Гребенка Евгений Павлович
Заборов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

0x01 graphic

ЗАБОРОВ

Повесть

I.

   При начале весны 18.. года утром взошло солнце, на чистое и ясное небо, очень обыкновенно, как оно привыкло восходить уже несколько тысяч лет. Навстречу ему, по заведенному порядку, поднялся на целом полушарии нашей планеты порядочный шум: запели праздные птицы -- праздные люди при восхождении солнца не поют -- застучали топоры, цепы, молотки и другие орудия тружеников, замычали коровы и, будто соперничая с ними, заиграли на берестяных рожках пастухи свои однообразные мелодии. Проснулись, словно воскресли, и многолюдные города, и безлюдные пустыри, и малолюдные села, в числе их было и сельцо Серенькое.
   Это утро было, как я уже сказал, при начале весны; снег только что сошел с земли, и первая зелень слегка начала оттенять темные бока холмов, лежащих против солнца, и будто изумрудным пухом убирала тонкие ветки в березовой роще. Настала рабочая пора для землепашцев, а жители Серенького были землепашцы, так и неудивительно, что они навстречу утреннему солнышку очень исправно засуетились и весьма ретиво приветствовали его нестройным, разноголосным концертом, в котором среди общей сумятицы деревенских звуков, впрочем весьма похваляемых во многих идиллиях, вырезывались, как соло, заунывный скрип ворот, или треск и стук полуразломанного колеса, вслед за ним громкая брань какого-нибудь кума Ивана, летящая широко и размашисто вдоль улицы басовым речитативом, и вдруг ее покрывал, уничтожал, как хор в древней греческой трагедии, многосложный неистовый гам стада гусей, выходивших вперевалку из боковых ворот на улицу; впрочем, этот хор аматеров уступал в свою очередь крику какой-то бабы, тузившей ребенка, и визгу ребенка, убегавшего от бабы. Белый петух, взобравшись на ворота, хлопал против солнца крыльями и что есть мочи драл свое петушиное горло; глядя на него, черная косматая дворняжка с одним обрезанным ухом заливалась под воротами звонким лаем, да в стороне у забора громко блеяли два барана без всякой видимой причины.
   Наконец шум и гам притих; стада ушли в поле, мужики уехали на пашню, дворняжка уснула, вытянувшись против солнца, петух спустился с ворот на землю и в обществе двух, трех пестреньких курочек прогуливался по улице, очень глубокомысленно разгребая ногами всякой сор. Верно он, если не читал, так слышал от читавших новейшую российскую азбуку, про своего предка, нашедшего в сору алмазное зерно. А солнце всходило все выше над сельцом Сереньким, утро становилось все теплее. В это время за селом на погосте раздался тихий звон, кто услышал его, тот набожно перекрестился. Вдоль улицы проехала телега, запряженная в одну лошадь; лошадью правил мужик в сером армяке; на телеге стоял простой сосновый гроб; за телегой бежал мальчик лет пяти или шести, босой, в одной рубашонке, да еще бежала собачка, -- больше никого не было. Сразу можно было догадаться, что покойник был запятнан страшным пороком, который тщетно старается исправить человеческая мудрость, у которого как у баснословной гидры на место одной отрубленной головы является целая сотня новых -- пороком, называемым бедностью.
   Мальчик, идя за телегой, горько плакал, собачка с участием глядела на него и лизала его руки.
   -- Погоди маленько, дядя, а дядя Степан! Погоди маленько! -- сказал мальчик.
   -- Чего там опять разревелся, -- сказал серый армяк, лениво повернув голову назад.
   -- Погоди дядя, я что-то маме скажу.
   -- Эва! Видишь, некогда.
   -- Да куда ты ее везешь?..
   -- Известно, на погост, ведь она умерла. Ну, так и похороним.
   -- Погоди, дядя, я есть хочу. Мама, а мама, дай хлеба... Дядя Степан, погоди, мама даст хлеба...
   Серый армяк молчал.
   -- Погоди, дядя, куда ты везешь ее? У нее и головка болит, и я есть хочу, погоди, не то стану плакать... дядя, погоди!...
   -- Ах, ты, пузырь! -- закричал Степан. -- Вот я тебя! разревелся, а этого не хочешь?..
   -- Не хочу я этого, это плетка для лошадки, а я есть хочу... и ноги у меня болят.
   -- Экой пострел! -- ворчал Степан. -- Ну, Вася, полно плакать, садись вот тут, отдохни под забором, а я свезу твою мать на погост, вернусь, да и дам тебе хлеба... а будешь бежать да канючить, не дам хлеба, а дам вот этого...
   -- А мама с тобою приедет?
   -- Приедет, приедет. Садись, да обожди вот тут.
   Мальчик присел под забором, телега поехала, за нею побежала одна собачонка, впрочем и она немного погодя остановилась, оглянулась на мальчика, поглядела на телегу, завыла и вернулась. А Степан один повез гроб на погост.
   

II.

   Пользуясь прекрасной погодой, в это утро Кондрат Иваныч вышел прогуливаться, раскуривал свою голландскую трубку.
   А кто такой Кондрат Иваныч? может быть, спросит кто-нибудь.
   Предупреждая подобный вопрос, я спешу познакомить, как умею, с Кондратом Иванычем.
   Кондрат Иваныч был добрый человек, лет пятидесяти, если не более; он служил весь свой век где-то при таможне и был живым укором тем людям старинного века, которые двусмысленно улыбаются, глядя на таможенного чиновника. Он, выйдя в отставку, привез на родину, т.е. в сельцо Серенькое, прекрасный аттестат, несколько кристаллов горного хрусталя, несколько морских раковин, золотые карманные часы, стрелу какого-то дикого народа и табакерку с музыкой. Вот все, что приобрел добрый человек, прослужа лет тридцать при таможне -- в этом эльдорадо для многих провинцияльных мечтателей.
   Кондрат Иваныч был неразговорчив, однако под веселую руку вспоминал старое житье-бытье, иногда говаривал: "Эх, господа!.. что было, того уже не будет, по-моему, хоть нет барыша, да слава хороша; вот например, мы пивали глинтвейн, просто королевский... И Кондрат Иваныч начинал рассказывать, как, бывало, он с товарищи, пробуравивши голову крепкого английского рафинаду, вливал туда шампанское, как оно, просачиваясь сквозь сахар, стекало в сосуд, наполненный ананасами, как это снадобье варилось, в чем, сколько времени и с какими специями. Рецепт длинный и сложный какого-то лукулловского напитка... А соседи молча слушали его и с благоговением глядели на человека, пившего во время оно такие драгоценные сладости.
   Кондрат Иваныч, неизвестно почему, считал себя немцем, будучи коренным русским и по отцу и по матери. Впрочем, если разобрать дело основательно, то Кондрат Иваныч, несмотря на видимую нелепость своего каприза, был немного прав: Кондрат Иваныч был очень точен и аккуратен, а известно, что эти добродетели преимущественно остаются за немцами, потом Кондрат Иваныч было имя чисто немецкое, до того немецкое, что один товарищ по службе Кондрата Иваныча, настоящий немец, был тоже Кондрат Иваныч; наконец Кондрат Иваныч постоянно курил кнастер из глиняной голландской трубки, любил кофе, картофель и пиво, всегда носил узкие немецкие брюки, и долго находясь в близких сношениях с немцами, до того навострился в немецком диалекте, что мог минут десять вести разговор с самым отчаянным германцем.
   Кондрат Иваныч владел почти половиною сельца Серенького, где и доживал спокойно свой век старым холостяком. У него был небольшой чистенький домик, небольшой садик, длинные дрожки и большая сухопарая лошадь, купленная из браку в кавалерийском полку и по старой привычке всегда скакавшая в дрожках, в оглоблях, курс-галопом, когда Кондрат Иваныч объезжал на ней свои поля с управляющим.
   Кажется, и самому Кондрату Иванычу нечем было управлять, а он еще держал управляющего!.. Но этому он был обязан не глупости своей, не нерасчетливости, а скуке и своему доброму сердцу. Скучно было жить в деревне старику, безродному холостяку, а тут как нарочно явился, Бог весть откуда, безрукий бедняк Иванов; поговорил с ним Кондрат Иваныч, сжалился над его состоянием и предложил у себя место. С тех пор уже несколько лет жил Иванов у Кондрата Иваныча, тешил его рассказами про походы, беспрестанно горячился, суетился и кричал, чем составлял резкую противоположность Кондрату Иванычу, всегда тихому и спокойному. Иванов был человек высокого росту, худощавый, стройный, он имел в своей физиономии что-то общее с лошадью, скакавшей в оглоблях курс-галопом. Он всегда ходил в куртке и рейтузах, галстуха терпеть не мог и любил держать в кармане свою единственную правую руку.
   Кондрат Иваныч, утром отправив своего управляющего хлопотать и горячиться на работах, надел бархатную шапочку, раскурил глиняную голландскую трубку и пошел гулять по селу. Глядит -- под забором сидит мальчишка, сосет палец и горько плачет.
   -- О чем ты плачешь? -- спросил Кондрат Иваныч.
   -- Есть хочу, а матушку увезли, дать некому.
   -- Куда увезли? кто?
   -- Дядя Степан, вон туда увез.
   -- Куда?
   -- На погост, что ли.
   -- На погост? зачем на погост?
   -- Хоронить будут, сказывал, уж ее больше не будет, совсем умерла.
   -- Кто же была твоя мать?..
   -- Моя была.
   -- Да кто она такая была?
   -- Моя мать.
   -- А ты кто?
   -- Я Вася.
   -- Да ты чей?..
   -- Матушкин.
   -- Вы пришли сюда с матушкой.
   -- Пришли.
   -- Откудова?
   -- А вот откудова... из города.
   -- Из какого города?
   -- Из какого города?.. Из города.
   -- Да как его зовут?
   -- Городом.
   Долго может быть продолжались бы подобные расспросы Кондрата Иваныча, нимало не поясняя дела, если б не подъехал Степан; он уже возвращался на пустой телеге, оставив на погосте свою страшную кладь, и, увидя Кондрата Иваныча подле мальчика, -- рассказал, что дня четыре назад зашла к нему какая-то проходимка бедная женщина с мальчиком и просилась переночевать, на другой день уже не могла идти, расхворалась и умерла, что, умирая, она просила не оставить ее сына Васю, что она мещанка из уездного города, и там у нее нет ни кола, ни двора, ни родных, ни приятелей.
   -- Что же, у нее что-нибудь осталось?
   -- Какое осталось! Мы с кумом Терехой гроб сами сколотили да миром и схоронили; известно, была нищенка что ли, Бог ее ведает.
   -- Но было у нее платье? деньги?..
   -- Бог с нею! Нам ее добра не надо; осталось тряпок фунтов с десяток, да денег грош и пятак меди, вот и все тут!..
   -- Ну, хорошо, спасибо тебе, Степан, ты добрый человек, а ты, Вася, поди со мной, я накормлю тебя.
   И Кондрат Иваныч, взяв мальчишку за руку, торжественно возвратился домой.
   

III.

   После обеда сидел спокойно Кондрат Иваныч в креслах, обитых голубеньким ситцем, и курил свою голландскую трубочку, против него на полу Вася, присев на корточки, с невыразимым наслаждением ел моченое яблоко, у двери стоял управлявший Иванов, вытянутый в струнку, но без галстуха и немного растрепанный, упрятав по обыкновению правую руку в карман.
   -- Ну, что как у нас делишки, того? -- начал Кондрат Иваныч, медленно пуская в потолок струю табачного дыма.
   -- Ничего-с, все обстоит благополучно.
   -- Слава Богу! а я думал, что-нибудь того... ты, брат, этак немного, как говорят французы, растрепэ.
   -- Не убережешься, дела пропасть, и туда побежишь, и туда завернешь, и в другое место махнешь, известно, служба, ваше высокоблагородие, на походе пятерней расчешешься, вот и все тут! не красная девка, не в зеркало глядеться...
   -- Знаю, знаю, любезнейший, ты у меня трудящий человек, одно только того...
   -- Что, ваше высокоблагородие?
   -- Вот последнее то... последнее мне не нравится.
   Управляющий вытянулся сколько мог, даже вынул руку из кармана и в недоумении глядел на Кондрата Иваныча.
   -- Не пугайся, любезный, -- продолжал Кондрат Иваныч, -- я только тебе заметил, к чему величать меня высокоблагородие? Правда, я коллежский ассесор, не то, что иной в отставке, а и служил в этом чине, равносильном майорскому рангу... Да ведь мы с тобой беседуем по-приятельски; называй меня просто Кондрат Иваныч.
   -- Слушаю, ва... Кондрат Иваныч.
   -- Вот так хорошо. А что ты вот об этом думаешь?..
   -- То есть об эфтом?.. -- сказал Иванов, хитро мигнув на Васю одним глазом...
   -- Да, об этом мальчугане; вишь, какой постреленок!..
   -- Накормили человека, дело хорошее...
   -- Не в том дело; ведь у него не нет ни отца, ни матери, ни ролу, ни племени.
   -- Слыхал-с.
   -- Вот то-то и оно. Накорми его да вытолкни на улицу, так его и собаки загрызут.
   -- Истинно, загрызут, Кондрат Иваныч...
   -- Да что тебе собаки! Куры заклюют.
   -- Чего доброго, и куры заклюют.
   -- А ведь у него душа християнская, что и у нас с тобой. Надо его до пути довести. По-моему, пусть живет у меня, мне же скучно одному бывает, а Вася будет потешать меня на старости... Как ты думаешь?..
   -- Доброе дело, ва... Кондрат Иваныч, будет за вас человек Бога молить...
   -- Поживет, подрастет немного, а там можно его и в науку отдать.
   -- Почему не отдать, ученый человек и глядит не так...
   -- Правда твоя, учение свет; а в какую науку лучше бы отдать его? а? как ты думаешь?
   -- Да оно-с всякая наука хороша, на первый раз хотя бы вот к пастуху отдать.
   -- Ну, нет, и пастух дело хорошее, да мне бы хотелось куда-нибудь повыгоднее... этак например... Куда бы ты думаешь?..
   -- В кузнецы тяжело, мальчик маленькой, куда ему!..
   -- Правда, куда ему!
   -- А вот разве в целовальники...
   -- А, это хорошо?..
   -- Ремесло пребесподобное!.. У меня и городе есть приятель целовальник; уж я в прошлом году нагляделся, как гостил у него два дня... Дело вот так и кипит; тот пьет, тому сдачи давай, у того деньги бери, целый день сумятица словно на войне какой, а песень разных да присловьев, да поговорок наслушаешься... правда, иной раз и потасовка бывает, да где без этого проживешь?..
   -- Должно быть весело; да где же тут управиться мальчику.
   -- Мальчик-то и работает, уж я насмотрелся, у своего приятеля, мальчишка этак лет десяти, а что за преотчаянная бестия!.. так и юлит между народом, под руками так и шныряет словно гад какой, нальет тебе полный крючок вина -- станешь нести ко рту, он мотнет головой, толкнет под локоть -- половина вина и выплеснется назад в кадку!.. ты на него прикрикнешь, а он на тебя: пей скорее, -- другие идут!.. делать нечего, и пойдешь, не драться стать с мальчуганом из-за глотка вина. А он как этак подтолкнет в день раз пятьдесят, так и набежит хозяину не одна бутылка вина; и хозяин доволен, и мальчику хорошо.
   -- Правда, ну так пусть его остается у меня; приодеть его, да кормить хорошенько; подрастет, пожалуй, определим его к твоему приятелю. А теперь я пойду сосну немного, устал, братец.
   Кондрат Иваныч лег спать, а управляющий отвел мальчика на кухню, надел на него синие штаны и рубашку, подпоясал красным снурочком, нахлобучил на глаза старую кучерскую шапку и вывел на улицу, сказав: "Гуляй, Вася, на здоровье, только не дразни собак, а захочешь есть, беги сюда, здесь твой дом".
   

IV.

   Прошло более года; Вася подрос и очень тешил своими проказами Кондрата Иваныча, который нимало не изменился, по-старому курил голландскую трубочку, носил узкие брюки, любил побеседовать с управляющим и ездил с ним в поле на известных нам дрожках.
   Около полудня Кондрат Иваныч возвращался домой с управляющим и толковал с ним о том, как хорошо теперь поесть ботвиньи со льдом и потом, закрывши ставни, проспать жаркую пору дня. -- И Кондрат Иваныч быстрее замахал кнутом над лошадью, которою всегда любил сам править; а Иванов сидел сзади на дрожках. Сухопарая лошадь, вероятно, сама предчувствуя спокойное стойло или еще вероятнее чувствуя над собой бич Кондрата Иваныча, скакала отличным курц-галопом с правой ноги по пыльной улице Серенького села; дрожки неистово стучали и дребезжали, перед ними робко разбегались петухи, ребятишки и куры, почтительно кланялись бабы, и мужики снимали шапки, за дрожками клубилась пыль, словно черная струя дыму за пароходом.
   Спокойный и довольный собой, своими дрожками, лошадью и управляющим, остановился Кондрат Иваныч у крыльца своего домика, встал с дрожек и начал отдавать вожжи управляющему.
   -- У нас никак гости, ваше высокоблагородие, -- сказал Иванов, почтительно приподнимая фуражку.
   -- Какие гости?..
   -- Дожно быть, какие генералы, я к ним пригляделся, вот...
   И управляющий значительно подмигнул левым глазом на конюшню.
   -- Да и тут, -- продолжал Иванов вполголоса, -- сидит какая райская птица. И покосил правым глазом на крыльцо.
   Кондрат Иваныч взглянул в конюшню: там стояла распряженная дорожная четвероместная карета; посмотрел на крыльцо: на крыльце сидит человек иностранной наружности, в клеенчатом картузе с длинным козырьком, в гороховой шинели и в зеленых брюках с красными клетками, сидит и преспокойно курит из дорожной трубки саксонского фасона.
   -- А, понимаю, -- сказал Кондрат Иваныч, -- это по нашей части; ступай себе, отдай лошадь, а здесь я уж переговорю.
   Управляющий уехал, и Кондрат Иваныч начал медленно подыматься на единственные четыре ступени крыльца, небрежно повертывая в руках свою голландскую трубку, как бы желая этим показать, что и мы, дескать, не кто-нибудь, и не прочь от иностранных привычек и обычаев; но незнакомец не обращал на него внимания и с непоколебимым хладнокровием продолжал курить.
   -- Гутен таг, мейн-гер! -- начал Кондрат Иваныч.
   Иностранец поглядел на него одним глазом и продолжал курить.
   -- Уж не англичанин ли? -- подумал Кондрат Иваныч и спросил:
   -- Шпрехен-зи-деич?..
   -- Иван Андреич! -- отвечал иностранец. -- Полно-ка, мусье, балясничать, да похлопочи, чтоб нас поскорее накормили; вот как живот подвело!..
   -- А, стало быть, вы русский?..
   -- Слава тебе Господи! камердинер его сиятельства, графа Ветрицкого. А ты здешний садовник или управляющий?
   -- Я хозяин этого дома, любезнейший.
   Камердинер лениво поднялся и снял картуз.
   -- Ничего, любезный, накрывайся. А с кем ты приехал? с его сиятельством?..
   -- Никак нет, их сиятельство оставшись в Петербурге, а мы здесь с генералом ездим ревизовать графские имения.
   -- С каким генералом? где генерал?
   -- С Лукьяном Иванычем; вон там в саду он прогуливается...
   -- Господи Боже мой! вот не знаешь, откуда что сложится!.. У меня в доме генерал!.. А кажется, в эту ночь мне и не снилось ничего такого необыкновенного... -- говорил сам себе Кондрат Иваныч, проходя через свою спальню в сад. -- Шутка сказать, генерал! да еще из Петербурга, вот именно, что называется мейн гот!.. И что ему от меня надобно?.. где же он? а, вот! изволит прогуливаться...
   В это время приезжий гость точно был виден в затылок; он шел от дома в сад по дорожке, а Кондрат Иваныч за ним. Гость был не жирен, но очень и очень плотен; одет он был в короткий сюртучок и модные брюки, сверху было надето тоже короткое пальто, из боковых его карманов торчали бумаги и газеты, на голове круглая шляпа, в руке сигара.
   -- Экой сдобный человек! -- шептал Кондрат Иваныч, подходя к гостю. -- Сколько-то в нем, я думаю, сидит ростбифов да растягаев... Да что робеть, он сам по себе, а я сам по себе...
   И довольно громко сказал:
   -- Мое почтение вашему превосходительству!..
   Гость грациозно обернулся, вынул левой рукой изо рта сигару и приятно улыбнулся. Тут Кондрат Иваныч заметил, что у гостя полное, круглое, немного красное лицо, маленькие заплывшие серые глаза и белые ровные зубы...
   -- Какому случаю я обязан чести видеть ваше превосходительство?
   -- Ха, ха, ха! Вы не узнали меня, Лукьяна Иваныча, вашего брата!
   -- Боже мой! Это вы, братец?..
   -- Ха, ха, ха!.. разумеется я!.. Обнимемся, братец! Да каким вы стали оригиналом! настоящий филистер, право...
   -- А вы стали каким толстяком, -- говорил Кондрат Иваныч, обнимая брата, -- ведь мы пятнадцать лет не видались... немало времени...
   -- Да, пятнадцать лет... я успел жениться и овдовел в прошлом году... до сих пор не могу поправиться; знаете, душевные болезни хуже физических...
   -- Правда, братец. А деточки остались?
   -- Как же, бедные сироты, как и я грешный. Они здесь где-то бегают; эй вы! Эрнестина! Рудольф! venez-ici.
   Из-за кустов смородины выбежали девочка лет семи и такой же мальчик. Девочка, одетая в белое платье, была стройна и бледна, мальчик в бархатной курточке был свежее, но смотрел немного глуповато и уже успел замарать руки и губы в ягодах.
   -- Вот они, вот, посмотрите, братец, это моя дочка, а это сын, посмотрите, весь я, неправда ли?.. Делайте реврансы дядюшке.
   Дети начали приседать и кланяться, а Лукьян Иваныч хохотал.
   -- Вот как у нас, братец, рекомендую, дети с обращением; крестники его сиятельства.
   -- Радостный для меня день, -- говорил Кондрат Иваныч, целуя племянничков, -- одолжили вы меня, братец... Да как же вы не писали, что уже стали генералом...
   -- Ну, нет, я произведен нынешней весной в статские советники...
   -- А ваш слуга сказал...
   -- Да это пустяки; слуги всегда любят производить нас в высокие чины, это уже их расчеты.
   -- Во всяком случае я очень вам благодарен, что вы навестили меня.
   -- Как же, как же! я это имел всегда в виду... У вас, в гадком вашем городишке, мне пришлось прожить дня три, пока соберут нужные справки; вот я и вспомнил, что вы здесь живете недалеко, думаю, проведу у вас лучше время, и дети попользуются деревенским воздухом, взял почтовых и приехал...
   -- Покорно вас благодарю!... Вот бы удивилась тетушка Олимпияда Марковна, если б дожила до этого счастливого дня.
   -- Ах, не говорите мне о ней! я не могу вспомнить ее зеленого платка, что был вечно намотан на голове...
   -- А она вас так любила...
   -- Какой вы, братец, до сих пор идиллический человек! что мне в ее любви!.. одна ее привычка подергивать без всякой причины носом могла превратить самую пламенную любовь в ненависть; и теперь я почти рад, что ее нет: она бы меня лишила аппетита; а я надеюсь у вас, братец, порядочно пообедать.
   -- Пойдемте в комнаты, пообедаем чем Бог послал.
   -- Экой скромник, знаю я вас таможенных, преизбалованный народ.
   -- Я человек простой.
   -- Знаю, знаю... об одном прошу: ради Бога, не угощайте меня шампанским; херес и портвейн другое дело, а шипучее наскучило... портер еще можно... ну, да вас не учить стать, вы сами жили в свете.
   Пока в зале Лукьян Иваныч курил сигару, а его дети шумели на крыльце, Кондрат Иваныч ушел в свою маленькую спальню; там его ожидал уже управляющий.
   -- Беда, любезный Иванов, кругом беда! как тут быть?!.. -- сказал Кондрат Иваныч в раздумье, набивая голландскую трубочку.
   -- Как прикажете, -- отвечал управляющий.
   -- Знаю, знаю я это и без тебя, да приказывать-то нечего, или оно есть что приказывать, да нечем; и это не так: есть чем и приказывать, голосу-то хватит, да приказывать не чем... что ли... нечистый его знает, не могу сказать, что на душе лежит!.. Ты меня понимаешь?..
   -- Понимаю, т.е. вам говорить нечего.
   -- Какое нечего! совсем не то, говорить-то у меня найдется много кое-чего, да из этого ничего не будет. Тут нужны деньги.
   Управляющий вопросительно посмотрел на Кондрата Иваныча.
   -- Если бы я сказал тебе: любезный Иванов, поезжай в город, купи бутылочку другую шампанского, да бутылочку другую хорошего хересу, да еще полпуда говядины, да свежей рыбы, да того, другого, третьего?.. что бы ты сделал?..
   -- Поехал бы и купил, только попросил бы записки, без записки что-нибудь не упомнишь.