Гурьев Вакх Васильевич
Письма священника с похода 1877-1878 гг

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Вакх Васильевич Гурьев

Письма священника с похода 1877--1878 гг.

  
   Источник текста: Гурьев В. Письма священника с похода 1877--1878 гг. Гос. публ. ист. б-ка России.-- М., 2007.
  

Памяти незабвенного
царя-освободителя,
в Бозе почивающего,
ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА
АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА

  

ОГЛАВЛЕНИЕ

   Глава I. От границы до Дуная
   Глава II. От Дуная до Плевны
   Глава III. Под Плевной
   Глава IV. От Плевны до Балкан
   Глава V. Через Балканы
   Глава VI. За Балканами
   Глава VII. В долине Тунджи и Марицы
   Глава VIII. Около Мраморного моря
   Глава IX. Пасха в Чорлу
   Глава X. После Пасхи
   Глава XI. Возвращение
   Глава XII. Заключение
   I. Лазаретный обоз
   II. Лазаретная прислуга
   III. Лазаретные лошади
   IV. Десятидневки
   V. Циркуляры
   VI. Аптечная часть
   VII. Врачебное дело
   VIII. Военно-временные госпитали и Красный Крест
   IX. Перевозка раненых
  

Глава I
От границы до Дуная

Унгены, 25 сентября 1877 года

   Как много дум наводит граница земли родной, когда переезжаешь ее не для купаний и питья минеральных вод, а с иною вовсе целью... Вернемся ли назад? Вот единственный вопрос, который гвоздем сидит в голове и наводит невольную грусть и какое-то гнетущее чувство. Многие так недавно, подобно нам, переступили эту самую границу и никогда уже не возвратятся через нее... Самая деревушка Унгены грязная и только благодаря войне сделалась теперь известной чуть не целой Европе. Вся околица Унген завалена целыми горами сена, сухарей, муки, и все это стоит непокрытое... У подошвы небольших возвышенностей, окружающих деревню, разбиты большие лазаретные палатки -- это полевые, военно-временные госпитали, битком набитые уже больными и ранеными. В течение целого дня, который мы здесь простояли, по железной дороге проехало несколько санитарных поездов, между которыми и по наружному их виду, и по внутреннему устройству нельзя не заметить огромной разницы: одни -- великолепные, щегольские, со всевозможными приспособлениями; другие -- обыкновенные товарные. Первые устроены августейшими членами императорской фамилии или разными обществами и частными лицами; вторые -- собраны со всех железных дорог и приспособлены для перевозки больных и раненых... В чем собственно состоят эти приспособления -- не знаю... В десять-двадцать вагонов я заглядывал и нигде никаких приспособлений не заметил: обыкновенные товарные вагоны, в которых, и то не во всех, настлана солома довольно тонким слоем и на ней в два ряда лежат несчастные страдальцы -- вот и все... На первых поездах и доктор, и сестры милосердия, и священники -- на вторых ничего этого не видно... Значит и тут счастье или глупая судьба играют свою роль: на какой поезд попадешь...
  

Яссы, 27 сентября

   В глухую полночь с 25-го на 26-е число мы приехали в Яссы и ночевали в вагонах. Поутру пустились в город и тут, почти на каждом шагу, начали встречать многое для нас необычное: чистота на улицах образцовая, мостовая почти во всем городе асфальтовая, дома великолепные, движение на улицах огромное, торговля в полном смысле кипит... А наш Кишинев так недалеко, и какая в глаза бьющая разница!.. К обеду мы возвратились в вокзал и провели в нем остаток дня. Вокзал огромный, но толкотня в нем страшная; тут я насмотрелся на всю поразительную пестроту наших военных мундиров -- каких, каких только здесь нет. И замечательно, что каждый отдельный мундир составляет как бы свою отдельную группу, свой особняк-лагерь: тут гвардейцы, там кавалеристы; в одном углу артиллерия, в другом пехота; там и сям бродят военные инженеры, интенданты, медики, откуда-то взялись моряки, саперы, кавказские бурки; в разных направлениях снуют казначейские, почтовые, контрольные чиновники и ни малейшего общения одного ведомства с другим -- словно все врознь... Между тем, в вокзале поминутно приезжают из города целые семейства румын; величаво ходят они по залам, с видимым любопытством рассматривают наши военные мундиры, как будто на какой-нибудь выставке, и молчаливо-важно удаляются; тут же проходят румынские офицеры, весело болтают между собой по-французски и с каким-то задирающим самохвальством оглядывают наших... Нигде и ни разу я не видел чтобы румынский офицер заговорил с нашим или наш с румынским... Резко бросается в глаза видимое различие типа и физиономий: все румыны и румынки отчаянные брюнеты, ни единой белокурой головы, ни мужской, ни женской; а наши, напротив, как будто сговорились и намеренно прислали на Ясскую выставку одних только блондинов всевозможных оттенков от ярко-рыжего до темно-бурого... К обеду пришли в вокзал или вернее влетели в него несколько наших сестер милосердия с красным крестом на груди. Не понравились мне эти барыни... С ними вместе пришли три-четыре медика из ближайшего госпитального базара, наполненного исключительно нашими тяжело ранеными. Заразительно весело проходил этот медицинский обед: громко щебетали русские сороки, смеялись, хохотали, не стеснялись двусмысленными фразами, не скупились на очень выразительные взгляды... Досадно и грустно было смотреть на эту веселую компанию, зная, за каким невеселым делом все они сюда приехали... Боюсь осуждать по одному этому случаю, может быть, все они истинно честные, самоотверженные труженики; но поведение их в Ясском вокзале, в глазах многочисленной и самой разнообразной публики, показалось мне крайне неуместным... После обеда мы с Александром Ивановичем {А. И. Ваттерн, бывший тогда главным врачом подвижного дивизионного лазарета 3-й гвардейской дивизии, ныне корпусный врач гренадерского корпуса.} ходили в ближайший госпитальный барак: тяжелая, грустная, до слез безотрадная картина!.. В этом бараке помещается 200 человек тяжело раненых; со многими я говорил и расспрашивал: одни из-под Плевны, другие с Балкан, с Шипки... Есть между ними ужасно искалеченные или обезображенные: у одного, например, пуля прошла под правым глазом и вышла за левым ухом -- и он жив и даже поправляется. Воздух в бараке отличный, чистота примерная, раненые размещены на койках, есть матрацы, сенники, подушки, одеяла; уход за ними прекрасный, лазаретная прислуга усердная и неутомимая; в этом отношении барак производит весьма отрадное впечатление. Наших госпиталей в Яссах шесть и все они помещаются в лучших домах, великодушно оставленных румынами.
   По приходе назад в вокзал нам объявили, что для врачей и смотрителя нашего подвижного лазарета в городе отведены квартиры; не медля ни минуты, мы отправились -- все же лучше нежели на бивуаке, особенно ввиду того, что небо стало хмуриться и может пойти дождь, этот злейший враг бивуачных жителей... Прощай.
  

Яссы, 29 сентября

   Другой день почти без перерыва идет мелкий осенний дождь; выйти никуда нельзя. Слава Богу, что квартира нам отведена отличная, в доме богатого грека Адрианополо. Помещаемся мы втроем: Александр Иванович, я и хирург Ал-ский, прекраснейший и добрейший человек; жаль только, что мы с ним некстати расхворались: у меня легкий бронхит, у него ревматизм в ноге, и сидим мы по этому случаю невылазно в своей комнате, обставленной сплошными диванами на турецкий манер. Хозяин наш очень любезный и обаятельный человек: постоянно справляется удобно ли нам, не нуждаемся ли мы в чем-нибудь. А нам действительно и удобно, и тепло, и сухо; и даже совестно, когда вспомнишь, что некоторые из наших товарищей по лазарету вынуждены в то же самое время мокнуть и зябнуть на бивуаке... Сегодня приходил к нам офицер, заведующий лазаретным обозом, и рассказывал "страсти" о том, что делается там у них... По несчастью, место для бивуака нашего лазарета указано на лугу, на котором стоят еще бивуаки разных частей наших войск ежедневно прибывающих сюда и тех, которые прибыли еще ранее нас. На этом небольшом лугу раскинуты бивуаки нескольких батарей и летучих артиллерийских парков, да двух полков нашей 2-й бригады и еще нескольких запасных батальонов. Масса лошадей, водимых на водопой, масса людей, идущих то в город, то из города, так разбили, смесили грязь, что в более низких луговых местах образовались непроходимые и непроездные болота. А тут еще недостаток фуража для лошадей, невозможность добыть сухих дров, чтобы сварить горячую пищу солдатам или развести костры, чтобы их отогреть хоть сколько-нибудь, словом -- на бивуаке бедствие! И все это происходит от той страшной безурядицы, которая здесь обнаруживается по части перевозки наших войск: назначат, например, отправку какого-нибудь эшелона в 4 ч. утра, а отправят в 6 ч. вечера, и бедные солдаты целый день сидят на платформе без пищи, без приюта, с часу на час ожидая своей отправки, между тем новые части, новые эшелоны прибывают сюда по нескольку раз в день и скопляются огромной массой. За эти четыре дня, что мы стоим в Ясах, сюда прибыли уже наши Фанагорийские и Астраханские полки, вся наша артиллерийская бригада и три запасные батальона, между тем, еще не отправлены все эшелоны нашего Малороссийского полка, которые четыре дня тому назад мы застали на платформе, на очереди к отправлению... От кого и отчего это происходит -- Бог весть... Говорят, что румынская железная дорога не имеет достаточного подвижного состава, но это не новость, и могло быть предусмотрено гораздо ранее, так как движение наших войск по этой дороге началось в апреле, а теперь уже октябрь на носу. Можно же было все это сообразить, предвидеть и принять меры. Вследствие такой безурядицы никто из нас не знает, когда мы отсюда двинемся, когда придет и наша очередь. Нам-то собственно ничего, мы в тепле, сыты, довольны; но каково тысячам солдат и лошадей, стоящим на бивуаке под проливным дождем с холодным осенним ветром? Что будет дальше -- напишу непременно, а теперь пока прощай!..
  

Яссы, 1 октября

   Если б я знал да ведал, что мы простоим здесь целую неделю, то вместо двух-трех писем я завел бы дневник и целиком отослал бы его тебе, а теперь не помню, что писал в своих последних письмах и боюсь повторений. Всю эту неделю я не выходил из комнаты: бронхит мой разыгрался было так, что Александр Иванович подумывал оставить меня в одном из здешних госпиталей; убоявшись этой угрозы, я принял решительные меры и сегодня уже на ногах; еще денек-другой -- и я буду вполне годным для дальнейшей походно-бивуачной жизни. Таким образом, я прожил в Яссах целую неделю, а города почти не видал; если что узнаю, то от других приходящих к нам, да от Александра Ивановича, который ежедневно бродит по городу, бывает у начальства и приносит нам новости. Его честная душа страшно возмущается теми беспорядками, которые допускаются здесь нашей военной администрацией, например: полевое комиссионерство, составившееся из одних жидов, выдает вместо сена такой бурьян, что порядочный хозяин не стал бы употреблять его и на подстилку своим лошадям, а, между тем, тут все высшие представители нашего полевого интендантства, но их не разыщешь в городе и днем с огнем, а если и разыщешь, то получишь одни обещания на словах, а бурьян так и остается бурьяном... Хороши и наши железнодорожные коменданты: в Жмеринке мы разгружались в полночь под проливным дождем и комендант не дал нам ни людей, ни фонарей -- и сколько было поломки и увечья; здешний комендант просто прячется от начальников проходящих частей. На всем пути от Вислы до Прута мы встретили одного только коменданта, вполне отвечающего своему важному в военное время назначению,-- это на станции Бирзула, при повороте дороги на Кишинев. Бравый уланский ротмистр и встретил нас, и пищу приготовил для солдат, и быстро распорядился о нашем немедленном отправлении; все проходящие войска только и вспоминают с благодарностью этого отличного бирзулинского коменданта. Сегодня приходили к нам наш смотритель и бухгалтер и в сильных выражениях жаловались на полевое казначейство, в котором всякий чиновник считает себя в праве хорохориться пред военными казначеями, являющимися из своих частей для получения авансов... Наш бухгалтер ходил туда целых три дня, всякий раз дожидался по несколько часов и только на четвертый добился своей очереди... А что, если бы мы в эти самые дни двинулись дальше в поход -- как тут быть? Ехать без денег? Говорят, что многие эшелоны так и двинулись вперед, оставив своих казначеев дожидаться очереди в полевом казначействе... Да всего и не перечтешь... Одно весьма прискорбное явление всего более бросается здесь в глаза: это общее недовольство всех проходящих войск на административные порядки, установившиеся в тылу действующей армии. Все жалуются на полное безучастие, даже невнимание к материальному положению проходящих войск. Говорят, что такой взгляд на вещи распространился здесь из-за Дуная после второй и третьей Плевны. Слушая рассказы очевидцев и участников в плевнинских неудачах, рассказы о систовских госпиталях, о перевозке раненых, о доставке снарядов, наши сильно возбужденные офицеры невольно обобщают все эти явления и проводят параллель между задунайскими неурядицами. А чем дальше вперед, тем, говорят, еще хуже. Может быть, все это преувеличено, может быть, намеренно из мухи стараются сделать слона; но пока дело разъяснится, настоящее положение и настроение очень не радостно... Посмотрим, что дальше будет... Жаль только, что все эти рассказы, толки, слухи, комментарии сильно парализуют то отличное настроение, с которым наши гренадеры выступили с берегов Вислы и Вепржа...
   Сию минуту возвратился Александр Иванович и принес нам радостную весть: завтра в 4 ч. утра мы двигаемся дальше... Наконец-то!
  

Бузео, 3 октября

   Какие чудные места проехали мы вчера и сегодня в отрослях Карпатских гор! Погода установилась великолепная; вчера было только тепло, а сегодня просто жарко, душно. Проехали и знаменитый Барбошский мост, проехали Браилов на Дунае, а самого Дуная еще не видали; теперь находимся на половине дороги между Браиловым и Букурештом. Кажется, близко уже к театру войны, но признаков этой близости никаких еще не заметно, кроме санитарных поездов с нашими несчастными ранеными; что же касается жителей тех городов и селений, мимо которых мы проезжали, то они мирно себе копошатся, каждый за своим делом, и войной, и военными, по-видимому, мало интересуются. На далекое пространство железная дорога идет параллельно течению реки Серета, по роскошным лугам, на которых виднеются тысячи стогов сена и бродят огромные стада румынских волов; скот здешний очень хорош, места привольные, плодородные, а деревушки неказистые и по наружности очень бедные, отчего это -- Бог знает... Повсюду виноградники, баштаны с огромнейшими арбузами и дынями, повсюду богатейшие кукурузные и пшеничные поля, а лачужки деревенские -- все полумазанки, мазанки; никакой надворной постройки, ни сарая, ни амбара; нигде не видно гумна, обставленного хлебными скирдами, как в наших русских селах и слободах; не видно что-то и церквей. Бог их ведает, как живут эти румыны... Забыл написать из Ясс, что наша дивизия двигается по железной дороге, а 2-я гренадерская идет пешком; но наше движение так медленно, с такими продолжительными задержками и остановками, что мы никак не можем обогнать пешеходов. По слухам, около Плевны предполагается еще одна окончательная атака, и только ждут прихода наших дивизий... Неужели мы не успеем придти и прямо в дело?.. Впрочем, в нашей дивизии крепко еще держится то безотчетное убеждение, с которым мы выступили из Люблина -- что мы, и никто другой, должны покончить с Плевной... Дал бы Бог, чтобы это предчувствие не обмануло!.. Прощай.
  

Мизил, около Плоешти, 4 октября

   Вчера я написал тебе спешно, потому что позже не ждал; теперь мы стоим на станции более десяти часов и все еще не знаем, когда двинемся вперед. За целую вчерашнюю ночь мы проехали всего только две станции и тащились как на волах -- это ужасно скучно. Сегодня к вечеру будем в самом Букуреште. А погода стоит -- прелесть! В данную минуту на дворе так жарко, что в Люблине не бывает такого тепла и среди лета; зато ночи очень прохладны и утренние морозцы порядочные. Встаем мы рано, часов в 6 утра, и встаем все разом, от прапорщика до генерала (с нашим эшелоном едет начальник дивизии и весь его штаб); сейчас денщики приносят свежей воды прямо из колодца, и мы, выйдя из вагонов, начинаем умывание, да не простое, обыкновенное, а полное, парадное: извольте мыть и голову, и шею -- этого требуют неотступно наши спутники-эскулапы. Такое холоднейшее умывание под открытым небом, иногда на ветру, чрезвычайно как освежает; после него сейчас же получасовая быстрая прогулка, пока денщики убирают в вагонах, и затем общее чаепитие, которое всегда идет у нас очень весело, благодаря тому, что все мы здоровы, свежи, а после такого умывания и прогулки чувствуем волчий аппетит, так что, несмотря на раннее утро, мы едим за чаем с видимым ожесточением. Посмотрели бы вы на наше утреннее чаепитие -- что за ералаш: тут и колбаса, ветчина и курица, и всевозможные сыры, торты, паштеты, накупленные в Яссах; тут и венгерское сало, и рядом виноград, и арбузы -- и все это на бумажках, на больших арбузных корках, потому что тарелок не полагается по штату, да и негде с ними возиться: чайных блюдечек и подстаканников тоже у многих не оказалось, и хлебают они чай, держа горячие стаканы прямо в руках... Тут кипит у нас самая оживленная беседа: пускаемся в воспоминания, забегаем вперед, в будущее, рисуем все в радужных красках, остаемся в конце-концов победителями, героями, и с торжеством возвращаемся на родину, увенчанные лаврами... "Мечты, мечты, где ваша сладость!"... Но интересно то, что у нас мечтает вовсе не ветреная молодость, а люди очень солидные, и мечтают искренно, с каким-то убеждением... Обедаем в вокзалах, если они в пору попадутся на дороге, а если нет, то опять такое же чаепитие, как и поутру, с прибавлением разных фруктов. Вчера вечером на какой-то маленькой станции продавали необыкновенно большие арбузы; в числе прочих и я купил себе один замечательный экземпляр -- пять с половиной четвертей в окружности... Сию минуту штабные наши из своего купе прислали мне великолепную, невиданную кисть винограда, и я пишу эти строки и по зернышку глотаю эти чудные грозды... А погода, а великолепные окрестности! Налево -- необозримая равнина до самого Дуная, из-за которого, подпирая небо, синеют прибрежные конусы гор самых причудливых очертаний; направо -- отроги Карпат, залитые зеленью, с деревушками, утопающими в виноградниках,-- и это в октябре; что же здесь весной? Рай Божий должно быть...
  

Бивуак при деревне Путыней,
между Фратешти и Зимницей,
7 октября

   Сегодня у нас первая бивуачная дневка, и я имею возможность написать тебе и дать отчет за целые три дня. Ты не можешь себе представить той серой обстановки, среди которой пишется это несчастное письмо: я перешел уже на третье место, начал на корзине, потом на сундуке, теперь продолжаю на чемодане, под открытым небом, на припеке солнца, среди невообразимой суеты; раскидывают палатки, вытаскивают из повозок наши пожитки, чтобы просушить их на солнышке после жестокой бани, которую задал нам вчера набежавший ливень. Первый день настоящего похода -- и дождь. Но я буду последовательно излагать случившиеся обстоятельства и потому должен вернуться назад. В полдень, 5-го числа поезд наш остановился, не доезжая версты три до Букурешта; тут начали нас немилосердно мучить и толкать, переводя с одной линии на другую по запасным путям: ездили-ездили взад и вперед и двинулись дальше мимо города; потом остановились в поле, против завода, на котором приготовляются конские галеты или сухари из смеси сена, овса и ячменя. Тут копошилось очень много народа, особенно женщин и девушек; денщики наши выскочили из вагонов и пустились в объяснения с прекрасным полом; мы от души посмеялись, смотря эту комедию, объяснения шли очень оживленно, и румынские девушки и наши денщики болтали без умолку всяк на своем родном языке, шутили, кривлялись, выделывали разные штуки и всем им, очевидно, было весело, и все остались довольны, хотя не понимали друг у друга ни единого слова... От этого завода, где мы простояли ровно два часа, нас перевезли к настоящему, громаднейшему вокзалу, и тут опять начались бесконечные разъезды по запасным путям, толкания взад и вперед... Неизвестность времени, когда двинется поезд не позволяла надолго отлучиться из вагонов и мы, хотя в Риме побывали, но папы не видали, даже и письма написать не удалось, потому что вагоны постоянно передвигались с места на место. Я утешал себя надеждой, что успею написать во Фратешти, но не тут-то было: Фратешти -- это временно устроенная станция исключительно только для выгрузки войск и всяческих военных принадлежностей; настоящая станция в Журжеве, но с открытием бомбардировки из Рущука, лежащего на другой стороне Дуная, как раз против Журжева, поезда туда не ходят, а останавливаются во Фратешти. Как на временной, совершенно случайной станции, здесь не успели еще построить вокзала или какого-нибудь приюта для приезжающих, и как мы ни убеждали, как ни просили коменданта позволить нам ночевать в вагонах, в которых мы провели уже трое суток, он ничего слушать не хотел, никаких резонов не принимал, и волей-неволей в глухую полночь стали мы выбираться из последнего убежища, напоминавшего нам хоть сколько-нибудь об удобствах мирной, оседлой жизни. Несмотря на четыре дня превосходной, ясной погоды, фратешская грязь не могла просохнуть, и мы из вагона первого класса с бархатными диванами -- прямо в грязь... Ночь тюрьмы черней, фонаря ни единого, толкотня при разгрузке страшная, куда идти -- не знаем, и только что сошли с платформы, прямо угодили в какое-то болото... Сначала мы смеялись, шутили, трунили друг над другом, но потом мало-помалу притихли, а скоро и совсем носы повесили; действительность сразу давала себя почувствовать, настоящий поход начинался... От станции до бивуака, где расположился прежде нас приехавший сюда первый эшелон нашего лазарета, было не менее двух верст; случись это днем, мы дошли бы туда в какую-нибудь четверть часа, но в темнейшую ночь, по неизвестным, грязным тропинкам мы проплутали целый час, если не более, и пришли на бивуак недовольные, невеселые, видимо огорченные -- первый блин пришелся комом... А тут еще пришлось долго ждать, пока подъедут наши повозки с багажом и палатками; на дворе между тем стало свежеть; черные тучки заволокли все небо, набегал порывистый, холодный ветерок, дававший почувствовать близость Дуная,-- и первую бивуачную, истинно походную ночь мне пришлось провести не на кровати, не на диване, а на матушке сырой земле; я подстелил медвежину и спал преотменно... Просыпаемся на заре -- и, о, ужас! -- дождь, мелкий, холодный, с пронзительным ветром; стали складывать палатки, укладывать пожитки, натягивать на себя кожаны, башлыки и марш в поход пешком, потому что садиться в повозки совестно пред солдатами и жаль лошадей... Так плелись мы по скользкой, черноземно-глинистой грязи верст десять до какой-то деревушки, где сделали привал и отдыхали часа два. Пред вечером, еще верст пять не доходя до назначенного ночлега, на нас напал настоящий ливень как из ведра; добрый Александр Иванович взял меня в свою повозку; но никакая повозка не могла спасти от такого ливня, и мы, еле-еле тащась, добрались наконец до деревни... Завидев огонек в первой избушке, я выскочил из повозки и побежал просить приюта, забыв, что я не знаю ни единого слова по-румынски: по счастью оказалось, что здесь же приютился наш начальник дивизии, который радушно принял нас и отогрел чайком... Какой же вкусный чай бывает после целого походного дня и еще такого дня!.. Но что перенесли прочие наши спутники, особенно бедные солдаты -- страсть! Несколько наших тяжелых лазаретных линеек так и не могли добиться до деревни и заночевали в поле -- и люди, и кони без пищи и приюта. Долго мы не забудем первого походного дня! А что-то будет дальше, в ноябре, декабре?.. Сегодня опять утро ясное и теплое; начальник дивизии приказал объявить дневку, чтобы дать возможность и людям обсушиться, и коням отдохнуть... Поздравляю тебя с дорогим именинником... Вот где Бог привел встретить день своего ангела... На все Его святая воля!.. Здесь, в Путынее, устроен питательный или кормежный пункт для больных и раненых, перевозимых из Систова и Зимницы во Фратешти, и один больной солдат нашего полка говорил, что наши Сибирцы перешли уже Дунай и направляются в Рущукский отряд государя наследника. Дал бы Бог, чтоб это была правда. В Рущукском отряде, говорят, несравненно лучше, нежели около Плевны... Прощай!..
  

Алтернацци, 8 октября

   Никак не предполагал написать тебе отсюда, если бы не два случая, о которых смолчать нельзя. На пароходе из Путинея в Альтернацци мы встретили огромный транспорт с ранеными и больными, которых везут из Зимницы в Россию. В транспорте около двухсот повозок, на которых помещается более шестисот страдальцев; телеги разных калибров и форм: военные, интендантские артёлки, похожие на огромный сундук, только без крышки, и простые, мужицкие, вольнонаемных погонцев, с будками, покрытыми черным, непромокаемым брезентом; в этих последних, почти в каждой, есть соломенная подстилка, на которой лежат больные; но в казенных артёлках подстилки или вовсе не полагается, или есть тоненький слой какой-то трухи... И тут, значит, та же судьба, что и в вагонах санитарных поездов; кто попал в мужицкую фуру, тому относительно лучше, по крайней мере сносно, но кому досталась артёлка, те вынуждены переносить мучительную тряску... Неудобнее посудин для перевозки раненых трудно и придумать -- это чистая каторга. Лица несчастных исхудалые, желтые, с явной печатью переносимых ими мучений, из многих кибиток слышатся душу раздирающие стоны, ото всего транспорта идет какой-то мучительно-жуткий гул... Большинство больных -- обмороженные на Шипке... День сегодня ясный, теплый, настоящий наш летний день,-- и вдруг обмороженные!.. С невыразимо тяжелым чувством смотрели мы на этот длиннейший транспорт... Неужели уж и соломы-то негде достать?! Приезжаем в Альтернацци и на самом крайнем домике видим флаг Красного Креста, а около домика нескольких молодых людей, видимо медиков, что-то усердно работающих. Мы подошли, познакомились, разговорились... Оказалось, что здесь, в Альтернацци, устраивается питательный пункт для перевозимых больных и раненых, всего на двести человек; но помещения, кроватей и других необходимых лазаретных принадлежностей пока еще нет, а только прибыли врачи с аптечными и перевязочными материалами, да комиссар с некоторыми продовольственными продуктами. И вот на этот-то, еще зарождающийся, питательный пункт в злополучную ночь с 6 на 7 октября прибыл встреченный нами на дороге транспорт с шестью сотнями больных и раненых... "Что тут было делать?" -- говорили нам врачи. Раненые и обмороженные так и ночевали в повозках под проливным дождем... Целый вчерашний день они просушивались, а врачи целый день переменяли им повязки... Что же тут было после второй и третьей Плевны? Неужели до сих пор нельзя было устроить здесь хотя бы из досок сколоченных бараков, покрытых непромокаемыми брезентами?
  

Глава II
От Дуная до Плевны

На берегу Дуная,
между Зимницей и Систовым,
9 октября

   Сегодня в полдень пришли мы в Зимницу и раскинули наш бивуак на берегу Дуная. Зимница такое грязное, вонючее местечко, что об ней и толковать не стоит, тем более, что ее на все лады описывали газетные репортеры; что же касается самого Дуная, то затрудняюсь что сказать о нем: река большая, широкая, пожалуй величественная, с красивым нагорным правым берегом; но кто плавал по широкой Оби, кто видел пункт соединения Оби с Иртышом у Самарова, для того Дунай не может показаться чем-то необыкновенным, возбуждающим восторг и удивление. Нагорный берег у Систова очень красив, но никакого сравнения с грозными, поразительно величественными берегами Бии и Катуни в нашем незабвенном Алтае!.. Для меня, собственно, более удивительны мосты, перекинутые через Дунай нашими саперами и моряками. Мосты эти действительно замечательны и своим протяжением, и своим замечательно искусным устройством. Реки я видел и шире Дуная, но таких мостов не видал еще в моей жизни... Завтра мы будем переходить, если до нас дойдет очередь, потому что на острове, где мы остановились, страшная толкотня и давка: сошлось и съехалось столько людей и повозок, что без очереди и пропускать нельзя, иначе друг друга передавят и, пожалуй, может дойти до междуусобной брани... Но ни Дунай, ни чудные мосты, ни живописный турецкий берег, ничто не радует нас столько, как положительное известие о том, что наша дивизия назначается в Рущукский отряд!.. Уже и маршрут получен. Слава Богу, мы все радуемся от души...
  

Позиция у деревни Домогилы,
в Рущукском отряде,
14 октября

   Наконец-то мы догнали свой полк, и я с истинной радостью обнял многих своих товарищей-сослуживцев. Отряд наш состоит пока из двух полков: нашего, Сибирского, и Малороссийского, с двумя только батареями нашей же артиллерийской бригады и из нашего же подвижного лазарета. Самая позиция простирается по гребню высокой горы, между бесконечными горными кряжами; вид во все стороны великолепный. Но окрестные горы, поля, деревушки, весьма впрочем редкие, представляют одну сплошную печальную пустыню со всеми разрушительными последствиями войны. Третьего дня, верстах в семи или в десяти от нашей настоящей позиции было незначительное авангардное дело без всяких серьезных результатов, кроме нескольких раненых и убитых и, в том числе, молодого герцога Лейхтенбергского. Гул артиллерийских орудий слышен на далекое пространство между окрестными горами. Сулейман от нас каких-нибудь верстах в десяти, на той стороне Кара-Лома и, несмотря на такое соседство, наши и ухо