# Из воспоминаний участника войны за освобождение Греции (1823-1830)

Аноним Греческая_литература

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 2.

Исторические новости.


## Из воспоминаний участника войны. за освобождение Греции (1823--1830)


Двадцать лет тому назад, когда я слушал лекции в Г** университете, борьба за освобождение Греции возбуждала громадный интерес среди профессоров, и в особенности, среди нас, студентов. Потомки славных героев Спарты, под жестоким гнетом Турции, были предметом особенной, горячей симпатии пылкой молодежи того времени.

Хотя многие из немцев и англичан, побывавших в Греции, и расхолаживали наше увлечение героями современной, освободительной эпопеи -- утверждая, что они утратили совершенно свой славный престиж, свои прежние доблести и из благородных самоотверженных граждан, некогда способных на великие подвиги беззаветной храбрости и отваги, обратились в нацию коммерческую, стремящуюся исключительно к наживе, к различным финансовым спекуляциям--далеко не воинственную и патриотическую.

Но нам, юным идеалистам, не хотелось верить такой невыгодной характеристике, таким неблагоприятным отзывам. Мы желали видеть и представлять себе греков именно такими, какими знали мы их по историческим данным героической "древней Эллады". Мы рассчитывали среди них встречать потомков Мильтиада, Перикла, Алквиада, Фемистокла и прочих героев--им же несть числа...

Я твердо решил, оставив университет, поспешить в ряды воинов, проливающих кровь за освобождение некогда великого славного народа из варварского гнета жестоких последователей Магомета.

Студент нашего курса, молчаливый, угрюмый, суровый грек Аллеко, которому я сообщил о своем непоколебимом решении пойти добровольцем на защиту его отечества, вызвался за приличное вознаграждение давать мне уроки греческого языка. Занятия шли успешно и уже близились к концу, когда Аллеко неожиданно объявил мне, что ему необходимо немедленно, не ожидая меня, ехать в Грецию. Мы порешили съехаться в Риме, так как он предполагал побывать предварительно у своего богатого именитого родственника в Корфу.

Я избрал путь на Мюнхен, представлявший для меня громадный интерес в художественном и научном отношении. Пробыв там несколько дней, я проехал в Венецию, где случайно удалось встретиться и познакомиться с именитыми греками, князьями Катарджи и Кантакузен. Много интересного, важного сообщили они мне о своей злосчастной, многострадальной родине -- угнетенной и униженной жестоким сильным врагом. Оба они питали какие-то грандиозные, честолюбивые замыслы относительно той роли, которую рассчитывали играть в судьбе своего отечества. Оба они или запоздали проявлением своей деятельности, или, может быть, самая деятельность их, как спасителей, освободителей Греции, не была достаточно интенсивна, решительно и умело проявлена, -- только известности и славы она им, как узнал я впоследствии, не доставила, и они сошли со сцены -- не став ни великими, ни славными!

В Риме меня встретил Аллеко, и мы через Неаполь, Бари, Отопранто проследовали в Корфу. Тут он, с выражением ужаса на лице, сообщил мне о полнейшем разорении своего родственника (богатого коммерсанта), на средства которого он рассчитывал, как на субсидию для нужд военного времени, и просил меня взять его с собою, хотя бы в качестве слуги, так как у него не было достаточных средств для проезда на родину. Не имея возможности проверить сообщенное моим спутником, я поверил ему на слово и согласился взять его с собою на предложенных им самим условиях; при чем отношения мои к нему, как к коллеге, не подверглись изменениям.

В Аргос мы прибыли за несколько дней до занятия греками Навплии. Там мне представился случай познакомиться с богатым англичанином, сэром Абнеем, который спешно снаряжал на свои личные средства отряд волонтеров и находился, вместе с состоявшим при нем врачом, на одном из самых опасных пунктов по дороге от Аггио на Коринф. Здесь турки старались сильным натиском пробиться в Навплию для снабжения продовольствием своего гарнизона, а осажденные, мучимые голодом, пытались производить отчаянные вылазки в Коринф через ряды греческих войск.

Среди греков оказалось в то время немало изменников, которые подкупом оказывали врагам содействие в их отважных предприятиях.

Вожди греческие -- Никитас, Андреас, Ландо и др. -- предупреждали Абнея об опасности, которой он подвергал ежечасно небольшой отряд своих отчаянных храбрых смельчаков; но, видя его непоколебимую решимость выполнить намеченный план, они предложили усилить его отряд регулярным войском.

Я присоединился к Абнею, как своему соотечественнику, с которым я как-то сразу особенно близко сошелся. Аллеко хотя и находился при мне в качестве слуги, но желанных услуг мне вовсе не оказывал и я вынужден был взять к себе в слуги некоего юного грека Дмитриаса, который, ни на минуту не расставаясь со мной, оказывал мне беззаветную преданность.

Он недоверчиво, недружелюбно относился к Аллеко, который его сразу возненавидел.

Узнав, что Абней, отправивший доктора в Занте за получением крупной суммы и закупки провианта, остался один в своей палатке, я присоединился к нему. Был чудный осенний день... Совершив поездку верхом по лагерю, мы, утолив свой голод темным, кислым пшеничным хлебом, несъедобным соленым овечьим сыром, который в другое время не стали бы есть, и чудными, сочными фруктами, -- дружески разговаривали возле шатра.

-- Когда нам удастся овладеть Навплией, то я буду просить вас исполнить мое поручение в Смирне. Я желал бы просить вас передать через банкирскую контору в Англию ценную, осыпанную бриллиантами миниатюру-портрет, которым я особенно дорожу. Та опасность, которой подвергается ежедневно моя жизнь, заставляет меня позаботиться о сохранении этим способом этой драгоценности. -- Портрет этот, изящная миниатюра в золотой, украшенной бриллиантами оправе, изображал очаровательную молодую девушку в костюме прошлого столетия. -- Я расскажу вам при случае, почему мне так дорого это изображение, -- сказал Абней, не отрывая от него восторженного взора.

Стемнело... Разговор прекратился... Мы сразу оба крепко заснули. Приблизительно около полуночи мы были внезапно разбужены необычным шумом, конским топотом, отчаянным криком... С различных сторон одновременно раздались выстрелы... В нашем лагере произошло необычное смятение. В темноте началась отчаянная перестрелка: неприятель пытался овладеть провиантом и казною, привезенными из Занте. По счастью, отряд Никитаса быстро подоспел на помощь... Что было дальше, ничего не помню... Были, говорят, зажжены огни, и верный Дмитриас, при свете фонаря, разыскал меня и Абнея ранеными на пороге палатки. Он один перенес сначала меня, а затем Абнея и уложил нас рядом на ковре... Абней, тяжело раненый, стонал и хрипел. Он не мог говорить... Поймав мою руку, он, глубоко вздохнув, пожал ее -- и тут же умер.

Смерть Абнея глубоко потрясла меня. Раны мои, по счастью, не были очень сериозны и я, несмотря на боль в правой ноге, мог отдать последний долг своему другу и соотечественнику.

Мы с Дмитриасом похоронили его в маленькой часовне в селении Апиа-Георгиас.

Выздоровев, я рассчитывал ехать в Смирну исполнить обет, данный Абнею относительно миниатюры.

Дмитриас утверждал, что нападение на лагерь произведено было не турками, а местными разбойниками. Раненый и сразу потеряв сознание, я не мог выяснить обстоятельств, сопровождавших ночной набег на лагерь Абнея, а находившийся при нем неотлучно доктор, заболев, остался в Занте.

Аллеко во время моей болезни принимал во мне живое участие -- привозил докторов и развлекал меня, прикованного к постели, различными новостями дня.

Все более и более представлялась мне загадочной личность Аллеко, хотя трусом его назвать нельзя было, но храбрости и мужества, которыми он всегда кичился, не было проявлено им во все время военных действий.

Гордый, самодовольный, явился он однажды ко мне по занятии греками Навплии и торжественно объявил, что во внимание к заслугам, оказанным мною его отечеству, ему удалось, при содействии влиятельных лиц, занять для меня помещение в лучшем из турецких домов Навплии.

Так как во время ночного нападения лошадь моя была украдена, то Аллеко сам принял на себя заботу о доставлении меня к новому месту жительства. Дмитриас с багажом опоздал, а так как ворота города закрывались за 1/2 часа до захода солнца, то его не впустили и я остался без самого необходимого.

Аллеко быстро, незаметно исчез, а я, потолковав немного с погонщиками мулов и полюбовавшись с крыши занимаемого мною турецкого не совсем опрятного palazzo чудным видом на море, убедился, что портрет, вверенный мне Абнеем, при мне, и спокойно улегся спать.

Прибывший с багажом Дмитриас рано утром разбудил меня. Не открывая глаз, я тотчас же хватился портрета. Его не было у меня на груди, шнурок, оказавшийся разрезанным, лежал на подушке.

В отчаянии я просил Дмитриаса отправиться на поиски. Я прежде всего уведомил Аллеко о своей пропаже -- я просил его принять самые решительные меры к разысканию пропавшей драгоценности, я обещал за него высокое вознаграждение.

Дмитриас, обнаруживший необыкновенную находчивость и сметливость, близко сошелся с погонщиками мулов; обратился за содействием к отряду Абнея и при их помощи напал на след целой шайки грабителей, захваченных с поличным, но среди всех драгоценностей миниатюры не оказалось, и все хлопоты были безрезультатны.

Аллеко, прибывший в Грецию в качестве слуги, но не снимавший нашей студенческой формы, держал себя по отношению ко мне чрезвычайно высокомерно. Заходя ко мне, он принимал постоянно озабочено деловой вид и, вращаясь будто бы в кругу главарей восстания, не имел времени часто посещать меня.

Зайдя однажды ко мне, он пригласил меня на ужин и предложил предварительно проводить меня в одну из лучших турецких бань. Я охотно согласился. В то время, как он на пороге остался говорить с каким-то соотечественником, я разделся и прошел в соседнюю комнату с громадным бассейном и предоставил себя в распоряжение здорового, рослого, мускулистого турка, который принялся проделывать надо мною различные сложные манипуляции, род массажа, исключительную особенность турецких бань.

В большом, высоком помещении со сводами и мраморным полом, не было никого, кроме меня и рослого турка, который, обливая меня водой и придерживая за шею, призвал вдруг для чего-то другого турка. Я сразу почувствовал, что сзади неожиданно чьи-то цепкие руки схватили меня за горло и заметил сверкнувшее надо мной лезвие кинжала. Не помня себя, с какой-то сверхъестественной силой я рванулся из рук предателей к полуоткрытой двери и, схватив что-то вроде плаща и выбив стекла окна, выпрыгнул на улицу; в первую минуту я даже не почувствовал боли от раны, нанесенной мне кинжалом.

Я случайно сразу наткнулся на Георгия Мавро Михалиса, который был президентом Греции, а в 1826 году был казнен за убийство графа Каподистрия, своего предшественника.

Я назвал ему свое имя, рассказал о предательском нападении, совершенном на меня в турецкой бане. Он принял во мне окровавленном и сильно взволнованном самое живое участие. Помещение было по его приказанию тотчас же оцеплено со всех сторон отрядом солдат. Случайно в огромной толпе, собравшейся перед домом, я заметил Аллеко. Меня поразило выражение его свирепого, как бы искаженного злобой лица, а также странное безучастное отношение ко мне, как к лицу, безвинно пострадавшему...

На подоконнике и мраморном полу виднелись следы крови. Одежда моя исчезла. В бане же никого не оказалось. После тщательного осмотра здания привлекла общее внимание какая-то щель в одной из стен, заложенная камнем --она оказалась узким входом в темное, сырое подземелье. С большими предосторожностями, при свете фитиля спустились люди вниз. Там, среди полуистлевших трупов, покрытых плесенью, оказалось тело незадолго пред тем без вести пропавшего польского инсургента, прикрытого беспорядочно брошенною одеждой, которая оказалась моею.

Я поспешил одеться. В толпе слышалось мое имя.

-- Как могли они сюда заманить англичанина? -- сказал кто-то, чье лицо показалось мне очень знакомым.

-- Как мог он отважиться придти сюда один, даже без Дмитриаса? -- заметил кто-то другой.

Чувствуя сильную боль от раны, нанесенной мне кинжалом, и порезав руки стеклом, я поспешил домой, где нашел записку Аллеко с извещением о том, что он, вызванный по неотложно экстренному делу в Пирей, лишен возможности принять у себя сегодня приглашенных на ужин гостей.

Когда навестивший меня на следующее утро Мавро Михалис сообщил мне о внезапном отъезде Аллеко в Пирей, по какому-то особенно важному делу, я сказал ему о поразившем меня своей свирепостью и злобою взоре его в то время, когда я окровавленный, беззащитный, взывал о помощи, обращаясь прежде всего к нему, которому прежде других следовало бы поспешить на помощь за оказанную мною услугу.

Расследование по покушению на мою жизнь открыло целый ряд загадочных убийств и злодеяний. Были найдены тела многих инсургентов различных национальностей преимущественно людей состоятельных, значившихся без вести пропавшими при осаде Коринфа. Я надеялся отыскать в числе награбленных драгоценностей и миниатюру Абнея. Дмитриасу, проводившему утро ежедневно в кофейнях, благодаря уму и сметливости, удалось узнать многое, имевшее впоследствии большое значение для разоблачения многих ограблений. Он утверждал на основании веских доказательств, что ночное нападение на лагерь Абнея было организовано самим Аллеко, знавшим о поездке доктора за деньгами и продовольствием в Занте, -- что не турки, а шайка разбойников обстреливала нас, пользуясь мраком ночи; что предложение ночлега в турецком доме было задумано им для похищения миниатюры. Боясь моих показаний и признавая меня опасным для себя, он коварно заманил меня в турецкие бани и предательски выдал меня своим единомышленникам.

Турок, содержатель бань, по совокупности множества совершенных им злодеяний, был приговорен к смертной казни через повешение, служитель его к многолетнему заключению в тюрьму, а главный инициатор и руководитель--Аллеко, заручившийся происками и интригами, доверием и расположением влиятельных лиц, в том числе и самого Мавро Михалиса, которому он был ближе, чем я,--как соотечественник, оставался безнаказанным, продолжая пользоваться каким-то загадочным, непонятным для меня престижем.

Не рассчитывая более на содействие местной власти, я решился действовать самостоятельно на Аллеко, с целью получения обратно миниатюры Абнея. Он последнее время видимо избегал встреч со мной и Дмитриасом. Приехав однажды в Пирей и узнав, что он в Афинах, я поехал туда верхом в сопровождении своего верного слуги. Я просил одного из знакомых мне греческих офицеров дозволить свидание с Аллеко в караульном помещении и уведомить его, что прибывший из Навплии посланный с важным поручением ожидает его в караульном доме. Я предупредил офицера о том, что мое свидание с Аллеко должно происходить только в присутствии одного Дмитриаса. В Албанских костюмах, вооруженные ятаганами и револьверами, мы поспешно закрыли дверь, как только Аллеко переступил порог.

Я объявил ему решительно, что все злодеяния его обнаружены. Что доказано, что именно им был организован ночной набег на лагерь Абнея, заговор изменников на мою жизнь и что ценная миниатюра Абнея, предательски украденная, находится в его руках.

-- Ни с места! -- вскрикнул я, направляя на него дуло моего револьвера с одной стороны в то время, как Дмитриас, выхватив ятаган, приблизился к нему с другой.

Злодей злобно сверкнул глазами... Бледное лицо его исказилось гневом. Губы дрожали...

Он нервно, торопливо засунул руку за пазуху, вынул завернутую в кусок шелка миниатюру. Я выхватил ее из его рук и, не давая ему времени опомниться, открыл дверь в соседнюю комнату и любезно пригласил находившегося там офицера не отказать мне в удовольствии выпить чашку кофе со мною в обществе моего университетского коллеги, после кратковременного делового разговора с ним. Я спешно отдал приказание Дмитриасу доставить из соседней кофейни кофе и прохладительное для моих гостей и привести лошадей для немедленного моего отъезда.

Потерявший самообладание Аллеко проводил нас испуганно кивком головы и оставался все время мрачным, безмолвным, угрюмым.

Я был бесконечно счастлив, когда мне удалось наконец попасть в Смирну и сдать в указанную Абнеем банкирскую контору ценную миниатюру, запечатанную в конверт с какими-то документами для отсылки в Англию по известному ему адресу. Весной 1828 года я опять возвратился в Грецию. Я вновь разыскал своего преданного, верного слугу Дмитриаса, который поставил себе целью жизни отомстить Аллеко за меня.

Однажды во время одного переезда ему удалось, разговорившись с своими случайными спутниками, внушить к себе такое доверие, что они признались ему, что были когда-то подкуплены Аллеко убить одного богатого англичанина, что задуманный ими план не удался и что они уклонились от какого-либо вознаграждения за ту опасность, которой они подвергали свою жизнь. Они питали к нему непримиримую вражду за его коварство и вероломство и утверждали, будто им достоверно известно, что он находится в сношениях с турками и по своей алчности не гнушается подкупами и действует ради денег предательски по отношению к своему отечеству, как низкий изменник.

Показания спутников Дмитриаса имели большое значение на суде, где был обнаружен целый ряд злодеяний, и Аллеко, обвиненный в измене отечеству, был повешен над могилой некогда известного Фемистокла Агионороса...


--------------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 2.