Lib.ru/Классика: Гуревич Любовь Яковлевна. Шурочка

ШУРОЧКА.

Эскизъ.

Темнѣло. Свѣжій апрѣльскій воздухъ волнами врывался въ открытыя окна гостиной. Въ переднихъ комнатахъ, убранныхъ для предстоящаго вечера, было все тихо. Только изъ кухни доносилось звяканье тарелокъ, приказанія Марьи Ильинишны и задорный голосъ кухарки. Часы пробили восемь.

-- Ахъ, батюшки!-- заговорила Марья Ильинишна, -- я вѣдь и забыла! Поди, поди-ка, Маша, посмотри, что Шурочка. Она мнѣ сказала давеча, что соснетъ передъ вечеромъ... Скажи: одѣваться пора, девятый часъ... Я ужъ сама посмотрю за кремомъ...

Марья вышла изъ кухни, прошла, осторожно ступая босыми ногами по натертому полу, черезъ столовую и гостиную, и отворила дверь въ маленькую комнату окнами на дворъ. Шура спала не раздѣваясь, на своей полудѣтской кровати тѣмъ свѣтлымъ чуткимъ сномъ, который возможенъ только въ ранней молодости, въ теплыя весеннія сумерки, въ ожиданіи какого-нибудь радостнаго многообѣщающаго событія.

Услышавъ скрипъ двери, она моментально проснулась, вскочила, засмѣялась своей поспѣшности и попросила Марью принести свѣчи. Потомъ скинула старое гимназическое платьице и подошла къ зеркалу причесываться. Полутьма сумерекъ сглаживала главный недостатокъ ея лица -- маленькія рябинки, оставленныя оспой и долго составлявшія ея больное мѣсто. Каріе глаза ея блестѣли задорно и весело. Она причесалась, подошла къ окну, увидѣла присланный раннимъ утромъ букетъ изъ розъ и ландышей, и радостный румянецъ залилъ ея щеки. Она вспомнила умоляюще-сконфуженный взглядъ Шульца, когда онъ поздравлялъ ее съ днемъ рожденія, а мамаша вдругъ брякпула ему о букетѣ... И потомъ -- эти глаза его, когда онъ, прощаясь съ ней вчера послѣ.урока музыки, подавалъ ей руку... Сердце у ней билось очень сильно при мысли объ этомъ. Вотъ ужъ не думала то она!.. Она вспомнила, какъ четыре года тому назадъ, будучи еще гимназисткой 4-го класса, она встрѣтила его въ домѣ своей подруги Лели Петровской. Онъ пріѣзжалъ тогда въ ихъ городъ на каникулы изъ московской консерваторіи, а имъ съ Лелей было по 13-ти лѣтъ. Онѣ тогда обѣ влюбились въ него и однажды до трехъ часовъ ночи не могли заснуть, изливаясь другъ передъ другомъ къ своимъ радужныхъ романтическихъ мечтаніяхъ и совсѣмъ позабывъ въ пылу восторга, что онѣ были соперницами въ этихъ самыхъ мечтаніяхъ... Шура засмѣялась. Тогда она, конечно, и не думала надѣяться, а потомъ все у нея прошло -- и духу не было. Уже вторую зиму онъ былъ ея учителемъ музыки, а ей до вчерашняго дня и въ голову не впадало... Опять утренняя сцена объясненія по поводу букета вспомнилась ей, и чувство радостной гордости опять точно ужалило ея сердце.

Марья принесла свѣчи. Шура надѣла свое новенькое бѣлое платье и снова подошла къ зеркалу. Марья хотѣла посвѣтить ей и поставила свѣчу передъ зеркаломъ.

-- Нѣтъ, нѣтъ! оставь тамъ! Мнѣ не надо!..-- воскликнула Шура: при яркомъ свѣтѣ, отраженномъ въ зеркалѣ, ея рябинки рѣзнули ей глаза и какимъ-то диссонансомъ отозвались въ ея радужномъ настроеніи.

-- Ну, вотъ еще! въ потьмамъ-то небойсь виднѣе!.. Экъ вѣдь -- выдумаютъ тоже... заворчала Марья.

-- Нѣтъ, Марья, ты поди теперь, -- мнѣ больше ничего не надо... Поди, зажги свѣчи въ залѣ... Ну, пойди, пойди-же скорѣе... Она вдругъ почувствовала слезы въ горлѣ и въ глазахъ.

-- Ой, что это я!-- подумала она.-- Передъ вечеромъ-то плакать! глаза красные будутъ... Она подобралась и взглянула на себя въ зеркало издали: не замѣтно-ли ужъ и такъ? "Глупость какая! Чего это я вдругъ!" подумала она: издали она была сегодня прелесть какъ мила. Бѣлое платье, въ первый разъ ею самою выбранное и заказанное, очень шло къ ней. Только чего-то не хватало. Она примѣрила нѣсколько цвѣтныхъ бантиковъ -- все ничего не выходило. Вдругъ блестящая дерзкая мысли мелькнула въ ея головѣ: она подошла къ букету Шульца, вытянула розу и пучекъ ландышей и приколола на плечѣ. Такъ было совсѣмъ хорошо -- чудо, какъ хорошо! Точно на картинкѣ! подумала она, и сердце у ней забилось радостно и тревожно. Ей захотѣлось, чтобы и онъ, и всѣ, любовались ею, ухаживали за ней, говорили ей что-нибудь пріятное, лестное, веселое. Ей показалось, что такъ это и будетъ сегодня, и она чуть не запрыгала отъ радостнаго нетерпѣнія.

Часы пробили половину девятаго,-- сейчасъ могли придти гости. Шурочка выглянула въ гостиную; многочисленныя свѣчи отражались въ зеркалѣ и блестѣли въ паркетѣ. Все было тихо. Только изъ кухни по прежнему доносился звонъ посуды и голосъ Марьи.

Вдругъ сильный звонокъ раздался въ передней. Шура вздрогнула, хотѣла, было, по обыкновенію сама отворить парадную, но вдругъ испугалась чего-то и убѣжала въ свою комнату, хлопнувъ дверью.

Въ залѣ раздался шумъ, проворные шаги, дверь отворилась, и Лиза влетѣла въ комнату. На ней было яркое голубое платье съ неуклюжей таліей. Черные, короткіе, непослушные волосы вихраы топорщились изъ-подъ голубой ленты.

-- Ахъ, Шурочка, душка!-- затараторила она.-- Какъ я на твоего папашу наскочила! Я вхожу, а онъ... Ахъ, да какой букетъ! Откуда это? Ахъ, да и ты въ цвѣтахъ! А у меня нѣту... Ай, да тамъ звонятъ! Это Леля, Леля... Я дверь то заперла... Я ихъ видѣла съ братомъ... Они идутъ съ другой стороны, а я какъ побѣгу -- чтобы первой!.. А откуда букетъ? Ахъ, да какой хорошенькій! Шурочка душка, кто это тебѣ? Петровскій?.. Скажи правду... Ахъ, опять звонятъ! Да скажи, чтобъ отворили... И съ этими словами она бросилась цѣловать Шурочку, звонко смѣясь, сама не зная чему и весело блестя своими бѣдовыми черными глазами.

-- Да ну, Шурка! Чего-жъ ты молчишь!.. Ахъ, идутъ, идутъ!.. Это Леля!

-- Можно?-- Раздался тихій голосъ въ дверахъ, причемъ по лицу Лизы скользнула кислая гримаса. При видѣ этой бѣлокурой, худой, золотушной дѣвушки она быстро отскочила отъ Шуры. Бережно обнявъ Шуру, Леля поздравляла ее съ днемъ рожденія и желала всего хорошаго.

-- Ахъ! А я вѣдь и не поздравила тебя! Вотъ дура!-- вскрикнула Лиза, опять бросаясь цѣловать Шуру.-- Прости, Шурочка... Здравствуйте, Леля... Вы, кажется, съ братомъ... Шурочка, чего-же ты? Тамъ гости!..

Однимъ прыжкомъ она очутилась у двери, стукнулась объ ручку, расхохоталась и вылетѣла въ гостиную.

-- Постой, Шура, -- сказала Леля, удерживая подругу за руку.-- Я тебѣ цвѣты поправлю... А у тебя живые! Откуда ты достала? Приблизивъ близорукіе голубые глаза къ плечу подруги, она не замѣчала ни букета, ни лихорадочнаго блеска глазъ и румянца Шуры.

-- Пойдемъ-же, Леля! Тамъ еще идутъ.

Она схватила Лелю за руку и вышла въ залу, гдѣ Лиза, стоя посреди комнаты, занимала брата Лели, молодого чиновника съ льняными волосами и неловкой улыбкой на золотушно-блѣдномъ лицѣ. Лиза дразнила его, предполагая, что это онъ прислалъ букетъ предмету своего робкаго обожанія, и, видя его замѣшательство, закатывалась звонкимъ хохотомъ, отъ котораго сгибалась чуть по до полу. У фортепіано уже сидѣла таперша -- некрасивая, гладко причесанная дѣвушка, въ черномъ кашемировомъ платьѣ съ самодѣльнымъ fichu изъ грубыхъ бѣлыхъ кружевъ и лентъ.

Въ передней слышался шумъ раздѣвающихся, а изъ двери напротивъ выходилъ на встрѣчу гостямъ хозяинъ дома -- Петръ Герасимовичъ. Разбуженный всего 5 минутъ тому назадъ, онъ все еще щурился отъ сильнаго свѣта, и быстро приглаживалъ одной рукой остатки выцвѣтшихъ рыжеватыхъ волосъ на темени.

Изъ передней выходили двѣ худенькія, чопорныя, немножко затянутыя барышни въ сопровожденіи отца -- начальника отдѣленія, гдѣ служилъ Петръ Герасимовичъ. Затѣмъ -- дирижеръ предстоящаго вечера -- судейскій чиновникъ, коренастый человѣкъ съ широкимъ краснымъ лицомъ и черными, какъ смоль, бакенбардами. Громко расшаркиваясь передъ хозяевами, онъ представлялъ приведеннаго по ихъ просьбѣ кавалера -- купеческаго сынка, недавно вышедшаго изъ столичнаго пансіона, съ брилліантовой булавкой въ галстухѣ, съ томной походкой и сладкимъ взглядомъ.

Шурочка, взволнованная и даже нѣсколько растерявшаяся съ непривычки среди нѣсколькихъ полузнакомыхъ лицъ, не зная, что дѣлать со всѣми ними, продолжала стоять среди комнаты, и, принимая поздравленія, не умѣла отвѣтить ли единымъ путнымъ словомъ.

Изъ передней, дверь которой оставалась открытой, продолжали выходить гости. Нѣсколько сослуживцевъ отца Шурочки -- чиновники съ однообразными потертыми лицами, откланивались передъ молодой хозяйкой и проходили дальше, въ столовую, куда была перенесена на этотъ вечеръ мебель гостиной и гдѣ стояли зеленые столы. Немножко замѣшкавшись въ передней за поправкой платья и причесокъ, показывались и жены ихъ: однѣ -- растолстѣвшія, расплывшіяся въ сытомъ бездѣльѣ, другія -- сухенькія, плохенькія, въ конецъ истощенныя отъ мелочныхъ хлопотъ и дрязгъ семейной жизни. Молодая вдовушка-акушерка, кругленькая какъ куропатка, румяная, въ пышномъ шуршащемъ коричневомъ платьѣ, вылетѣла изъ двери, съ хохотомъ протолкалась между другими къ Шурочкѣ и звучно расцѣловала ее въ щечки, сыпля комплиментами. Въ маленькой залѣ уже начинало становиться немножко тѣсно, немножко душно, что предвѣщало, по мнѣнію дирижера, особенно веселый вечеръ...

-- Александра Петровна! Александра Петровна! Можно начинать?-- кричалъ онъ на всю залу, хлопая въ ладоши и пуская въ ходъ всѣ силы своего сочнаго раскатистаго голоса.-- Кажется, всѣ танцующіе въ сборѣ!

-- Д-да... почти...-- сказала Шурочка: Шульца еще не было. Но въ эту минуту изъ дверей показался маленькій бѣлокурый гимназистъ -- братъ Шульца, и нѣсколько дрогнувшимъ, звенящимъ голосомъ Шурочка звонко закричала: -- да, да, начинайте, Николай Игнатьевичъ!

Гости раздались къ стѣнамъ, таперша заиграла вальсъ. Николай Игнатьевичъ рьяно подлетѣлъ къ хозяйкѣ, шаркая и притопывая каблуками, и, крѣпко обхвативъ ее, умчалъ въ быстромъ вихрѣ... Быстро вертясь, упоенная уже съ первыхъ тактовъ любимаго танца, Шурочка вдругъ почувствовала устремленный на нее по направленію отъ двери передней взглядъ голубыхъ глазъ Шульца. Кровь прилила у нея къ лицу, голова закружилась еще больше. Сладостное забытье туманило ея мысли, а сердце замирало въ предчувствіи чего-то необычайнаго, жуткаго, но желаннаго.

Она сидѣла на стулѣ, на которомъ оставилъ ее кавалеръ, и, не смѣя обернуться, чувствовала, что онъ сейчасъ подойдетъ къ ней.

-- Александра Петровна!..-- сказалъ онъ, и замолчалъ отъ волненія, узнавъ цвѣты, приколотые къ ея плечу.

Его бѣло-розовое лицо съ густыми желтовато-бѣлокурыми волосами и бородой раскраснѣлось, глаза искрились, руки дрожали. Шурочка молча подняла голову, не зная, что сказать ему, и отъ его горячаго вопрошающаго взгляда морозъ пробѣжалъ у нея по головѣ.

-- Пойдемте!-- глухо сказалъ онъ, обнимая ея талію для вальса. Онъ хотѣлъ что-то сказать ей и не могъ. Онъ тяжело дышалъ, кружась съ ней по залѣ, крѣпко прижимая ее къ себѣ въ минуты, когда приходилось лавировать между другими парами. А ей становилось почти душно, точно гроза скоплялась въ воздухѣ. Онъ остановился, посадилъ ее и сѣлъ рядомъ.

-- Отчего вы такъ поздно?-- скороговоркой сказала она, не глядя на него.

-- Боже мой, да я...

Но въ эту минуту вальсъ смѣнился полькой, и отъ ея задорныхъ звуковъ она засмѣялась, сама не зная чему.

-- Какой глупый танецъ!-- сказала она.-- Пойдемте танцевать!

-- Нѣтъ, я польки не танцую!

Ему хотѣлось смотрѣть на нее, говорить съ ней, не отходя, не отводя глазъ отъ ея свѣтящихся, то смѣющихся, то смущенно вспыхивающихъ глазъ. Утренній разговоръ по поводу букета, его и ея замѣшательство въ присутствіи ея родителей -- все это вдругъ, въ одну минуту измѣнило ихъ отношенія. Онъ чувствовалъ, что онъ для нея теперь уже не учитель, не старшій, какъ это было еще недѣлю тому назадъ, что ея прежняя ясность и простота въ обращеніи съ нимъ пропали. Онъ видѣлъ, что все ея существо было полно сегодня какой-то новой, особенной тревогой, которой до сихъ поръ онъ никогда не замѣчалъ у нея, даже въ тѣ минуты, когда, разыгрывая для нея пьесы своихъ любимыхъ авторовъ, старался вылить передъ ней въ звукахъ все то, что накипало въ его груди за послѣднее время. Это смущеніе, эта веселость ея кружили ему голову. Въ душѣ его шевелились какія-то невѣроятныя надежды. Ему необходимо было видѣть ее, говорить съ нею... А она танцовала съ другими, раскраснѣвшаяся, смѣющаяся, шаловливо отбивая каблучками тактъ польки, переходя отъ одного кавалера къ другому, подолгу кружась au rebour съ лихимъ, неистовымъ дирижеромъ.

Вдругъ она быстро подбѣжала къ нему.

-- Семенъ Адольфовичъ! приглашайте даму! Скорѣе! сейчасъ кадриль! Что-же вы не танцуете, кавалеровъ мало!.. Пригласите Лизу, скорѣе, скорѣе, она остается...

-- А вы?

-- О! я! я танцую!..

Дѣйствительно она танцовала больше всѣхъ.

Семенъ Адольфовичъ хотѣлъ пригласить Шурочку на слѣдующій танецъ или даже на котильонъ, но она уже убѣжала. Пугаясь мысли, что весь вечеръ не останется съ ней наединѣ, онъ послушно пошелъ приглашать Лизу. Лиза такъ и сіяла удовольствіемъ. Короткая талія ея голубого платья взъѣхала ей чуть не подъ мышки, непокорные короткіе вихры безобразно торчали во всѣ стороны, но глаза такъ и сіяли весельемъ. Схвативъ руку Шульца, она разсказывала ему, заливаясь хохотомъ, про этого дурака Петровскаго, который будто-бы прислалъ Шурочкѣ букетъ, а теперь отрекается, а самъ весь размякъ отъ восторга и ни съ кѣмъ кромѣ нея танцовать не хочетъ... Она безъ умолку трещала, а онъ, сконфуженный ея разсказомъ, не смѣлъ поднять своихъ глазъ на Шурочку, чтобы не выдать своего чувства.

-- Посмотрите-ка!-- воскликнула вдругъ Лиза.-- Шурочка-то какая сегодня душка! Всѣ къ ней пристали теперь!.. Вотъ такъ!..

Шурочка дѣйствительно стояла посреди комнаты, окруженная кавалерами, и говорила что-то звонкимъ голосомъ, смѣясь и убѣждая. Звучный, какъ труба, голосъ дирижера съ смоляными бакенбардами перебивалъ ее. Размахивая руками, онъ взывалъ ко всѣмъ собравшимся кавалерамъ:

-- Да будьте свидѣтелями, господа! Гдѣ это видано! Всегда хозяйка танцуетъ котильонъ съ дирижеромъ!

-- Да когда я не могу! Понимаете -- не могу! Вѣдь онъ-же давно пригласилъ меня...

-- Можно узнать, кто?-- пѣвучимъ голосомъ спрашивалъ купеческій сынокъ, съ сладкими глазами и томностью въ движеніяхъ.

-- Да господинъ Шульцъ!-- закричалъ дирижеръ, пуская въ ходъ, безъ всякой нужды, всѣ свои могучія голосовыя средства.-- Господинъ Шульцъ! Да что это вы тамъ притаились? Тутъ ваше преступленіе судятъ! Я не могу допустить, господа!.. Всѣ вы можете засвидѣтельствовать, господа: дирижеръ всегда танцуетъ съ хозяйкой...

Семенъ Адольфовичъ слушалъ и ушамъ своимъ не вѣрилъ: вѣдь онъ-же не успѣлъ пригласить ее! Неужели она сама? Неужели она... У него голова пошла кругомъ.

-- Да я не могу-же, Николай Игнатьевичъ! Ну, я съ вами что-нибудь другое... мазурку... А на котильонъ васъ кто-нибудь другой... Хотите дамы сами будутъ приглашать кавалеровъ на котильонъ?..

Всѣ закричали, захохотали, захлопали въ ладоши. Неистовый дирижеръ, покрывая поднявшійся шумъ своимъ голосомъ, восхвалялъ Шурочкину находчивость.

-- Да начинайте-же кадриль! Дамы сидятъ!-- раздался опять звонкій голосъ Шурочки, спохватившейся о своихъ гостяхъ.

Николай Игнатьевичъ защелкалъ каблуками, командуя кадриль тапершѣ, схватилъ подъ руку свою даму, и черезъ секунду вся комната задрожала отъ его отчаянныхъ криковъ, сливавшихся съ развеселой музыкой, шарканьемъ ногъ и подавленнымъ хохотомъ танцующихъ. Шульцъ чувствовалъ себя уносимымъ какимъ-то бурнымъ потокомъ. Никогда не испытывалъ онъ ничего подобнаго. Въ вискахъ у него стучало, розовый паръ застилалъ всю комнату. Въ отуманенномъ мозгу его мелькала только одна мысль: Шурочка, сама избравшая его на котильонъ... Онъ не замѣчалъ, что говорилъ со своей дамой, не помнилъ, какъ кончилась кадриль. Онъ подбѣжалъ къ ней въ ту минуту, когда она хотѣла проскользнуть въ дверь своей комнаты.

-- Александра Петровна!-- заговорилъ онъ взволнованно.-- Неужели я такъ счастливъ... я не ослышался?..

-- Что?-- спросила она, странно прозвенѣвшимъ, сорвавшимся голосомъ, глядя на него совсѣмъ близко блестящими, горящими глазами: онъ совсѣмъ прижалъ ее къ двери своимъ неожиданнымъ натискомъ.

-- На котильонъ... я не ослышался?..

-- Что такое? Дамы сами выбираютъ кавалеровъ на котильонъ!..

Она засмѣялась такъ, что слезы навернулись ей на глаза, и.выскользнула въ свою комнату...

Онъ ушелъ въ гостиную, гдѣ играли въ карты, чтобы остаться на минуту одному, чтобы собраться съ мыслями. Его вызвали: полька такъ и заливалась звонкими подпрыгивающими раскатами, дирижеръ сзывалъ недостающихъ кавалеровъ. Семенъ Адольфовичъ вышелъ и, не помня себя, пошелъ плясать нелюбимый танецъ, не ясно сознавая, кого онъ приглашалъ, едва различая, какъ въ чаду, мелькающія, прыгающія головы, разноцвѣтные рукава, толстыя и тоненькія таліи, обхватываемыя кавалерами. Онъ ничего не помнилъ въ ожиданіи котильона. Вечеръ былъ въ полномъ разгарѣ. На танцующихъ лицъ не было отъ жары, усталости и удовольствія. Часы пробили три. Сквозь опущенныя шторы уже начиналъ пробиваться голубоватый свѣтъ наступающаго утра.

-- Котильонъ!-- закричалъ дирижеръ, прорывая краткій отдыхъ, во время котораго пары ходили по комнатѣ, наполняя ее жужжаніемъ.

-- Котильонъ, господа! Les dames... дамы приглашаютъ кавалеровъ!

Въ залѣ началось радостное смятеніе. Кавалеры безпокойно озирались, дамы подходили къ нимъ съ вызывающими или застѣнчивыми улыбками, находя особенное наслажденіе въ этомъ непривычномъ порядкѣ вещей, такъ смѣло измышленномъ шалуньей Шурочкой. Почтенные люди, кончившіе партію картъ, столпились у дверей посмотрѣть на вечеръ, вспыхнувшій съ новымъ оживленіемъ.

Только Шурочка вдругъ какъ-то притихла. Ей стало страшно. Прислонившись спиной къ роялю, она опустила голову и смотрѣла на кончики своихъ ботинокъ. Грудь поднималась и опускалась, сердце у нея билось, билось и замирало...

Семенъ Адольфовичъ притащилъ стулья и поставилъ ихъ въ полукругломъ вырѣзѣ рояля, заглушавшаго голоса шумнымъ ритурнелемъ. Сердце билось у него такъ сильно, что онъ едва держался на ногахъ: что-то стягивало и дрожало у него подъ колѣнами.

Николай Игнатьевичъ неистовствовалъ больше прежняго. Вытирая платкомъ крупныя капли пота, онъ метался въ дикомъ, путанномъ танцѣ изъ импровизируемыхъ фигуръ, заставлявшихъ взвизгивать отъ хохота танцовавшую съ нимъ Лизу.

-- Changez vos daines! Changez vos dames!-- кричалъ онъ каждую минуту.

-- Господи! что это за мука!-- шепталъ Шульцъ, пользуясь секундой, когда Шурочка кружилась съ нимъ вмѣстѣ...-- Ни минутки не поговорить...

Ему надо было говорить съ ней во что-бы то ни стало, сегодня-же, теперь-же. Слова стояли у него въ горлѣ, а переполненное сердце разрывалось отъ боли.

-- Changez vos dames!-- кричалъ дирижеръ, и все прыгало въ глазахъ Шульца, и самъ онъ носился, какъ угорѣлый, а сердце его колотилось въ груди.

-- Господи! Да что это онъ дѣлаетъ!-- шепталъ онъ, опять поймавъ Шурочку.-- Вѣдь это силъ нѣтъ!..

-- Valse générale!-- закричалъ дирижеръ.

Шульцъ вертѣлся съ Шурочкой.

-- Двѣ пары! Двѣ пары! остальные занимаютъ дамъ...

Вальсъ вздыхалъ двумя глубокими вздохами, потомъ развивался пѣвучей мелодіей, сладкой, томной, щемящей... Шурочка и Шульцъ сидѣли, наконецъ, на своихъ мѣстахъ -- у рояля. Струны глухо рокотали подлѣ нихъ, подъ приподнятой крышкой, и онъ чувствовалъ, что можетъ, наконецъ, говорить съ ней, что ихъ никто не слушалъ, что они одни. Но какая-то съумасшедшая жила такъ билась въ его горлѣ, что онъ не находилъ голоса. Онъ молча устремилъ на нее глаза, ища ея взгляда, но она какъ-то странно, разсѣянно глядѣла, сощуривъ рѣсницы, на танцующихъ, съ поблѣднѣвшимъ лицомъ, съ сжатыми губами... Какой-то огонь сталъ переходить съ него на нее, и поднимаясь снизу кверху, заливалъ жаромъ грудь, горло, щеки, голову. Онъ вдругъ понялъ ея состояніе, и не слушая себя, пугаясь самыхъ звуковъ своего голоса, хрипло проговорилъ:

-- Александра Петровна... Вы вѣдь сами знаете... Мнѣ сказать вамъ надо...

Голосъ его осѣкся.

Она испугалась до отчаянія.

-- Ой нѣтъ, не надо!.. Семенъ Адольфовичъ, пожалуйста, ради Бога, не надо...-- прошептала она, съ трудомъ глотая что-то.

-- Не надо? Такъ вы знаете, что я хотѣлъ сказать, и вы говорите... Вы знаете?

-- Да.-- Она сказала это неестественно громко, не своимъ голосомъ.

-- Вы хотите, чтобы я... Вамъ непріятно это? Да? Вы меня... я вамъ... не нравлюсь?

-- Ой нѣтъ! Семенъ Адольфичъ, милый, что вы это!-- Слезы поднимались у нея въ горлѣ: ей стало вдругъ такъ грустно, такъ больно за него, ей стало такъ нестерпимо жалко его за это слово: "не нравлюсь", что сердце ея загорѣлось какимъ-то новымъ огнемъ. Ей захотѣлось утѣшить его, успокоить, сказать ему хорошее слово. Ей захотѣлось обнять его и заплакать и сказать ему что-нибудь такое, отъ чего ему стало-бы хорошо...

А онъ шепталъ едва слышно, глухо, низко наклонившись къ своимъ колѣнямъ:

-- Такъ какъ же, Шурочка, родная... простите, что я васъ, такъ... Скажите же, ради Бога, е.сли-бы вы знали, какъ мнѣ тяжело... Не любите?

-- Не знаю!-- сказала она такимъ мягкимъ, серьезнымъ и горячимъ шепотомъ, что у него сердце дрогнуло отъ счастья, отъ надежды на счастье.

-- Какъ не знаете?.. Кто-же знаетъ!.. Скажите, вѣдь вы же знаете!..

-- Ей Богу не знаю!..-- сказала она тѣмъ-же тономъ и засмѣялась, а слезы выступили у ней на глазахъ. Онъ вспыхнулъ, засмѣялся, весь засіялъ, а самъ все глубже заглядывалъ ей въ глаза, говоря умоляющимъ голосомъ:

-- Шурочка... дорогая... скажите, что... любите... Господи! Какое счастье! Неужели любите?

Онъ помолчалъ, дожидаясь ея отвѣта.

-- Шурочка... да скажите-же...

Она отвѣчала едва слышно:

-- Ну... да.

И вдругъ поблѣднѣла такъ, что даже губы побѣлѣли.

Онъ едва повѣрилъ своимъ ушамъ.

-- Господи! что вы такое сказали!.. Неужели правда? Да вѣдь этакъ съума можно сойти отъ счастья!.. Шурочка, что съ вами? Отчего вы такая грустная?.. Шурочка, милая, неужели любите?

-- Да.

-- На-всегда?

-- Ой, не спрашивайте: я заплачу...

-- Вамъ! Вамъ -- танцуйте же! Г-нъ Шульцъ!

Онъ робко взялъ ее за талію, стыдясь и стѣсняясь при всѣхъ прижать ее къ себѣ послѣ того, что произошло между ними. Она сама почувствовала это, но сердце ея было полно такой нѣжностью, что она довѣрчиво прильнула къ нему, ощущая сладкую жгучую неловкость, которой никогда не испытывала въ танцахъ и отъ которой ей все больше и больше хотѣлось плакать. Онъ танцовалъ съ ней, потомъ мѣнялся съ кѣмъ-то дамой, потомъ она возвращалась къ нему и, кружась, онъ быстро шепталъ ей нѣжныя слова, наполнявшія ее непривычнымъ смущеніемъ...

-- Ужинать пожалуйте!-- сказала Марья Ильинишна громкимъ, звучнымъ голосомъ, появляясь въ дверяхъ и махая рукой дирижеру.-- Ужинать! Николай Игнатьевичъ, ужинъ готовъ!

-- Полонезъ!-- закричалъ дирижеръ, радостно кивая головой въ отвѣтъ на это приглашеніе.

Шульцъ пошелъ за руку съ Шурочкой.

-- Шурочка!-- заговорилъ онъ быстро, вполголоса.-- Я еще не все сказалъ, вы сами знаете... успокойте меня, я такъ измучился, скажите скорѣй... Шурочка... согласитесь... моей женой?..

Онъ все крѣпче сжималъ ея руку. Она шевельнула свою руку въ его, и сама не зная какъ, пугаясь своего поступка, тихонько сжала его пальцы.

-- Такъ я завтра приду къ вашимъ роднымъ, завтра-же... Да? Вотъ счастье...

Гости весело спѣшили ужинать подъ звуки полонеза, а голубой свѣтъ утра уже смѣшивался съ свѣтомъ догорающихъ свѣчей. Вечеръ на-диво удался!

II.

Шурочка сидѣла одна за роялемъ въ гостиной. Старики спали обычнымъ, долгимъ послѣобѣденнымъ сномъ. Шурочка ждала жениха, бывавшаго каждый вечеръ. Она разучивала пьесу въ четыре руки, чтобы съиграть съ нимъ вмѣстѣ, но дѣло не шло на ладъ: пальцы лѣниво скользили сегодня съ рояля, какое-то утомленье чувствовалось во всѣхъ членахъ. Она захлопнула крышку рояля... Что-то безпокоило ее внутри, -- она сама не знала что. Она пошла въ свою комнату и сѣла у раскрытаго окна. Воздухъ, свѣжій и влажный отъ только-что прошедшаго дождя, чуть-чуть колебался легкимъ вѣтромъ. Въ сосѣднемъ саду листья молодыхъ тополей тихо лепетали. По свѣтло-сѣрому небу быстро неслись грязноватыя разорванныя облака. Опершись о подоконникъ локтями, Шурочка смотрѣла на эти облака. Что-то все безпокоило ее внутри. Ей хотѣлось сдѣлать что-нибудь для того, чтобы заморить это глупое безпокойство, но она рѣшительно не знала, что бы такое можно было сдѣлать съ собой. Никогда не было ей еще такъ не по себѣ, такъ скучно... "Что за глупость?-- думала она.-- Просто дѣваться куда не знаешь!.. Хоть-бы вечеръ скорѣй насталъ... Семенъ Адольфовичъ бы пришелъ"... Она представила себѣ приходъ Семена Адольфовича, и вдругъ ей показалось, что ей даже и этого какъ-будто не совсѣмъ хочется... Она вспомнила ихъ вчерашній разговоръ: сидя съ ней въ сумерки въ гостиной, онъ сталъ просить ее говорить ему "ты". Она покраснѣла и молчала. Онъ спросилъ:

-- Что-же, Шурочка?

Она отвѣчала съ усиліемъ, страшно сконфуженная:

-- Да я не знаю, право, Семенъ Адольфовичъ! Не выходитъ какъ-то... Лучше не надо...

Онъ сказалъ: "ну, какъ угодно", но видимо огорчился и скоро ушелъ, отговорившись головной болью. Ей было очень жалко его за то, что онъ огорчился, и какъ-то стыдно за него. Вотъ ужъ мѣсяцъ, какъ она невѣста, а все привыкнуть никакъ не можетъ! Другія вѣдь какія счастливыя, когда невѣсты -- имъ не по чемъ! Даже улыбаются, радуются! А ей все -- какъ-то неловко, все не по себѣ, стыдно, даже тяжело... такъ что за неловкостью и счастья какъ будто совсѣмъ не чувствуется. Вотъ вѣдь какой глупый характеръ.

Въ передней раздался звонокъ. Шурочка встала, но не пошла сама открыть дверь, какъ иногда дѣлала, а только вышла встрѣтить жениха въ гостиную. Увидѣвъ его, она опять сконфузилась: сегодня онъ былъ совсѣмъ не похожъ на себя: онъ коротко постригъ волоса и бороду и былъ одѣтъ въ новый длинный сюртукъ. Онъ выглядѣлъ такъ чуждо и жалко въ этомъ непривычномъ видѣ, что Шурочка, почти растерялась.

-- Здравствуйте, Шурочка!-- сказалъ онъ весело, не замѣчая произведеннаго впечатлѣнія и забывъ даже о вчерашнемъ разговорѣ.-- Что я вамъ скажу-то! Вотъ прочтите это письмо... Леля просила, чтобы я вамъ еще вчера сказалъ, да я хотѣлъ сегодня-же -- въ родѣ сюрприза. Вѣдь это по нашей съ вами части!

Шурочка, ничего не понимая, разорвала пестренькій конвертикъ Лели и съ радостнымъ изумленіемъ прочла приглашеніе на сегодняшній музыкальный вечеръ.

-- Какая это Варвара Николаевна у нихъ играетъ?-- спросила она, нѣсколько даже взволнованная извѣстіемъ о предстоящемъ удовольствіи.-- Леля мнѣ что-то разсказывала, да я забыла...

-- Да Зарудина! Она товарка по консерваторіи съ madame Петровской, старинная ея подруга.

-- Такъ откуда-же она здѣсь-то взялась?

-- Да она проѣздомъ. На два дня кажется. Вчера утромъ пріѣхала, а сегодня будетъ играть... Она чудно играетъ. Я еще почти мальчикомъ былъ въ консерваторіи, когда она кончала. Да вѣдь какъ кончала!.. Да что говорить, вотъ вы

Оставить комментарий Гуревич Любовь Яковлевна (bmn@lib.ru) Год: 1893 Обновлено: 01/02/2022. 77k. Статистика. Рассказ: Проза Проза	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: Эскиз. Текст издания: журнал "Сѣверный Вѣстникъ", No 2, 1893.

Гуревич Любовь Яковлевна Шурочка

ШУРОЧКА.

Гуревич Любовь Яковлевна
Шурочка