# Пушкин на Святогорской ярмарке

Владислав Фелицианович Ходасевич

Владислав Ходасевич. Пушкин и поэты его времени

Том второй. (Статьи, рецензии, заметки 1925--1934 гг.)

Под редакцией Роберта Хьюза

Berkeley Slavic Specialties


## ПУШКИН НА СВЯТОГОРСКОЙ ЯРМАРКЕ


В России и славянстве А.В.Карташев рассказывает о некоем Иване, служителе Публичной библиотеки. Этот Иван в детстве слыхал от своего 80-летнего деда рассказ об их "барине" А.С.Пушкине. Мальчишкой дед пас барские стада и хорошо помнил молодого барина. Вот рассказ этого пастуха -- в двойной передаче его внука и А.В.Карташева:

Чудной он был. И чего ему бывало интересного? Свяжется с нищими. К престольному празднику соберутся нищие на ярмонку. Так он переоденется оборванцем и сидит с ними целые дни. И поет. Либо в игру дуется <забыл, в какую -- АВК>. Да ведь вздорить начнет, из-за копейки, из-за двух, да какой азартный -- дерется!..

В связи с этим рассказом А.В.Карташев замечает:

Значит, не только комнатным и домашним способом, от Аграфены Савишны, Пушкин питался стихией народного слова, но и сам совершал своего рода художественное "хождение в народ", задолго до всех политических "хождений". Дело пушкинистов указать: есть ли в творениях Пушкина следы этих его опытных превращений в "калику перехожего"?

Из рассказов о Пушкине слишком многие фантастичны, особенно те, что исходят не прямо от очевидцев, или от случайных встречных, или от людей, мало знавших Пушкина, и т. д. Однако рассказ, приведенный А.В.Карташевым, отнюдь не принадлежит к числу подобных фантазий. Внук михайловского пастушонка поведал сущую правду. А.В.Карташев только ошибается, полагая, что этот рассказ вносит "еще не известную биографам великого русского человека черточку". Дело идет о появлении Пушкина на ярмарке у ворот Святогорского монастыря, того самого, где впоследствии Пушкин погребен. Пушкинский дворовый человек, Петр, служивший в кучерах, рассказывал так:

Ярмарка тут в монастыре бывает в девятую пятницу перед Петровками; народу много собирается; и он туда хаживал, как есть, бывало, как дома: рубаха красная, не брит, не стрижен, чудно так, палка железная в руках; придет в народ, тут гулянье, а он сядет наземь, соберет к себе нищих, слепцов, они ему песни поют, стихи сказывают. Так вот было раз, еще спервоначалу, приехал туда капитан-исправник на ярмарку: ходит, смотрит, что за человек чудной в красной рубахе с нищими сидит? Посылает старосту спросить, кто, мол, такой? А Александр-то Сергеевич тоже на него смотрит, зло так, да и говорит эдак скоро (грубо так он всегда говорил): "скажи капитан-исправнику, что он меня не боится и я его не боюсь, а если надо ему меня знать, так я -- Пушкин". Капитан ничто взяло, с тем и уехал, а Ал.Сер. бросил слепцам беленькую, да тоже домой пошел.

Этот Петр мог быть очевидцем описанного события. О. Иоанн, игумен Святогорского монастыря, повествует о том же случае, но уже несомненно с чужих слов и с некоторыми вариантами, которые, впрочем, надо признать несущественными:

Когда в монастыре была ярмарка в девятую пятницу, Пушкин, как рассказывают очевидцы старожилы, одетый в крестьянскую белую рубаху с красными ластовками, опоясанный красною лентою, с таковою же -- и через плечо, не узнанный местным уездным исправником, был отправлен под арест за то, что вместе с нищими, при монастырских воротах, участвовал в пении стихов о Лазаре, Алексее, человеке Божием, и других, тростию же с бубенчиками давал им такт, чем привлек к себе большую массу народа и заслонил проход в монастырь -- на ярмарку. От такого ареста был освобожден благодаря лишь заступничеству здешнего станового пристава.

Наконец, послушник Владимиров впоследствии записал со слов заштатного псаломщика Скоропоста:

Во время бывших в Святогорском монастыре ярмарок Пушкин любил ходить, где более было собравшихся старцев (нищих). Он, бывало, вмешается в их толпу и поет с ними разные припевки, шутит с ними и записывает, что они поют, а иногда даже переодевался в одежду старца и ходил с нищими по ярмарке.

Таким образом, считая приведенный А.В.Карташевым рассказ Ивана, мы имеем четыре свидетельства о хождении Пушкина с нищими на ярмарке. В общем они сходны между собою. Спрашивается, однако, был ли это единичный случай, или такое хождение повторялось не раз? Игумен Иоанн говорит только об одном, о том, который закончился столкновением с начальством. Несомненно, о том же случае рассказывает и кучер Петр, но из его слов выходит, что столкновение с исправником произошло один раз, "еще спервоначалу", вообще же пение с нищими как бы вошло у Пушкина в обыкновение.

Ярмарка в Святых Горах бывала раз в год, в девятую пятницу. Но Пушкин об эту пору был в тех местах только дважды: в 1825 и в 1826 гг. Следовательно, более двух раз это во всяком случае произойти не могло. Мы со своей стороны полагаем, что дело было всего лишь однажды -- 29 мая 1825 г., после чего опочецкий торговец И.И.Лапин записал в своем дневнике:

29 майя в Св. Горах был о девятой пятницы <по Пасхе -- ред.>... издесь имел щастие видеть Александру Сергеевича Г-на Пушкина, который некоторым образом удивил странною своею одеждою, а на прим. У него была надета на голове соломенная шляпа -- в ситцевой красной рубашке, опоясавши голубою ленточкою с железною в руке тростию с предлинными чор<ными> бакенбардами, которые более походят на бороду так же с предлинными ногтями, с которыми он очищал шкорлупу в апельсинах и ел их с большим аппетитом я думаю около Vi дюж.

Правда, и в 1826 г. летом секретный агент Бошняк доносил своему начальству: "В Новоржеве от хозяина гостиницы Катосова узнал я, что на ярмарке Святогорского Успенского монастыря Пушкин был в рубашке, подпоясан розовою лентою, в соломенной широкополой шляпе и с железною тростью в руке". Но Бошняк собирал свои сведения тайно, вряд ли мог слишком допытываться, и рассказ о событии прошлого года мог легко отнести к текущему. Пушкин же летом 1826 г. хлопотал о помиловании, о разрешении выехать из Опочецкого уезда, и тревожить властей явными доказательствами своего демократизма было ему не с руки. Поэтому справедливее будет, нам кажется, предположить, что хождение с нищими произошло лишь однажды -- 29 мая 1825 года. Недаром и А.Н.Вульф впоследствии говорил Семевскому с чрезвычайной и резкой определенностью:

Всего только раз, заметьте себе, только раз, во все пребывание в деревне, и именно в девятую пятницу после Пасхи, Пушкин вышел на Святогорскую ярмарку в русской красной рубахе, подпоясанный ремнем, с палкою, в коричневой шляпе, привезенной им еще из Одессы. Весь новоржевский бо-монд, съезжавшийся на эту ярмарку закупать сахар, вино, увидя Пушкина в таком костюме, весьма был этим скандализирован {В описании подробностей пушкинского наряда (цвет рубашки, цвет пояса) все свидетели между собою расходятся. Определить по этому признаку, идет ли речь об одном случае или о разных,-- невозможно. Кучер Петр и о. Иоанн говорят явно об одном и том же случае, но в рассказе Петра рубаха красная, а в рассказе о. Иоанна -- белая.}.

Надо думать, что это событие, поразившее воображение уездных жителей (вовсе не одного "бо-монда"), долго передавалось из уст в уста, и, как бывает в подобных случаях, молва постепенно превратила единичный факт в какое-то пушкинское обыкновение, в прочно сложившуюся привычку.

Вульф, однако же, ошибается, говоря, что Пушкин в деревне никогда "не изменял обыкновенному светскому костюму". Вероятно, не изменял при Вульфе, посещая Тригорское или принимая тригорских обитателей у себя в Михайловском. Вообще же в крестьянской одежде хаживал. Летом 1825 г. некто Распопов встретил Пушкина в лесу: "он был в красной рубахе, без фуражки, с тяжелой железной палкой в руке". Тот же дворовый Петр говорит, что Пушкин "ходил этак чудно: красная рубашка на нем, кушаком подвязана, штаны широкие, белая шляпа на голове: волос не стриг, ногтей не стриг, бороды не брил,-- подстрижет эдак макушечку, да и ходит. Палка у него завсегда железная в руках, девять фунтов весу..."

Он это делал по разным причинам. Отчасти -- потому что одеждой был беден еще на юге, а в Михайловском, разумеется, не разбогател. Отчасти же, может быть, именно потому, что мужицкий костюм был удобнее для "хождения в народ". Пушкин вообще любил замешиваться в толпу. Акулина Скоропостижная, поповна, рассказывала: "А и потешник же был покойник. Иной раз вдруг возьмет, по-крестьянскому переоденется и в село на ярмарку отправится. Мужик мужиком, в армяке с круглым воротом, красный шелковый кушак у пояса... И как где много серого народу собравшись, и он тут как тут... А они, знай, по-своему козыряют, всякие шутки промежду себя пропускают. Вот чудил покойник, вот чудил!.." Старик крестьянин из села Тригорского тоже рассказывал И.А.Введенскому: "Частенько мы его видали по деревням на праздниках. Бывало, придет в красной рубашке, в смазных сапогах, станет, да слушает, какие это они песни спевают, и сам с ними пляшет и хоровод водит".

Заключим эти цитаты сообщением Анненкова (Материалы, 144) о том, как Пушкин во Пскове "ходил по базарам, терся, что называется, между людьми, и весьма почтенные люди города видели его переодетым в мещанский костюм, в котором он даже раз явился в один из почетных домов Пскова".

Вообще подобных рассказов много. Мы здесь привели небольшую часть; любопытный читатель найдет их гораздо больше (достоверных и сомнительных) у Вересаева (Пушкин в жизни). Таким образом, рассказ, приведенный А.В.Карташевым, вносит "новую черточку" разве только в той части своей, которая относится не к переодеваниям Пушкина вообще и не к пению духовных стихов с нищими, а к картежной игре с простым народом. Очень можно поверить, что Пушкин в азарте готов был драться "из-за копейки, из-за двух". Он любил игру до самозабвения, и ему все равно было, с кем играть и на какой интерес. Впрочем, играя с бедняками, он, быть может, отчасти и притворялся уж больно горячим, боясь выказать себя барином, для которого такая игра -- пустяки.

Заключительный вопрос А.В.Карташева -- есть ли в творениях Пушкина следы этих его опытных превращений в "калику перехожего?" -- можно понять двояко. Общеизвестно, что в изучении народного языка, в собирании сказок, песен и т. п. источником Пушкина была не только няня (которую звали Арина Родионовна, а не Аграфена Савишна; впрочем, обмолвка А.В.Карташева в данном случае не имеет значения). Однако именно Арина Родионовна была первою вдохновительницей Пушкина на этом пути и его излюбленным источником. Только на няню имеются у него прямые ссылки. Определить с несомненностью, что именно заимствовано из других источников, в том числе от "калик перехожих", не представляется возможным. Допустим, однако, что первая мысль вывести на сцену Юродивого навеяна Пушкину хождением с нищими. Над "Борисом Годуновым" Пушкин работал как раз летом 1825 г. Но тут он, во всяком случае, не ограничился личными наблюдениями, а тотчас обратился к печатному материалу. 17 августа он писал Жуковскому: "...нельзя ли мне доставить или жизнь Железного колпака или житие какого-нибудь юродивого? Я напрасно искал Василия Блаженного в Четьих Минеях...". Эта просьба была исполнена при посредстве Карамзина.

Наконец, если понять вопрос А.В.Карташева в том смысле, что нет ли в творениях Пушкина автобиографических воспоминаний или намеков на хождение с "каликами", то придется ответить отрицательно. Может быть, эти впечатления где-нибудь и отразились, но уже в столь переработанном, преображенном виде, что установить их несомненное присутствие в таком-то или таком-то произведении не представляется возможным.

1929


## ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые -- Возрождение, 1929/1479 (20 июня).

"<...> А.В. Карташев рассказывает..." -- в заметке под заглавием "Новое о Пушкине" в номере парижской газ. Россия и славянство от 8 июня 1929 г.

Далее цитаты, приведенные Ходасевичем почерпнуты из кн. Вересаева Пушкин в жизни, гл. "В Михайловском" (август

1824-сентябрь 1826).

"<...> И. И. Лапин записал..." -- цит. по Вересаеву; ср. примечание (с. 128) Цявловского в кн.: Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей И.И. Бартеневым (Ленинград, 1925).

"<...> сообщением Анненкова..." -- см. изд.: Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина (<Санктпетербург, 1855; том первый Сочинений Пушкина, под ред. П.В. Анненкова), с. 151.

"Он любил игру до самозабвения..." -- см. также исследование "Пушкин, известный банкомет" (1928) в настоящем издании.