Гребенщиков Георгий Дмитриевич
Письма к Г. Н. Потанину

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Печать по материалам публикации журнала "Краеведческие записки", выпуск 3. Издатели: Администрации Алтайского края по культуре и туризму и Алтайский государственный краеведческий музей. Барнаул -- 1999 год.
   Большая часть писем была найдена в архиве Г. Н. Потанина, находящемся в Отделе редких книг Научной библиотеки Томского государственного университета. Однако когда уже велась работа над подготовкой к печати двенадцати томских писем, в Российском государственном архиве литературы и искусства были обнаружены еще шесть. "Московские" находки удивительно совпали по датам и месту отправления с "томскими", дополнив их содержание ценными фактами и деталями.
   Подготовка текста и публикация: Виталия Климентьевича Корниенко, зав. отделом литературного наследия Музея истории литературы, искусства и культуры Алтая -- письма I, III, IV, VII, VIII; Татьяны Георгиевна Черняева, доцент кафедры русской и зарубежной литературы Алтайского государственного университета -- письма II, V, IX-XVIII.
   

29 декабря 1917 г., г. Староконстантинов
Волынской губернии

Дорогой, любимый Григорий Николаевич!

   Минуло девять месяцев, как Россия вступила на новый путь, и теперь, когда из свободы сделали разбой, а из любви и братства -- ненависть и злобу, -- особенно радостно было узнать, что в Сибири во главе республики поставлены Вы, первый печальник и борец за ее самобытное самоопределение, Вы -- первый знаменосец сибирского патриотизма, а мы, Ваши ученики, несмотря на многие тысячи верст, нас разделяющие, несмотря на невозможность вырваться из пут войны, идем за Вами дружной молодой ратью и объединяемся под Вашим знаменем для неусыпной и творческой работы на Родине1.
   Мы знаем, как тяжело Вам нести великий труд и подвиг, мы знаем, что Ваши думы преисполнены великих забот и печалей по поводу многих неурядиц, творимых распрями и темнотой народной, но знайте же и Вы, что постоянная Ваша любовь к Родине взошла и зацвела всюду жаркими цветками, и эти цветки -- горящие в нас огни любви к родине, родному народу, к родному делу!
   Дорогой отец родного края!
   Вы знаете, как мы любим Вас, и Вы поверите, как мы любим землю, родившую Вас, как любим мы край, во имя блага которого Вы так красиво и так славно страдали и работали!.. И Вы поверите, как болит наша душа от того, что мы не можем немедленно приехать к Вам на помощь. Но знайте, что сибиряки везде уже работают на пользу родины, объединяются и поддерживают Сибирскую республику. В Киеве уже образовалось целое движение; создан комиссариат, ведется регистратура сибирской армии; в ряде пунктов фронта состоялись съезды, на которых вынесены бодрые резолюции...2 Мы, сибирские работники, объединяемся для того, чтобы спасти и вывести в Сибирь целый ряд наших передовых отрядов и транспортов, которые сразу обогатят медицинским оборудованием глухие углы Сибири3.
   По этому поводу я еще двадцатого декабря послал Вам телеграмму, копию Адрианову4, прося образовать особую приемочную комиссию, которая бы купила и выслала нам навстречу фураж -- в Самару и Челябинск.
   К несчастью, я связан с ликвидацией целого ряда учреждений Союза Городов при XI-ой армии, где я состою уполномоченным, и не могу немедленно взяться за дело вывода сибирских отрядов, но я действую неусыпно путем служебных телеграмм и так или иначе стремлюсь скорей освободиться для работы исключительно в Сибири5.
   Горячо обнимаю Вас, дорогой Григорий Николаевич, и низко кланяюсь друзьям, Вас окружающим и помогающим Вам в славном деле создания и утверждения Сибирского государства.

Ваш весь душою Георгий Гребенщиков.

   Адрес: Староконстантинов, уполномоченному Союза Гребенщикову.
   
   Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г.Н. Потанина, связка 115, N 1262.
   
   3 Для работы с сибирскими частями Юго-Западного фронта в конце 1917 г. был организован Сибирский комиссариат при Центральном правительстве украинской Державы. (Примечание В. К. Корниенко).
   4 Из-за развязанной большевиками в начале 1918 г. гражданской войны планы сибирских патриотов вывести в Сибирь персонал и имущество санитарных отрядов не были осуществлены. (Примечание В. К. Корниенко).
   5 Александр Васильевич Адрианов в это время являлся редактором газеты "Сибирская жизнь".
   6 Ликвидационные работы по вверенным Г. Д. Гребенщикову санитарным учреждениям XI-й армии Юго-Западного фронта затянулись до лета 1918 г. и фактически не были закончены, как явствует из протокола совещания уполномоченных Сибирского общества помощи раненым воинам от 9 августа 1918 г. (Музей истории литературы искусства и культуры Алтая, фонд Г.Д. Гребенщикова, Д. 15542/56). (Примечание В. К. Корниенко).
   

15 декабря 1916 г., Лесистые Карпаты

Дорогой Григорий Николаевич!

   Кажется, в начале августа я Вам писал большое письмо1. Не знаю, дошло ли оно до Вас, но ответа я не получил. Боюсь, что не дошло. Вот и теперь собираюсь написать побольше, а кажется, ограничусь несколькими строчками. Вернее дойдет.
   Прежде всего искренне, сердечно поздравляю Вас с Праздником Рождества Христова и Новым Годом. Будем надеяться, что в Новом году победоносно окончим войну и утвердим обновленную, благоразумную и трезвую Россию и процветающую, культурную Сибирь, такую, какою она достойна быть давно.
   Дорогой Григорий Николаевич! Думаю, что порадую Вас, сказавши, что горжусь здесь на фронте тем, что принадлежу к числу сибиряков! Всегда и везде к сибирякам -- войскам и общественным организациям -- вижу здесь удивительно теплое, благородное и даже восторженное отношение. Об этом в свое время я много напишу и даже думаю прочесть лекцию.
   О своих походах я пишу в "Русских Ведомостях"2, в "Киевской мысли"3, частью в Известиях Союза Городов4. Походы совершаем при условиях весьма нелегких. Теперь стоим на вершинах Карпат и раненных возим исключительно вьючными носилками. Для меня, человека горного, алтайского, много привычного.
   За последнее время много работал над своею повестью "Чураевы"5, которую месяца через три думаю окончить. Как это ни странно -- часто пишу буквально под грохот орудий. Признаться, в моей однообразной жизни, в землянке, без почты по целым месяцам возня с материалами для повести -- единственное развлечение. Очень соскучился о Томске, о Вас, об Анучиных. Признаться, и устал, и издергал нервы, и порастрепал здоровье. На днях исполнился год непрерывной походной жизни и постоянных метаний из конца в конец.
   Мой сердечный привет дорогой Марии Георгиевне и всем, кто помнит меня.
   Обнимаю Вас, дорогой Григорий Николаевич, крепко, крепко, желаю Вам здоровья, бодрости и всего лучшего.
   В своих мыслях о Сибири с Вами и под Вашим духовным обаянием всегда, ныне и присно и во веки веков.
   Ваш весь душою

Георгий Гребенщиков.

   Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г.Н. Потанина, связка 115, N 107.
   1 По всей вероятности, речь идет о письме от 25 июля 1916 г.
   5 В письмах Г. Н. Потанину от 25 июля и 15 декабря 1916 г. отразились колебания Г. Д. Гребенщикова в определении жанра произведения, работа над которым еще не была закончена. Так, в письме от 25 июля, Чураевы названы вначале "романом", а затем "повестью" ("план повести ясен"). В настоящем письме "своею повестью" вписано как исправление словосочетания "своим романом".
   

25 июля 1916 г., действующая армия,
штаб 59-ой пехотной дивизии1

   

Любимый, дорогой Григорий Николаевич!

   14-15 июня я был в Томске, но мне не удалось съездить к Вам в Петухово, и я уехал с сознанием непрощенной вины, что я не повидался с Вами2. А между тем быть в Сибири и не видеть своего родного "Батька" -- значит не приобщиться милой родине.
   А родину свою через 9 месяцев увидел сильно изобиженной: и засуха, и падеж скота, и наводнения, и пожары -- все стихийные напасти посетили ее, милую3.
   Как во сне, пронесся я по ее раздольным равнинам, как мираж, увидел родные горы синего Алтая4.
   Вдохнул полной грудью чистого воздуху на Колыванских озерах, поел земляники, свежего меда алтайского, и четыре дня остались снова позади, как растаявшее облачко, и я снова меж болот и тощих лесов Литвы, среди песков и серой, со всех концов России собранной братии.
   Хотел дать в "Сибирскую жизнь" очерк, да все некогда5. Хочется сказать много и хорошо, а на это при недосуге нет надежды. Все откладываю, все собираюсь.
   Может быть, осенью, когда станем на зимние квартиры, будет вольготнее. А теперь и пользы от нас мало и досуга нет.
   В Томске в двух местах я поделился своими фронтовыми впечатлениями и собирался, если бы это было можно, ознакомить широкую публику Сибири с работою сибирских передовых отрядов. Но боюсь, что цензура меня слишком ограничит, хотя там нет ничего подцензурного, да и, кроме того, бросить дело второй раз я не решусь. За три недели тут и так произошли ущербы в деле. Будем ждать окончания войны -- тогда и языки развяжутся. А развязать их надо, потому что это будет полезно для истинного отечественного патриотизма и для самого культурного общества. Впрочем, я говорю банальности.
   Литературные дела мои запущены. Перед отъездом на позиции начал большую и интересную работу, роман под кратким заголовком "Чураевы".
   Первую часть закончил, отдал Горькому. Он очень одобрил и давал мне денег, чтобы я садился и писал, оканчивал работу, но я уже не мог возвращаться с полдороги6. "Чураевы" символизировать должны и "чур меня" и "чурка", но чурка крепкая, кондовая, остаток крепких кедрачей Сибири. Работа меня захватила, я пишу с увлечением (вернее, писал, так как теперь не пишу, а жду возможности писать зимою) и чувствую, что перо в руке моей сидит крепко, слова отливаются на бумагу с прижимом, план повести ясен, типы рельефны, вообще чувствую себя в своей сфере, так как пишу о народе и о народном. Надеюсь, что если удастся окончить работу -- она будет первой серьезной и зрелой моей работою. Но вот беда: над головою часто носятся аэропланы, а поблизости еще более опасные враги -- невидимые глазом миазмы болезней, хотя и не таких опустошительных, -- могут помешать. Порою думается -- уж не бросить ли отряд и не закончить ли работу. Я ведь могу, потому что доброволец и очередь моя еще далеко... Иначе вон обидно: Виктор Белослюдов ни за что погиб и тоже не на поле брани: а в тылу от воспаления мозга7. Ужасно будет обидно умереть, не написавши серьезной вещи, которая уже намечена и только не оформлена.
   Но буду надеяться, что ничего не случится и скоро кончится война.
   Читал я, Григорий Николаевич, "Сибирские записки", письма к Вам Ядринцева и Вашу статью8. Письма Ядринцева -- удивительно свежи и ярки. Замечательно остроумны и бодры. Теперь у нас публицисты не умеют так писать, подешевели их слова и мысли, хотя как будто техника совершенствуется.
   Но сказка Тараканова о Баян-Ауле изгажена так же, как если бы в крепкий кумыс влить скверненького лимонаду... Помилуйте -- у него киргизы охотятся с биноклем (почему бы не с моноклем), ездят на пароходе (почему не на автомобиле) и курят папиросы (почему уж не сигареты), да и самый сюжет разбавлен интеллигентской, чисто мишурной фантазией. А ведь в подлиннике сказка эта так прекрасна9!
   Читал и Вашу критику о моей повести Круг на болоте10. Вы совершенно правы, не одобривши ее. На этом болоте я топтался целый месяц, сидя в Томске и ведя судебные отчеты в "Сибирской жизни". Не даст Бог, первые пять страничек, которые Вам понравились, я расплесну в большую работу, если буду жив, здоров и дождусь конца войны.
   Все собираюсь написать Марии Георгиевне, да как-то все не удосужился.
   Во всяком случае шлю ей мой сердечный привет и пожелание подарить поэзию еще несколькими стихотворениями такой же силы, как те, о которых я ей писал.
   Я думаю, что всегда, когда искренне почувствуешь душу природы и в Природе Бога -- и слова будут звучать, как музыка, и непременно в них почувствуется искра Божия.
   Желаю Вам, дорогой Григорий Николаевич, здоровья, бодрости и всего, всего хорошего!

Любящий Вас, Ваш Георгий Гребенщиков.

   Напишите мне хоть несколько строчек -- я буду так счастлив, что Вы прочли мое письмо.
   
   Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г.Н. Потанина, связка 115, N 106.
   4 О своей поездке на Алтай, о последнем свидании с родными, с отцом и матерью, Г. Д. Гребенщиков впоследствии вспоминает в автобиографической повести Егоркина Жизнь, правда, несколько изменив (может быть, за давностью лет) время своего короткого пребывания у родителей:
   "Моя встреча с ними осенью 1916 года была последней. Я был в краткосрочном отпуску из своей части, стоящей на Карпатах, и пока доехал до Сибири, срок отпуска подходил к концу, но в родное село я все-таки заехал повидать своих стариков..." (Гребенщиков Г. Д. Егоркина Жизнь: Автобиографическая повесть. Славянская типография, Southbery, Connecticut. 1966. С. 342-344).
   9 Вероятнее всего, в отзыве Г. Д. Гребенщикова о неудачном переводе Тараканова (к сожалению, сведений о переводчике найти не удалось) речь идет о героине одного из самых древних памятников казахского эпоса -- Баян-Сулу ("сулу" по-казахски "красавица").
   "В казахском лирическом эпосе поэма "Козы-Карпеш и Баян-Слу" является одной из самых древних и широко распространенных среди народа. Так же, как и "Коз-Жабек", эта жемчужина народного гения издавна бытует среди других народов. Один из вариантов "Козы-Корпеш и Баян-Слу" вышел в 1812 году в Казани на русском языке (перевод с башкирского). Версии барабинских татар и один из казахских вариантов записал и издал В.В. Радлов, у алтайцев имеется эпос "Козын Эркеш". Все эти народы поэму "Козы-Корпеш и Баян-Слу" считают своей, а среди казахов бытует более шестнадцати ее вариантов".
   "Г. Н. Потанин, довольно долго изучавший поэму, придавал "Козы-Корпеш и Баян-Слу" исключительное значение. В журнале "Вестник Европы" (1890, кн. 9) и позже в "Русском богатстве" (1896, N 8) он специально останавливается на этом эпосе и дает ему высокую оценку. Сравнивая "Козы-Корпеш и Баян-Слу" с народными поэмами Западной Европы, русскими и восточными образцами, он приходит к выводу, что: "Это самое ценное произведение литературного наследия на всей земле". Из этого видно, что русские ученые уделяли исключительное внимание "Козы-Корпеш и Баян-Слу" и многое сделали для собирания его образцов и их публикации". (Мухтар Ауэзов. Собрание сочинений. Т. 5. Москва, изд. "Художественная литература", С. 190).
   Газета "Казахская правда", 1938, 12 февраля сообщает: "Поэмой "Козы-Корпеш и Баян-Слу" интересовались не только ученые, она была известна и русским писателям. В одной из рукописей великого русского поэта А.С. Пушкина найдена краткая запись сюжета поэмы".Подстрочный перевод на русский язык одного из вариантов поэмы.
   В повести Г. Д. Гребенщикова Ханство Батырбека упоминается "сказка о славном богатыре Кызу-Курпеше", кроме того, один из героев повести носит имя Карабай, так зовут бая народной поэмы.
   

21 сентября 1915 г., с. Колыванский Завод1

Дорогой, милый Григорий Николаевич!

   Не знаю, с чего начать: плохо держится в руке перо, плохо работает мозг.
   Сегодня первый день, как я поднялся на ноги, и радуюсь, что 21-е сентября буду праздновать почти выздоровевшим.
   Вы не можете себе представить, как я все лето жил этим 21-м сентября, как много я на него рассчитывал, по крайней мере, в том масштабе личных предположений, который мог быть у меня как у здорового работника и сына своей родины. Еще в июне я написал статью о своих встречах с Вами -- для "Ежемесячного журнала"2, в июле другую -- для "Жизни Алтая"3. В августе написал рассказ для юбилейной газеты4. Написал было и стихи Белая ладья для "Сибирской жизни"5, но без себя (подчеркнуто автором -- Т. Ч.) не решился туда посылать, там ведь Вяткин, и все мои писания обречены на преследования. Вообще в "Сибирской жизни", пока там Иванов, Вяткин, Крутовский, я работать не намерен6. Но это, я думаю, не причинит никому ущерба, тем более, что пишу я все меньше и меньше.
   Вы замечаете, конечно, что болезнь быстро подсовывает в письмо нервные отступления от сути этого письма.
   Вообще письмо, видимо, будет неровное и пестрое, а между тем мне все-таки хочется его продолжить, чтобы подольше побеседовать с Вами.
   Итак, сегодняшний день я чувствую, как говорят, всеми фибрами своей души и мысленно делаю экскурсии в Томск и разные концы Сибири и в пространства большой Вашей работы, историческое значение которой не мне оценивать.
   Сегодня я хочу праздновать по-идолопоклонски, по-язычески. Я имею перед собой Ваш портрет, я хочу перед ним сжигать "арчил" своих чувств и мыслей и, как шаман, совершать полеты в Томск, к Вам, к товарищам и ко всем, кто с Вами или возле Вас7.
   Свалившись в постель 2-го сентября, я рассчитывал, что если даже "оклемаюсь" 12-го, и то 14 выеду, а 20-го сентября буду в Томске, хотя понимал я, что собственно мое присутствие без предварительной какой-либо работы -- ноль. Однако хотя бы из эгоистических побуждений я стремился туда... И вот 12-го я понял, что не придется мне поехать в Томск к юбилею. И попросил жену телеграфировать Бахметьеву8, что не могу приехать. После этого я стал Вам составлять приветственную телеграмму. Я помню, что составлял ее при всяком проблеск сознания, но не мог составить, и всякий раз от бессилия плакал и впадал в новый жар. Все-таки какую-то составил тотчас после 17-го, как только миновал кризис9. Не знаю что, но теперь так быстро поправляюсь, что через неделю думаю обязательно выехать в Томск, пока еще ходят пароходы. Иначе я застряну на всю распутицу и буду рвать на себе волосы от тоски.
   Тем боле что жена теперь с утра до вечера в школе, и я сижу в пустой квартире с своими коликами в боку и в душе.
   Восемьдесят лет! -- раздумываю я сейчас, бродя по полутемной от непогоды комнате. Боже мой, какой это великий подвиг -- прожить в условиях русской жизни восемьдесят лет, из которых по крайней мере 60 отдано работе, страданиям и всем тем сюрпризам несправедливости, на которые так щедра административная Русь, зорко бдящая за каждой живой душой!
   Вы -- титан, Григорий Николаевич, Вы каменный богатырь, о Вас разбиваются многие грозы сибирских реакций, Вы уцелели вместе с Вашими бессмертными идеалами, верой в человека, в то время когда тысячи молодых, здоровых погибали в сибирских тундрах!
   О, Вы действительно полубог, и хочется Вам просто, без пафоса, сказать о том, что нередко душа общающихся с Вами тянется к Вам, как растение к солнышку, и, отогреваясь, набирает бутон, чтобы расцвести и благоухать!
   Милый, хороший Григорий Николаевич!
   Если есть какой-либо Большой Бог справедливости -- а он есть -- это уж Вы как хотите! -- Он вознаградит Ваши страдания, Вашу подвижническую жизнь, Ваши колоссальные труды тем, что исполнит Ваши желания, приукрасит нашу великую мать-родину культурою и светом еще на Ваших глазах так, как Вы даже не ожидаете. Не даром же мы живем во времена чудес, когда сказки претворяются в явь и когда пятилетие совершенно изменяет физиономию целых областей.
   Война эта, как чистилище, сожжет всю гниль в российских порядках, а в Сибирь, Вы видите, вслед за великим переселением народов идут волны пленных, волны беженцев, это не балласт, это наши культуртрегеры... Что делать, если мало нас, сибиряков? Мы не встречаем их враждебно, мы приютим их всех, все они оставят нам свои культурные работы, а дальше и сама Сибирь не дремлет. Я верю, горячо верю в славное близкое будущее колыбели великого Потанина!
   Пока кончаю письмо! Простите, если что-либо наболтал неумное. Крепко обнимаю Вас, милый, дорогой учитель!

Преданный Вам Г. Гребенщиков.

   Спешу отправить письмо на почту к двум часам дня, потому оно и не окончено как надо.
   
   Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г. Н. Потанина, связка 115, N 1263.
   5 Названные стихи в "Сибирской жизни" за сентябрь 1915 г. не обнаружены.
   9 Телеграмма Г.Д. Гребенщикова с поздравлениями появилась в "Сибирской жизни", вместе с другими многочисленными приветствиями, 27 сентября 1915 г. (N 211).
   

27 марта 1914 г., г. Барнаул

Дорогой Григорий Николаевич!

   Как радостно сознавать, что Господь Бог Наградил Вас неувядающей свежестью мысли, молодостью чувства и феноменальной памятью!
   Номера "Сибирской жизни" с Вашими статьями нам всегда приносят праздничное настроение. В Ваших статях всегда столько теплоты и света, бодрости, что, читая даже некрологи (о Клеменце, о Тян-Шанском), почему-то поневоле радуешься, становится светлее, и проникаешься светлой благодарностью к Вам и любовью".
   Вы меня простите, добрый Григорий Николаевич, за то, что я так долго не отвечал на ваше деловое письмецо. Конечно, все, что от меня зависит я исполню с радостью. Что касается статей М.А. Бауэр, то, конечно, они пройдут через редакцию Шумиловского, так как публицистикой я не заведую. И, конечно, раз они будут удовлетворительны, -- их напечатают. О высылке ей гонорара я сказал конторе.
   О Гольдберге написал Шумиловский. О сборе денег на постройку здания Сибирских Высших Женских Курсов буду, как смогу, содействовать, если буду в Барнауле.
   Поздравляю Вас с наступлением весны, с праздниками. Если поедете на Алтай -- очень прошу Вас остановиться у меня: Томская ул., д. N 115. Если телеграфируете -- приеду на пристань на своей лошади.

Ваш весь Георгий Гребенщиков.

   Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г.Н. Потанина, связка 115, N 105.
   

31 октября 1913 г., г Санкт-Петербург
Фонтанка, 38, кв.21

Любимый, дорогой Григорий Николаевич!

   У Вас теперь достаточно есть оснований обвинять меня в неаккуратности... Я так давно Вам не писал. Но это по причинам моей какой-то почти стихийной необходимости мотаться из края в край и не иметь достаточно спокойствия для того, чтобы достойным образом поговорить хотя бы письменно с своими лучшими наставниками и друзьями1.
   Теперь, отложив в сторону все хлопоты, я все-таки сажу себя за стол и пишу Вам, потому что сердце не терпит больше, требует и просится к Вам, дорогой, милый Григорий Николаевич.
   И прежде всего хочется представить Вам отчет о том, что сделано и что намерен сделать Ваш маленький, но верный и захлопотавшийся друг.
   До весны я работал в качестве редактора, писал рассказы, стараясь совершенствоваться в языке и форме. Затем, по болезни сынишки, прекратил на два месяца серьезные работы и выдерживал карантин2. К этому же беспокойному времени присоединился грубый выпад против меня Вяткина, но все перетерпев, хотя и с большим раздражением3, я 10 июля, справив свой экипаж и пару лошадей, поехал с сыном и Ниной на юг Алтая. Проездил два месяца и вернулся лишь 14 сентября (в Барнаул).
   Поездка по Алтаю благотворно подействовала на мое здоровье и на нервы. Никаких записей на этот раз не делал, но впитывал в себя настроение природы, которая впервые так много мне нашептывала... Ночевали в своей палатке, и часто иней лежал в миллиметр толщиною на холсте, но мы не мерзли и чувствовали себя как дома.
   Приехав в Барнаул, я узнал, что мне понизили жалование за редактирование литературного отдела, который я вел в дороге, до 25 рублей4. Но это не могло особенно меня обидеть, так как я имею через слияние с аудиторией "Жизни Алтая" другое, более ценное духовное удовлетворение, да и заработать могу на стороне.
   Все же я оседло поселился в Барнауле, но вскоре же увидел необходимость по делам печатавшегося в Петербурге "Алтайского альманаха" поехать в Петербург, где и нахожусь сейчас.
   Вы, конечно, вправе пожурить нас за печатание сибирской книги в Петербурге, но я все-таки считаю, что при тех технических и иных условиях, какие существуют в провинции, нам многое пришлось бы преодолевать и все-таки не выпустить хорошей (по внешности) книги. Но здесь я много слышу ценных указаний и не только в смысле внешности.
   О своих работах я должен Вам сказать, что они в следующем виде. Большая повесть, забракованная Горьким, мною выдерживается в портфеле и постепенно исправляется, а главное -- я проверяю указание Горького и нахожу, что далеко не все они бесспорны5. Все же повесть отнимет у меня еще около года времени, я многим показал ее и многим покажу еще -- для частных отзывов. Кроме того, что мною заканчивается пьеса, начало которой я читал в Томске у Анучина и которую я, кажется, назову Голгофа Дунюшки6. С этой пьесой я тоже не спешу, и, если к будущей осени отдам ее в печать, она не проиграет, но, может быть, если удастся, -- покажу кое-кому и нынче.
   Теперь предполагаю приступить к изданию второй книжки сборника "В просторах Сибири", но и это может ждать до будущего года, хотя рассказов, вполне приличных, накопилось больше чем на том7. Первая книжка почти вся разошлась.
   Что касается мелких работ, то за осень написал три журнальных рассказа и четыре мелких для газеты8. Чувствую, да это мне говорят мои критики, что потихоньку подрастаю, кое-что усваиваю нового, кое в чем еще сомневаюсь, но в общем -- работоспособность повышается, и мою литературную дорогу можно представить следующим образом.
   Вот я полз где-то в темной и холодной трущобе, полз ощупью и вдруг попал на узкую тропинку. Она ведет меня, виляя и падая в речки, теряясь в россыпях, прячась у корней лесин... Но вот я выхожу на более широкую тропку, и мне становится светлее и теплее, и уже просвечивают лучи солнца... Наконец, я вижу перед собою необъятный простор с горами, лесом, лугами, реками, высоким и чистым небом и множеством живых существ... Я чувствую, что есть о чем сказать тем, кто здесь не был или не увидел этого простора... И вот я только боюсь, как бы не перепутать, как бы постепенно удержать себя от бестолковой спешки...
   Я знаю, что все равно всего мне не рассказать, но все-таки мне радостно, что у меня множество веселой и захватывающей работы, и я хочу делать, делать, делать неустанно...
   Вот и весь Вам отчет о себе. На обратном пути думаю заехать в Томск и лично рассказать о том, что сделаю или не сделаю в Петербурге.
   Большой привет многоуважаемой Марии Георгиевне. Обнимаю Вас.

Ваш Георгий Гребенщиков

   Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г. Н. Потанина, связка 115, N 104.
   1 Поводом для письма послужила необходимость "отчитаться" перед Г. Н. Потаниным о своих литературных и редакционных делах. Письмо послано из Петербурга, где Г.Д. Гребенщиков занимался изданием "Алтайского альманаха". О своей крайней загруженности редакционной работой Г.Д. Гребенщиков писал и раньше, в письме от 21 июля 1912 г.
   6 Сведений о названной пьесе обнаружить не удалось.
   
   Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г.Н. Потанина, связка 115, N 1040.

2 августа 1913 г., Усть-Каменогорск

   Дорогому, любимому нашему Григорию Николаевичу сердечный привет из Усть-Каменогорска, от семьи Гребенщиковых, кочующих отсюда на Чарыш, Катунь и Бию. Поздравляем с благополучным возвращением в Томск с Токрау, Былкулдака и Каракаралов.
   Уважаемой Марии Георгиевне привет. Привет друзьям нашим в "Сибирской жизни".
   Примечание: данное послание написано на почтовой открытке с изображением окрестностей г. Усть-Каменогорска. В графе "Адрес" указано: В Томск. Редакция "Сибирской жизни", ЕВР1 Григорию Николаевичу Потанину. На открытке имеются также почтовые штемпели:
   3.08. 1913 -- Усть-Каменогорск,
   9.08. 1913 -- Томск.
   
   Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г.Н. Потанина, связка 115, N 1040.
   1 ЕВР -- сокращение общепринятого до революции 1917 г. официального обращения к лицу дворянского происхождения: "Его Высоко благородие", в усеченном варианте "Его высокородие".
    

6 апреля 1913 г., г. Барнаул

Дорогой, любимый Григорий Николаевич!

   Вы меня пробрали за мою стремительность в просьбе у Вас статьи. На это я только скажу: все влюбленные -- тираны. Но в горячем моем желании Вашей статьи -- я насилия над Вами