к числу видных деятелей умственной жизни Москвы нашего века; а этот век особенно важен в летописях Москвы, так как в первой его половине в ней возродилась и развилась та духовно-просветительная сила, которая возвратила ей вполне временно утраченное, вследствие неблагоприятных исторических условий, значение настоящего культурного центра ею же и в политическом отношении созданной России.

Поселившись после женитьбы окончательно в Москве, которая была для него и родиной, Д.Н. занял в ней соответствующее своему положению и семейным связям место, и скоро его дом, наряду с значением в свете, сделался приютом и всего, что было тогда живого и мыслящего.

Начиная с 40-ых годов московская умственная жизнь принимает все более и более характер некоего "Возрождения" (Renaissance), и в нем дом Свербеевский, наряду с домом Елагиных4 и другими (напр., Сенявиных5), сделался одним из очагов той умственной жизни, которая началась единением в общей любви к просвещению всех молодых сил и кончилась тем спасительным для русской мысли раздвоением6, благодаря которому чисто русское направление созрело в борьбе с такими представителями космополитизма, каковыми были Герцен, Грановский, Белинский, Чаадаев7 и иные. Живое участие, которое принимал во всем умственном движении Д.Н., и его полное беспристрастие к лицам и убеждениям делали то, что именно у него так охотно собирались люди мысли и науки.

Но он сам не замыкал себя исключительно в их круге, а оставался в постоянном общении с людьми дела и людьми официального мира, служа как бы живым звеном между миром мысли и миром внешней деятельности. Особенно дорожил он близостью к всеотрезвляющей среде простой крестьянской жизни, в которую он так охотно погружался, живя летом подолгу в своих деревнях и входя в непосредственное общение с народом, -- в то действительное общение, которое так редко давалось даже "народолюбивым" помещикам доброго старого времени. Таким образом, не занимая никакого официального положения, деля свое время между Москвою, Европою и деревней и всегда везде внимательно прислушиваясь ко всему и в свою очередь подавая на все свой голос, он успел составить себе положение, которое давало ему вес и значение, с которым считались современники и которое, когда Д.Н-ча узнают ближе наши современники, будет за ним признано и ими.

Он был, как из сказанного заключат читатели, "человеком общественным", чтобы не сказать -- общественным деятелем. Этим последним словом не хотелось бы его назвать потому, что ходячее представление об общественном деятеле, сложившееся у нас за последние десятилетия, несколько окрашено духом отрицательным, а у Д.Н. не было и тени этой именно окраски. Общественный деятель на языке современном есть какое-то противоположение деятелям государственным, правительственным; он сам себя почитает противовесом сим последним, людям, стоящим на почве чисто внешнего формализма, тогда как он мнит себя выразителем запросов живой действительности -- тех запросов, которые коренятся в глубинах, ему одному доступных и совершенно неведомых и непонятных официальным людям, которые вследствие этого самого непонимания игнорируют и подавляют даже все живое. Общественный деятель непременно противоборствует; он постоянно в антагонизме. Ничего подобного не было в Д.Н. Он себя никому и ничему не противопологал. Его единственное желание было -- приносить себя, свои знания, свою опытность, свою, пожалуй, житейскую мудрость, на восполнение того, что вокруг него могло нуждаться в восполнении, указывая при случае правительственным лицам их недосмотры, направляя простой народ, поскольку это от него зависело как от помещика (но с совершенным и сознательным уважением к его бытовому и духовному строю), к достижению лучших порядков домостроительства частного и общественного; разъясняя, наконец, в дружественных спорах людям своей среды то, что, по его мнению, они наклонны были либо не в меру идеализировать, либо, наоборот, не в меру же порицать. Он был человек общественный, в лучшем смысле этого слова, -- в том смысле, в котором так определительно охарактеризовал самое "общество" А.С. Хомяков. Вот почему мы сказали вначале, что для уяснения того, чем был Д.Н., всего удобнее воспользоваться той точкой зрения на явление социальной жизни, которую мы находим именно у Хомякова. "Деление права, -- говорит он в одной из своих речей в Обществе Любителей Российской Словесности {Соч. Т. I, стр. 746 (примеч. Д.А. Хомякова) (см. с. 700, примеч. 8).}, -- соответствует делению самих жизненных отправлений -- трем областям деятельности: частной, общественной, государственной. Между первой и последней лежала бы бездна, если бы эта бездна не была наполнена общественною деятельностью. В целом мире сфера деятельности частной одинакова и одинаково бесцветна: для нее совершенно все равно, какое государство ее охраняет и обеспечивает, только бы охраняло и обеспечивало. Не такова деятельность общественная. Выходя из жизни частной, она выражает все оттенки, все особенности земли и народа и обусловливает государство, делает его таким, а не иным; она дает ему право, она налагает на него обязанность быть самостоятельным, выделиться из других государств. С ее уничтожением, если бы такое уничтожение было возможно, государство теряет всю свою силу; оно падает и не может не падать... В своей частной деятельности человек есть лицо только опекаемое или оберегаемое; в жизни же общественной он зиждитель и творец исторических судеб"8.

Одним из представителей нашей общественности, понятой именно в смысле вышеприведенных слов, был Дмитрий Николаевич Свербеев, и если таковым его знали и понимали его современники, то небезынтересно будет и нашим современникам узнать из его письменных произведений -- сначала как вырабатывался усматриваемый нами в нем характер: это мы узнаем из записок, захватывающих годы юности автора до его женитьбы; затем как мыслил он в эпоху уже зрелого возраста -- это можно извлечь из его напечатанных статей, несмотря на то, что они все биографического содержания; и, наконец, если когда-нибудь обнародована будет его обширная переписка, мы узнаем в подробности его политико-социальную программу, основанную несомненно на близком знакомстве с жизнью во всех ее проявлениях.

Конечно, нельзя сказать, что общественная деятельность Д.Н. выразилась в каких-либо конкретных фактах как результате оной; но не в этом практическом смысле мы почитаем его образцом человека общественного: такого рода "практичности" можно скорее ожидать и требовать от "общественного деятеля" в упомянутом выше смысле; человеку же общественному достаточно вполне того, что он живет общественными интересами, способствует по возможности их разъяснению и поддерживает в себе и в других -- это главное -- живую отзывчивость ко всем явлениям человеческого понимания (entendement) {способность мыслить (фр.).} во всем, по возможности, разнообразии его. Этим последним свойством отдельных лиц, своих членов, вырабатывается и укрепляется само общество, значение которого так велико в судьбах человечества. Более чем где-либо -- у нас люди общественные ценны и необходимы: лишь через них может вырабатываться общественное мнение, столь еще у нас хилое, и не только вырабатываться умозрительно, но и получать права истинного гражданства, основанного не только на достоинстве выражаемой мысли, но и на личных качествах гражданской неподкупности и нравственной силе ее выразителей. Помимо этого этического фактора, общественная мысль не может никогда получить настоящего созидательного значения {Сознание такого этического начала в пройденной жизни было, вероятно, побудительной причиной к написанию для семьи своей автобиографии у Д.Н.: plerique suam ipsi vitam narrare fiduciam potius morum, quam adrogantiam arbitrati sunt. Tac. Agr. (примеч. Д.А. Хомякова). (Цит. из "Жизнеописания Юлия Агриколы" Тацита: "...многие [из предков] сочли, что собственноличный рассказ о прожитой ими жизни скорее свидетельствует об их уверенности в своей нравственной правоте, чем об их самомнении..." (I, 3) (пер. А.С. Бобовича)).}. Таких представителей общества нам нужно теперь не менее чем когда-либо; и это тоже одна из причин, почему умственный и нравственный образ Д.Н. Свербеева особенно отрадно воскресить через издание всего им писанного с дополнением его биографии, как завершения напечатанной в настоящем томе автобиографии его юности.

Литературную, историческую и бытописательную сторону этого труда будут ценить, конечно, различно; но едва ли кто, взявшись за чтение записок Д.Н., положит книгу, не дочитав ее до конца. Может быть, интерес их объясняется повествовательным талантом автора; но нам думается, что он заключается еще и в другом, а именно -- в личности автора и его личных свойствах, столь ярко выступающих в этих записках. Природа щедро одарила Д.Н. тем, что составляет "conditio sine qua non" {"необходимое условие" (лат.).} для человека общественного -- живостью ума и впечатлительностью в высочайшей степени; а эти качества вызывают в душе человека, ими обладающего, то, что называется отзывчивостью. Живость ума и впечатлительность вместе с необычною на все, до мелочей, отзывчивостью, отличавшие автора их при жизни, дают, кажется нам, "запискам его" такой необыкновенно живой характер, что в них как бы слышишь то, что называют англичане the throb of life, -- пульсацию жизни. Когда эти качества вообще развиты в обществе, бывает жива и сильна общественная жизнь, и неудивительно, что лицо, этими качествами обладающее, заняло такое видное общественное положение, вовсе не ища никакого "положения" и не заявляя желания быть признаваемым общественным представителем en titre {официально (фр.).}.

Выставляя таким образом Д.Н. Свербеева как высокообразованного представителя общественного самосознания, нельзя, конечно, обойти вопрос, какого, однако, направления держался он -- своего ли самостоятельного или одного из тех, которые слагались на его глазах и при ближайшем его участии?

Определяя свое направление, он любил применять к себе стих:

In moderation placing all my glory...

While Tories call me Whig, and Whigs a Tory (Pope)*.

* "Вся моя слава в чувстве меры: виги называют меня торием, а тори -- вигом" (Поуп) (англ.). Цит. из "Подражания первому посланию из второй книги Горация" английского поэта Александра Поупа (1688-1744)).

Но этим стихом едва ли он действительно выражал положительную сторону своих воззрений. Это было скорее выражение отрицательное, указывающее лишь на его нерасположение к каким-либо крайностям. Славянофильские друзья почитали его сильно склонным к западничеству; но, зная, как горячо любил Д.Н. русский народ и как хорошо он его понимал в его быте, верованиях и истории, они его, конечно, к западникам настоящим не решались причислять. Западники же его сильно заподозривали в скрытой наклонности к славянофильству, во-первых, потому, что между людьми, для которых они придумали это неподходящее название, у него было много истинных друзей, а главное потому, что его твердая приверженность к русской церковности была слишком в глазах их подозрительна, хотя сам Д.Н. нередко, со свойственною ему наклонностью к тонкому и безобидному юмору, подшучивал над тем, что в самой православной ревности казалось ему заслуживающим шутки. Известные его стихи на А.С. Хомякова и его отношения к Пальмеру9 и его оксфордским единомышленникам: "Не обратил ты Альбиона! Увы, ревнитель Аарона, не миро с твоея брады {Намек на гонимую в то время бороду, сохранению которой как символа свойственной русскому человеку естественности придавали большое значение Хомяков и Аксаков (примеч. Д.А. Хомякова). Конец этой стихотворной цитаты приведен неточно -- полностью стихотворение см. в примеч. 1 (с. 699).} сошло на счастие зады" и т.д., восклицает в них по адресу Хомякова Д.Н., считавший, вероятно, что недостаточно идеального представления о православной церкви для привлечения западных людей к этой церкви и примирения их с ее историческим у нас или у греков проявлением.

Таким образом, если Свербеев не является вождем определенного направления, отличного от существовавших около него направлений, и вместе с тем, если он не был последователем "вполне" ни одного из них, а также не был представителем умственного компромисса между различными направлениями, -- что особенно не идет к его живой, внимательной природе,-- то как же понять внутренний строй его воззрений и убеждений, систематического изложения, коих он нам не оставил (разве, может быть, мы найдем оное в его еще не обнародованной переписке)? Не оставил он такового, конечно, только потому, что не был систематиком вообще, а был человеком жизни и дела; человеком же пера он был лишь постольку, поскольку его живая мысль переливалась (débordait) за предел слова и дела. С помощью одних его писаний можно лишь гадательно дойти до уяснения себе того мировоззрения, которым он руководился неуклонно и которое было, по-видимому, более прирожденное, чем надуманное. Недаром он избрал себе девизом фразу "Mûr en naissant" {"Зрелый от рождения" (фр.).}. Ясно, что это не было похвальбою самому себе: он вовсе не был наклонен к самохвалению: "mûr en naissant" было только выражением того факта его умственной жизни, который составлял отличительную ее черту, -- факта прирожденности его направления, а не логической надуманности ее. Умозрительные направления, лишь соприкасающиеся с жизнью в большей или меньшей степени, не находили в Д.Н. своего представителя или последователя: он был живой представитель самого "синтеза" русской жизни, не расшатанного полуторавековым блужданием нашего т.н. высшего общества в погоне за просвещением, предписанным ему извне. Этим объясняется вполне, почему Д.Н-ча лично так ценили те, которые угадывали в нем под внешним обликом европейца вполне русского человека, ни в чем не изменявшего русским традициям; а равно любили и те, которые, отрицая русское направление и не понимая его, все-таки внутренне ценили истинно русское, поскольку оно вместе с тем выражало собою общечеловеческое.

Русские никогда не чуждались общения с западными народами. Русские же люди семнадцатого века в лице своих лучших представителей вполне сознавали необходимость восполнять заимствованием многие пробелы во внешнем культурном строе своего отечества, особенно же в области научного и прикладного знания. К такому убеждению приходили люди того времени, нисколько не изменяя своему чисто русскому духу; напротив того, они желали способствовать его вящему развитию и просветлению, поставив русское просвещение на путь разумного общения с другими народами. Очень вероятно, что такое направление возобладало бы и без властного и насильственного, хотя во многом вполне законного, вмешательства Петра10. Но те богатырские приемы, которые пустил в ход преобразователь для привития западной цивилизации, до такой степени оглушили наше подвергнутое просвещению общество, что в нем утратилась живая связь с исконной русской жизнью; и только через 150 лет могло опять пробудиться истинно русское сознание, облекшись, по необходимости, в форму полемическую, а следовательно, и отрицательную по адресу того западничанья, которым мы так глубоко, до самозабвения, заразились. К этому же времени созрела и потребность в известной части нашей умственной среды -- в логической, сознательной апологии и в систематическом оправдании самого западничанья, которое до этого времени позволяло себе лишь практически... Но для тех, которые по тем же или другим, не всегда объяснимым, причинам не утратили живой связи с преданием древнерусским, а вместе с тем приняли все хорошее от Запада без неумеренного увлечения, -- для тех явно не было нужды ни восстановлять в себе того, чего они не утрачивали, ни умирять в себе влияние иноземное, которое никогда их не доводило до отрицания своего родного. Те, которые принадлежали к этому, к сожалению, немногочисленному, разряду, составляли из себя бытовое направление, стоявшее не между другими, а рядом с ними. Когда же оно, это бытовое русское направление, выражалось людьми высокообразованными и живыми, то в их лице оно легко дружилось с представителями направлений умозрительно полемических и даже, может быть, благотворно на них воздействовало не доводами или рассуждениями, а живым осуществлением такого культурного типа, который был симпатичен и тем, и другим и который одинаково ценили самые ожесточенные между собой противники.

К такому именно типу образованных русских людей принадлежал, думается нам, покойный Дмитрий Николаевич Свербеев, и этим объясняется его роль в умственной жизни Москвы, а через нее в общекультурной жизни всего нашего общества.

Сказанное в этих строках окажется, надеемся, не лишним для правильной оценки или, по крайней мере, для правильного оттенения личности Д.Н. Свербеева. Но, конечно, прочитав самую книгу, читатели сумеют оценить в авторе не только человека, но и писателя и, конечно, пожалеют о том, что ему не суждено было довести до конца того ценного труда, к которому он приступил на склоне дней своих.


Д. Х.11


С. Богучарово,

1899 г. сентября 12


## ПРИМЕЧАНИЯ


Текст печатается по изд. 1899 г. Подробнее см. с. 677-683, 698.


## НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ДМИТРИИ НИКОЛАЕВИЧЕ СВЕРБЕЕВЕ


Хомяков Алексей Степанович (1804-1860) -- писатель, публицист, философ; один из основоположников славянофильства. Близкий знакомый семьи Свербеевых. Здесь стоит вспомнить стихотворное послание Д.Н. Свербеева "А.С. Хомякову", одно из наиболее известных поэтических произведений мемуариста (неточную цитату из него приводит Д.А. Хомяков в предисловии к "Запискам" (С. 10)):

Поэт, механик и феолог,

Врач, живописец и филолог,

Общины русской публицист --

Ты мудр, как змий, как голубь чист.

В себе одном все эти знанья

Ты съединил и упованья

Прогресса на Руси предрек:

Вот, говоришь, златой вам век!

И дружно мы с тобою жили,

И за успех усердно пили.

Нас многих словом ты увлек;

Но цвет надежд твоих поблек.

Не обратил ты Альбиона!

Увы, ревнитель Аарона,

Не миро с твоей брады

Сошло на русские зады:

Они не стали передами.

Славянские народы сами

Отбрасывают те мечты,

Какими их баюкал ты.

Итак, мой змий, итак, мой голубь,

И нам не побросать ли в прорубь

Весь этот сор, весь этот хлам,

Что восхищал московских дам?

Рубаха, мурмолка, поддевка

Не удались: нам в них неловко.

Что ж, голубь мой? Как быть, мой змей?

Пиджак наденем поскорей.

А чтоб прогнать мирскую скуку,

Мы новую откинем штуку:

Овечек стадо, твой народ.

Опять тебе разинит рот.

(Из старинных шуточных стихотворений // РА. 1890. Вып. 12. С. 565-566. Публикация без указания автора. Автограф стихотворения: ФС. Д. 2. Л. 7-7 об.; один из списков: НИОР РГБ. Ф. 99 (Елагины). К. 17. Д. 9). Сам Свербеев расценивал это и другие послания известному славянофилу как дружеские, также о них пишут биографы А.С. Хомякова и его сын Д.А. Хомяков. Однако Павел Флоренский считал их злобным, настроенным против Хомякова "пасквилем" и настаивал на том, что ранее истинное их значение не было понято (Флоренский П. Около Хомякова // Символ (Paris). 1986. No 16. С. 189-190).

2 Александр I Павлович (1777-1825) -- российский император (1801-1825).

3 ...годами ... преобразований... -- Д.А. Хомяков имеет в виду реформы, проводимые в царствование императора Александра II Николаевича (1818-1881)-- крестьянскую, земскую, судебную, городскую и др.

4 ...дом Елагиных... -- Имеется в виду известный литературный салон Авдотьи Петровны Елагиной (см. о ней примеч. 9, с. 852) и ее супруга Алексея Андреевича Елагина (1790-1846), офицера артиллерии, штабс-капитана.

5 ...Сенявиных... -- Иван Григорьевич Сенявин и его жена Александра Васильевна (урожд. д'Оггер (Hoggier), о которых далее рассказывает Д.Н. Свербеев.

6 ...для русской мысли раздвоением... -- Имеется в виду разделение русской общественной мысли в 1840-е годы на два направления: славянофилов и западников.

7 ...Герцен, Грановский, Белинский, Чаадаев... -- Упомянуты: Александр Иванович Герцен (1812-1870), писатель, публицист; Тимофей Николаевич Грановский (1813-1855), историк, профессор всеобщей истории Московского университета; идеолог западничества; Виссарион Григорьевич Белинский (1811-1848), литературный критик и публицист; Петр Яковлевич Чаадаев (1794-1856), философ и публицист.

8 Цит. по: [Хомяков А.С] Речь о причинах учреждения Общества любителей словесности в Москве // Полн. собр. соч. Алексея Степановича Хомякова: В 3 т. Т. 1: Статьи и заметки разнородного содержания. 2-е изд. М., 1878. С. 746.

9 Пальмер (Palmer) Уильям (Вильям) (1811-1879)-- англиканский архидьякон, выступавший за воссоединение англиканской и восточной православной церквей, перешедший затем в католичество; корреспондент А.С. Хомякова.

10 Петр I Алексеевич (1672-1725)-- русский царь, российский император (1721-1725).

11 Д.Х. -- Автор предисловия -- Дмитрий Алексеевич Хомяков (1841-1919), философ-славянофил, церковный деятель, сын А.С. Хомякова. Сохранившийся в архиве черновик этого предисловия Д.А. Хомякова незначительно отличается от опубликованного текста, в нем можно найти литературную правку автора (ФС. Д. 711).

12 Свербеева Софья Дмитриевна (1842-1903) -- младшая дочь Д.Н. Свербеева.