# Сочинения и письма Хемницера, по подлинным его рукописям, с биографическою статьею и примечаниями Я. Грота

Иван Иванович Хемницер

Сочиненія и письма Хемницера, по подлиннымъ его рукописямъ, съ біографическою статьею и примѣчаніями Я. Грота. Изданіе второе отд. импер. акад. наукъ. Спб. 1873.

Завидна посмертная судьба русскаго писателя! сочиненія его издаются вполнѣ лѣтъ черезъ сто послѣ его смерти, а до тѣхъ поръ они обращаются въ публикѣ въ обдерганномъ и искаженномъ видѣ, съ передѣлками и поправками, какія дозволяютъ себѣ совершать въ нихъ даже друзья автора. Такъ передѣлывали Пушкина, передѣлывали Грибоѣдова, передѣлывали Хемницера и т. д. Только въ настоящемъ, 37 изданіи сочиненія Хемницера являются вполнѣ и въ своемъ настоящемъ видѣ, являются въ то время, когда они по имѣютъ уже никакого интереса, кролѣ историческаго... Мы воспользуемся ими, вмѣстѣ съ приложеннымъ къ нимъ біографическимъ матеріяломъ, для характеристики Хемницера, одного изъ самыхъ симпатичныхъ общественныхъ дѣятелей прошлаго вѣка.

Иванъ Ивановичъ Хемницеръ, сынъ нѣмецкаго врача, выѣхавшаго изъ Саксоніи, родился въ январѣ 1745 года. Подъ руководствомъ отца и одного пастора, любознательный, меланхолическій ребенокъ получилъ хорошее, по тому времени, образованіе и уже на двѣнадцатомъ году приступилъ къ изученію медицины. По какой-то офицеръ соблазнилъ его своими разсказами о прелестяхъ военной жизни и двѣнадцатилѣтній мальчикъ, къ прискорбію своего умнаго отца, поступилъ въ солдаты. "Можно представить себѣ, говоритъ отецъ,-- каково было положеніе юноши при такомъ суровомъ образѣ жизни, безъ покровительства и помощи, при большой чувствительности и благородствѣ души". Хемпицеръ пробылъ въ военной службѣ двѣнадцать лѣтъ; ходилъ съ арміей въ Пруссію, переносилъ всѣ лишенія военной жизни, съ самымъ невозмутимымъ добродушіемъ терпѣлъ гоненія нѣкоторыхъ начальниковъ, но, наконецъ, военное поприще опротивѣло ему, какъ и анатомическій театръ, отъ котораго онъ раньше бѣжалъ въ солдаты. Хемницеръ перешелъ въ горное вѣдомство и поселился въ Петербургѣ. Около года путешествовалъ онъ по Европѣ съ своимъ начальникомъ Соймоновымъ, и это путешествіе значительно расширило его умственный кругозоръ. Но ни Европа, ни точныя науки, которыми запинался Хемницеръ, не имѣли на него такого вліянія, какъ знакомство съ Державинымъ, Капнистомъ и особенно съ Львовымъ. "Хотя Львовъ, говоритъ Гротъ,-- и по пріобрѣлъ большой извѣстности, какъ писатель, однакожь, онъ игралъ значительную роль въ тогдашней литературѣ, и по своему положенію въ свѣтѣ, которое давало ему возможность поддерживать своихъ друзей-писателей, и по вліянію на эстетическую сторону ихъ трудовъ... Пламенный любитель всѣхъ отраслей искуства, поэтъ, живописецъ, архитекторъ, механикъ, а отчасти и музыкантъ", Львовъ былъ общимъ совѣтникомъ въ лучшемъ литературномъ кружкѣ того времени. "Друзья писатели показывали ему свои новыя произведенія и прислушивались къ тонкимъ замѣчаніямъ русскаго Шапеля,-- какъ его иногда называли. Онъ выражалъ весьма своеобразные для того времени литературные взгляды, указывалъ недостатки у Ломоносова, выше всего ставилъ простоту и естественность, понималъ уже цѣну народнаго языка и сказочныхъ преданій для поэзіи" (стр. 12). Вліяніе Львова особенно отразилось на живости и необыкновенной для тогдашняго времени естественности языка басовъ и сказокъ Хемницера. Львовъ первый узналъ о томъ, что Хемницеръ, очарованный популярными въ то гремя баснописцами, Лафонтеномъ и Геллертомъ, пишетъ басни. Вмѣстѣ съ Капнистомъ онъ долго уговаривалъ Хемницера издать ихъ, но послѣдній медлилъ, боясь нажить бѣду отъ явныхъ намековъ на современность, которыхъ было слишкомъ много въ его басняхъ. Наконецъ, онъ согласился, по не. выставилъ на книжкѣ своего имени и взялъ съ друзей обѣщаніе не выдавать его (стр. 14). Такъ была опасна общественная сатира даже въ формѣ басенной аллегоріи и легкихъ намековъ! Многіе изъ этихъ намековъ уже непонятны, хотя въ свое время они должны были производить сильное впечатлѣніе. Напримѣръ:

Левъ учредилъ совѣтъ какой-то -- неизвѣстно,

И, посадя въ совѣтъ сочленами слоновъ,

Большую часть прибавилъ къ нимъ ословъ...

Кончилось тѣмъ, что "ослы слоновъ съума свели" (стр. 153). Въ, богачѣ и бѣднякѣ" задѣтъ Биронъ (стр. 160). Въ "Зайцѣ, обойденномъ при произвожденіи", подъ именемъ оберъ-шута подразумѣвается Нарышкинъ (стр. 33). Въ Хитрецѣ" осмѣянъ Каліостро и его петербургскіе поклонники (стр. 175). Въ нѣкоторыхъ басняхъ продернуты тогдашніе писатели. Нападки Хемницера на женщинъ, бывшія тогда въ модѣ и въ европейской литературѣ, встрѣчаются во многихъ его сочиненіяхъ и очень напоминаютъ собой древне-русскія выходки противъ "злыхъ ясенъ" (стр. 150, 159, 269, 272)., лисица и сорока", знаменитый "Метафизикъ" и "Буквы" написаны на ученыхъ педантовъ (стр. 230,257, 259); "Два сосѣда", "Паукъ и мухи", "Поборъ львиный", "На худыхъ судей" и др. обличаютъ взяточниковъ, кривосудовъ и казнокрадовъ (стр. 124, 171, 242, 335). Нужно замѣтить, что въ своихъ обличеніяхъ Хемницеръ проводилъ довольно широкую въ то время идею, доказывая, что чиновничьи злоупотребленія служатъ только частью общаго строя жизни, что невозможно

... добра тамъ ожидать,

Гдѣ на безпутствахъ все пекутся основать (стр. 386).

Откупная система также послужила предметомъ сатирическихъ нападокъ Хемницера (стр. 238). Тогдашняя завоевательная политика нашла въ немъ горячаго противника (стр. 280, 288). Въ вопросѣ о терпимости Хемницеръ стоялъ гораздо выше Крылова, защищая свободу мнѣнія и вѣры (стр. 286--287). Но относительно освобожденія крестьянъ онъ раздѣлялъ общіе предразсудки современнаго ему общества, опасаясь, что уничтоженіе крѣпостного права поведетъ къ тому, что народъ, "какъ звѣрь съ цѣпи сорвется" (стр. 293). Его обличенія касались и помѣщиковъ, но только относительно ихъ безалабернаго хозяйничанья въ имѣніяхъ, благодаря которому, у нихъ, наконецъ, не оставалось никого, "съ кого и шерсть можно снимать" (стр. 170). Онъ нападалъ на людей, выведенныхъ въ дворяне за свое богатство (стр. 142), негодовалъ на ту легкость сопричисленія обыкновенныхъ смертныхъ къ "шляхетному корпусу", при которой всякая, дескать, дрянь полезла въ дворянство,

И вышло, наконецъ, что въ общество орловъ

Ужь стали принимать и филиновъ, и совъ (стр. 148).

Цивилизація, по его мнѣнію, отучаетъ людей отъ добродѣтели (стр. 265). Представителей тогдашней цивилизаціи, французовъ, онъ считалъ вредными "животными" (стр. 73). Вообще, его можно-бы назвать либеральнымъ консерваторомъ, если-бы въ его воззрѣніяхъ было больше самостоятельности, ясности и меньше противорѣчій, которыхъ онъ вовсе не замѣчалъ. Такъ, напр., вооружаясь въ басняхъ противъ завоевательной политики, на дѣлѣ онъ восторгался ею и его патріотизмъ удовлетворялся созерцаніемъ того страха, какой внушала сосѣдямъ Россіи ея военное могущество (стр. 20). Не выработавъ себѣ цѣлостныхъ общественныхъ воззрѣній, которыя были большою рѣдкостью въ то время, Хемницеръ во многомъ подчинялся вліянію кружка, въ которомъ онъ вращался. И если по своимъ убѣжденіямъ онъ стоялъ не выше этого кружка, то, по своему нравственному характеру, онъ отличался отъ всѣхъ современныхъ ему писателей возвышенностью своихъ правилъ. Онъ не торговалъ своимъ дарованіемъ, не льстилъ никому, не имѣлъ даже меценатовъ, кромѣ Львова, бывшаго болѣе другомъ, чѣмъ меценатомъ. Искренность Хемницера была поразительна. "Се истинный Израиль, въ немъ-же льсти нѣтъ", писалъ о немъ Державинъ (стр. 17). Когда Львовъ спрашивалъ его, отчего онъ въ письмахъ къ своимъ начальникамъ не подшучиваетъ кстати, что очень было-бы пріятно имъ, то Хемницеръ отвѣчалъ: "другъ мой, ты знаешь, что я только съ друзьями моими быть ногу, а гдѣ не друзья мои, тамъ ужь отъ меня толку не жди: гдѣ каждое слово на вѣски класть надобно, тутъ, самъ ты знаешь, шутить неловко, да ничего и на умъ не припадетъ" (стр. 77). Добродушіе Хемницера простиралось до того, что во всю свою жизнь онъ не имѣлъ ни къ кому личной вражды. Его разсѣянность вошла въ пословицу. "Онъ однажды Бакунину за обѣдомъ разсказывалъ за новость ту-же самую новость, которую отъ него поутру слышалъ, и какъ Петръ Васильевичъ ему сказалъ, что это я тебѣ сказывалъ, братецъ, такъ онъ хорошо поправился, говоря: "а я думалъ, что я вашему превосходительству." И какъ онъ въ этакихъ случаяхъ думалъ, что я (т. о. Львовъ) всегда бываю причиною бѣды, то, въ смятеніи обратясь ко мнѣ, съ сердцемъ говорилъ: "тебя, братецъ, не надобно никогда слушать". Я не зналъ, что это значитъ, покуда онъ, тотчасъ послѣ стола, схватя шляпу и положа въ карманъ, вмѣсто платка, салфетку, бросился бѣжать домой. Я догналъ его въ сѣняхъ и уговаривалъ дождаться кофе, на что онъ мнѣ съ сердцемъ отвѣчалъ: "я-бы не сдѣлалъ такого дурачества, когда-бы не остался обѣдать".-- "Да, братецъ, ты теперь другое дѣлаешь".-- "Ужь я тебя не послушай!" Я, давъ ему выйти на набережную, можетъ, неодумаетсяли, говорилъ ему, что онъ, вмѣсто платка, уноситъ салфетку; это его такъ ошеломило, что онъ, выхватя салфетку изъ кармана и растеня ее въ рукахъ, стоялъ одинъ среди улицы, какъ одеревенѣлый, покуда примѣтилъ, что мы всѣ въ окошкѣ надъ нимъ смѣялись. Тогда зачалъ смѣяться и онъ, какъ-будто отъ нашего смѣха увѣрился только, что онъ не укралъ салфетку, и съ поличнымъ пришедъ опять въ компанію, былъ уже веселъ; но встрѣчному и поперечному разсказывалъ свое происшествіе" (стр. 41).

Хемницеръ жилъ однимъ только жалованьемъ. Чтобы хоть сколько-нибудь обезпечить его, Львовъ доставилъ ему мѣсто консула въ Смирнѣ. Должностныя хлопоты и дрязги, бывшія совершенно не въ характерѣ Хемницера, тоска по родинѣ, полное одиночество, болѣзнь,-- все это довело Хемницера до того, что жизнь въ Смирнѣ стала ему "не въ су тернъ". Хемницеръ увидѣлъ, что кромѣ отечества и самаго Петербурга, ему нѣтъ спасенія (стр. 21, 26, 91). Но онъ не дождался этого спасенія и умеръ 20 марта 1784 года, 39 лѣтъ отъ роду. Составленная имъ эпитафія себѣ вполнѣ характеризуетъ его жизнь:

Жилъ честно, цѣлый вѣкъ трудился,

И умеръ голъ, какъ голъ родился.


"Дѣло", No 1, 1874