Горький Максим
О женщине

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.05*7  Ваша оценка:

  

М. Горький

О женщине

  
   М. Горький. Собрание сочинений в тридцати томах
   М., ГИХЛ, 1953
   Том 27. Статьи, доклады, речи, приветствия (1933--1936)
  
   В Союзе Социалистических Советов научная мысль оживлена и заострена революционной энергией эпохи, а также вторжением в область научной работы юной энергии пролетариата-диктатора.
   Опираясь на вековой опыт буржуазной науки и отходя от него, наша молодая наука не должна забывать, что в число ее задач включается задача проверить доброкачественность унаследованного опыта. Не может быть познания, которое голословно отрицало бы предшествовавшее ему знание, но наука -- это область, в которой не должно быть места доверию и верованию. Истина -- орудие познания, и придавать временной истине значение "вечной" значит -- превращать орудие познания в оковы критической творческой мысли. Нет утверждения, которое не подлежало бы критическому изучению революционизированной, социалистической мысли пролетариата.
  
   Сквозь всю историю культуры проходит постыдный факт, который до сего дня не получил должного критического изучения и утверждается в качестве незыблемой "истины" и "закономерности". Факт этот -- отношение к женщине как к существу низшего -- сравнительно с мужчиной -- типа,-- существу, якобы органически не способному развиваться до высоты интеллектуального роста мужчины. По рассказам истории культуры, основанным на изучении данных археологии, а главное -- бытовых условий и верований культурно отсталых племен, "дикарей" XVIII--XIX веков, отношение к женщине как к низшему типу человека было известно уже "доисторическому" самцу. Но гораздо более наглядно красноречивое, презрительное и даже враждебное отношение к половине населения земного шара выражено в исторические времена в религиозном, церковном взгляде на женщин, а особенно резко враждебно -- у жрецов христианской церкви. Религия всех времен и народов внушала мужчине право считать женщину "собакой его хозяйства". Ее основным достоинством признавалось деторождение и безусловное подчинение воле мужа. "Рабу божию" доказывалась необходимость относиться к жене как к рабе его. Христианская церковь наименовала акт оплодотворения женщины "блудодеянием", грехом. Женщина считалась опоганенной актом деторождения, и в течение сорока дней после родов ее не пускали в церковь, войти в нее она могла только после того, как поп прочитает над нею "очистительную" молитву. И, чтоб устранить противоречие в догмате -- рождение Христа от женщины, -- церковники выдумали сказку о "непорочном зачатии", о возможности оплодотворения женщины не семенем мужчины, а "духом божиим".
   Один из наиболее знаменитых отцов церкви, Афанасий Великий, считал женщину противнее козла и опаснее дьявола. Философы древности, например, Сократ, Платон, в оценке общественного значения женщины не отличались от жрецов религиозных культов. Аристотель определил женщину как "ошибку природы" и социально ставил ее на одну ступень с рабом.
   Враждебное отношение к женщине философов легко можно проследить от Аристотеля до Шопенгауэра, Ницше и далее, вплоть до наших дней. Весьма часто различные "мыслители" пытались оправдать это отношение "научно", исходя от физиологических особенностей женщины. В конце XIX века этим делом занимался швейцарский физиолог, кажется, Вернер, по его пути пошел некто Вейнингер, автор озлобленной и пошлой, но очень популярной книги "Пол и характер". И вообще ученых-женоненавистников было много.
   От жрецов церкви, от эксплуататорской философии и науки презрительное и враждебное отношение к женщине перешло в словесное, народное творчество -- в "фольклор", ярко отразилось в сказках, легендах, пословицах, свадебных обрядах, в быте всех стран и народов. В конце концов сложился как бы международный и мировой образ женщины: это очень мало человек, это -- существо суетное, лживое, глупое, злое и способное, преимущественно, к жизни чувственной. Конечно, признаются исключения, но -- в качестве фактов, подтверждающих правило, санкционированное церковью и философией господствующих классов. Это отношение к женщине глубоко вошло в жизнь, окрасило отношение полов грязно, пошло, унизительно для обеих сторон, создало и создает бесконечное количество глупейших, но жестоких и позорных драм, которыми -- кстати сказать -- мы, восхищаясь в театрах и романах, возмущаемся до озверения, когда они разыгрываются в наших семьях.
   Вся эта дымная, угарная, книжная драматизация быта, основанная на чудовищной действительности, продолжает и в наши дни служить отравой людям обоего пола. Но -- "нет дыма без огня". Поэтому нам, строителям нового общества, новой культуры, неизбежно следует вскрыть, изучить основные причины этой древнейшей отравы. Необходимо понять, почему на протяжении всей истории старой культуры классового общества умственное развитие женщины искусственно задерживалось, почему особенно умело и усердно питали вражду к половине населения земли именно служители религиозных культов, какова мотивация этой их вражды. Нельзя отрицать, что в этом направлении церковники достигли значительных успехов: только в XIX столетии и только в Европе женщины начали чувствовать сами себя социально равноправными и равносильными мужчине во всех областях его деятельности. Но это можно сказать о женщинах командующих классов, а крестьянка, работница буржуазных государств повсюду остаются далеко сзади мужчин, даже в наши дни, когда уже исторически явно необходима совместная и дружная борьба рабочих масс обоего пола за свою свободу, за власть над миром.
   Из всего вышесказанного явствует, что наша молодая советская наука должна включить в число своих задач просмотр и всестороннее критическое изучение всех данных истории культуры, освещающих историю женщины, то есть половины населения земного шара, половины людей, которые так или иначе участвовали рядом с мужчиной в строительстве культуры, но вызвали к себе пренебрежительное, презрительное, даже враждебное, а в общем отрицательное отношение, существующее в разной степени у всех народов, а также как будто и в каждом из нас.
   Мне лично кажется, что необходимо написать "Историю женщины" и что план истории этой должен быть приблизительно таков.
  
   Мужчина -- охотник. Едва вышедший из зоологического состояния, в котором безраздельно господствовали животные инстинкты, физическая сила, подавление и устранение слабых, он нуждается в самых сильных и жестоких мерах, чтобы предотвратить возрождение в коллективе охотников грубой животной борьбы самцов, угрожающей распадом и гибелью человеческому коллективу. Отсюда все суровые испытания и "табу" -- запреты -- для молодежи, и отсюда у некоторых племен особые меры для сохранения жизни и опыта стариков. Отсюда же и начало отношения к женщине как к возможной нарушительнице социальных отношений среди мужчин, ограничения сношений с женщинами, предписания потреблять определенные виды пищи и т. п.
   Труд мужчины-охотника носит еще, по существу, животный характер: выслеживание, преследование, окружение добычи, огромное напряжение сил и затем длительный полный отдых, беспечность и праздность. Между тем труд женщины развивается как человеческий: регулярный, систематический, дисциплинирующий сознание и воспитывающий трезвое, разумное отношение к жизни.
   Беременность и роды останавливают женщину, заставляют ее ограждать себя и детеныша от зверей, дождя, ветра, зноя. Она прячется в пещеру, сплетает шалаш из ветвей кустарника. Открывает съедобные корни, злаки, семена трав, ягоды, употребляет в пищу яйца птиц. Замечает, что кислые травы имеют свойство останавливать кровь ран, находит целебные травы. Вполне допустимо, что это она освоила огонь, собирая угли лесных пожаров, а в дальнейшем научилась постоянно поддерживать и, возможно, добывать огонь, наблюдая образование теплоты при трении дерева о дерево и явление искр при ударах камня о камень. Этнография не приписывает женщине эту заслугу, но логика позволяет думать, что огонь освоен именно женщиной. Следует помнить, что этнография не может быть поставлена в ряд наук особенно "точных". Именно женщина пользуется огнем для приготовления пищи и других нужд, огонь -- единственная сила природы, которую подчинил себе в те времена первобытный коллектив. Женщина приручает детенышей животных и птенцов птиц, надламывая им ноги и крылья. Ее вкусовые ощущения должны были развиться быстрее и острее, чем эти ощущения мужчины: употребляя в пищу семена, травы и ягоды, она раньше его ознакомилась с кислым, горьким, сладким и с влиянием растительной пищи на процессы пищеварения.
   Исходя из этих данных, можно думать, что путь к оседлой жизни был указан мужчине женщиной. Разнообразная и полезная деятельность женщины приобрела* решающее значение в жизни человеческого общества с переходом к оседлости, особенно в тех случаях, когда вместе с домашним хозяйством развивалось примитивное, но еще уцелевшее до наших дней, так называемое "мотыжное" земледелие, находившееся в руках женщин. Создается основанный на кровном родстве материнский род, где женщина занимает господствующее положение, оказывая влияние даже на военные дела мужчин. Все, что связывалось с мудростью и знанием, с представлением о естественных законах и господстве над природой, относилось к женщине. В этот период развития человеческого общества уважение к женщине и авторитет ее в общественных делах, переходящий нередко в страх перед женщиной, были настолько велики, что и до сих пор не только среди малокультурных племен, но и в быту Европы сохранились образы матери-земли, "судьбы", "доли" и т. п. Отсюда же идут представления, изуродованные последующим ходом событий, -- о волшебницах, "вещих девах", "добрых феях" и т. п., превратившихся в образы "бабы-яги", ведьмы и пр.
   Первобытного человека устрашали не только знания женщины, но и некоторые физиологические ее особенности, например, роды. Особенно поражало, когда женщина рожала двойни или тройни или когда происходили случаи рождения детенышей-уродов: хвостатых, собакоголовых, покрытых шерстью или девочек со многими сосцами на груди. Эти уроды внушали мысль о сожительстве женщин со зверями. На основе этой же легенды о способности женщины сожительствовать с козлами и другими домашними животными церковь обвинит женщин в сожительстве с дьяволом и тысячи их сожжет живыми на кострах, и в форме легенды мысль эта удержалась до наших дней. В девяностых годах XIX века полицейский чиновник Якутии доносил губернатору о тунгуске, которая родила ребенка от сожительства с медведем.
   В общем оседлая женщина-мать раньше мужчины имела условия для более быстрого развития разума ее, причем эти условия созданы были ее же трудом.
   Показание "доисторической археологии" еще в эпоху палеолита: когда люди еще не умели делать посуду и работали орудиями из нешлифованного камня, они уже резали из кости и камня различные украшения. В эпоху неолита, отделенную от палеолита, вероятно, тысячелетиями, орудия труда из шлифованного камня украшались рисунками, а количество украшений: бус, пряжек, ожерелий из раковин -- значительно возросло. Обе эти эпохи не дали археологии никаких предметов, которые намекали бы на существование религиозных культов. Отсюда позволительно сделать заключение, что художественное мастерство, то есть эстетическая эмоция, явилось намного раньше "эмоции религиозной" и что возбудителем этой эстетической эмоции был труд.
  
   Если допустить, что "на утренней заре культуры" трудовой опыт женщины был разнообразнее опыта мужчины и что она была не только социально равноценна сотруднику своему, но интеллектуально стояла впереди его, следует признать, что некоторое, неопределенное время власть в семье, роде и даже в племени принадлежала женщине. Древние греческие писатели говорят о женских общинах среди скифских и славянских племен, -- общинах, самостоятельно владеющих землей и другим имуществом. Нет сомнения, что в подобных случаях речь идет о сохранившемся у "варваров" материнском роде, кое-где уцелевшем до XIX века, например, у "гиляков" Верхоянска. Намек на существование таких общин у славян есть в русской былине о встрече Ильи Муромца с Нахвальщиком, который оказался сыном Ильи, опознавшим отца по примете, указанной матерью, когда она снаряжала Нахвальщика "в поле", так же как мать снаряжала Добрыню. Существуют легенды об "амазонках": в старинной сербской повести "Александрия" рассказывается, что среди войск Александра Македонского был отряд амазонок. Есть чешское предание о женщинах, которые в VIII веке нашей эры, истребив своих мужей, укрепились в Вышгороде и семь лет вели войну с мужчинами. Русские былины рассказывают о "поленицах"-богатыршах, которые несли сторожевую службу. Фольклор почти всех народов говорит о мудрости женщин, о их власти над силами природы, о сказочных мастерицах, каковы Василиса Премудрая и подобные ей. Сюда же следует отнести легенды о "пророчицах", "сибиллах" и, как сказано, о "добрых волшебницах", о "вещих девах" норманнов и т. д. Все это убедительно говорит о том, что, кроме естественного удивления и страха перед исключительными способностями женщины, мужчина когда-то подчинялся ее власти и что существовали самостоятельные женские общины или же общины, в коих женщина главенствовала. Возможно, что некоторые "табу" были установлены именно женщинами в целях самозащиты от сексуальных посягательств самца в последние месяцы ее беременности и что был еще ряд трудовых причин, которые ограничивали свободу действий "сильного пола".
   Больше всего сохранилось сказок, легенд и преданий о женщинах как о ведьмах, чародейках, колдуньях, как о служанках и рабынях злой силы дьявола. Все эти сказки, начиная с библейской об Адаме и Еве, единогласно утверждают, что женщины работали на дьявола "не за страх, а за совесть", не из какой-либо корыстной цели, а из голого стремления делать зло людям. Фауст продал душу чорту за возвращение молодости, но ведьмы о возвращении им молодости и красоты не заботились. Исследователи ведовства и чародейства почему-то не обратили внимания на это странное и подозрительное бескорыстие, хотя к числу пороков женщин обычно присоединяется именно стремление их быть молодыми, здоровыми, красивыми как можно более долгий срок, -- стремление, кстати сказать, вполне естественное.
   Борьба мужчин против господства женщин в домашнем хозяйстве и быту возникла вместе с началом распадения рода, вместе с противопоставлением семьи роду и развитием частной собственности. Мужчина, воспитанный тысячелетиями господства женщин, стал, наконец, не только и не столько охотником, но и работником -- сначала лишь помощником в работе женщины, затем равным участником и позже -- главной рабочей силой в земледелии и обработке материалов, особенно в тех случаях, когда им начал применяться для транспорта и обработки земли прирученный и охранявшийся им скот. Положение его в своем собственном роде, где он не мог брать жены, и в роде своей жены, где он не был полноправным членом общества, переставало соответствовать той роли, которую он начал занимать в хозяйстве. И вот на протяжении новых тысячелетий мужчина ведет упорную борьбу за главенство свое в семье, за признание детей его детьми, а не детьми родившей их матери, за принадлежность этих детей к роду отца, а не к роду матери, за признание собственности его собственностью и собственностью его рода, а не собственностью жены и ее рода. Эта борьба была тем тяжелее, что по мере развития труда женщина не отставала от мужчины, а становилась все более искусной, опытной, работоспособной. На стороне мужчины была только сила, и его борьба была борьбой за власть, ставила целью своей экспроприацию житейского опыта женщины и цели этой достигла, поработив женщину, сделав ее "собакой моего хозяйства", как определил ее роль некий орочанин.
   Даже очаг, огонь мужчина сделал своим очагом, очагом собственного рода. Миф о Прометее, похитителе огня с неба, вначале был, вероятно, жреческим мифом, он отнимал у женщины ее первенство в деле освоения огня, богоборческим этот миф стал много позднее.
   Невозможно ничего создать, вообразить, не опираясь на реальности, на факты. Легендарные битвы с амазонками могли и не быть в тех формах, как повествует предание, но, очевидно, они были в каких-то формах. "Похищение сабинянок" можно объяснить недостатком количества женщин у римлян, но также и необходимостью похитить женщин не только "как таковых", но как искусных мастериц: прях, ткачих и т. д. Возможно, что и "умыкание" девиц во многих случаях объяснялось стремлением выкрасть у соседей хороших работниц в рабыни.
  
   Видеть -- не всегда значит ведать, познавать; основа познания -- трудовой опыт, а не "умозрение". Допустимо, что мужчина видел больше, чем женщина, но его познание ограничивалось узким ремеслом охотника, который узнает для того, чтобы убить.
   У оседлой женщины процесс накопления знаний должен был развиваться по линии охраны жизни, здоровья, расширения средств питания, облегчения условий труда. Крайне значителен тот факт, что историки религии почти ничего не говорят о том, какова была роль женщины в процессе организации религиозных культов.
   Весьма вероятно, что основоположниками религиозного мышления явились хранители очага и что это были старики, уже нетрудоспособные, но обладающие широким опытом зверобоев и знанием общественных норм поведения и поэтому авторитетные для племени охотников.
   Здесь уместно указать, что роль огня и воды как возбудителей способности воображения недостаточно оценена исследователями религии. Грозная, но и благотворная сила огня, его жизненность и неукротимая жажда пожирать, истреблять, его ослепительная красота и хитрость действий, его веселая игра, которая придает мясу зверя приятный вкус, превращает дерево в дым и пепел, заставляет рассыпаться камень, а иногда плавит его в жидкость, уничтожает воду и, уничтожаясь ею, гневно шипит и обращается в подобие дыма, -- эта разнообразная, чудодейственная сила неоспоримо и мощно должна была действовать на развитие воображения первобытного человека. Приблизительно так же действовала и вода, -- человек видел ее всюду в мире, знакомом ему: вода была и в его теле, она сочилась из сырого дерева, положенного в огонь, человек видел свое отражение в непрерывно текущем ручье, в реке; течет вода, но не смывает, не уносит с собой его образ, а соединяясь с огнем, она или губит его или же исчезает, вздымается в небо вместе с дымом, как дым, и затем так же, как огонь звезд и молнии, падает с неба дождем. Все это человек видел. Но, как сказано уже, между ведением и видением, пассивным созерцанием явлений, есть существенное различие. В. Соловьев, один из религиозных мыслителей, определяет способность видения как такую, которая возникает якобы независимо от разума человека, не подчиняясь явлениям реального мира, и создает образы и картины инобытия, в коем действуют таинственные "высшие силы".
   Приписать эту способность первобытному человеку значило бы -- поставить его рядом со Сведенборгом и другими визионистами. Первобытный рядовой человек был антропоморфистом, в начале сознательного отношения своего к явлениям природы он искал в ней сходства с самим собой. Для своей борьбы с природой он не нуждался в метафизике. Он не обоготворял, а только "одухотворял природу" "по образу и подобию своему". Именно поэтому он считал себя способным бороться с природой посредством магии и чародейства, в которых не было тогда ничего нарочито "духовного", то есть метафизического. Сознание силы своего слова, молитвы -- как магия заклинания, а не как прошения.
   Буржуазные историки культуры заботились не о разоблачении смысла фактов, а о подборе материала для заранее предусмотренных выводов: они искали в доисторическом прошлом не древнего рабочего человека, основоположника культуры, о котором говорят археология и этнография, а "компаньонов" этого человека -- богов, без которых он якобы не мог жить.
   Метафизика необходима не для борьбы с природой, а для борьбы против человека. Боготворчество возникало не по мотивам, излюбленным историками древних религий, а из стремления жрецов к самоутверждению, к оправданию своей власти над людьми. Разумеется, крайне трудно проследить рост реалистической мысли, возбужденной процессами труда и борьбы человека за жизнь. Но изучение первобытной культуры началось в XVIII веке, а материал изучения претерпел за тысячелетия бесчисленные и существенные изменения путем скрещивания и слияния разнородных племенных и расовых воззрений.
   Допустимо, что у человека уже на основе примитивной практики явилось своего рода "предчувствие" возможности преодолевать природу и он начал представлять себе себя же самого героем, чудотворцем, даже богом, но это все-таки не значит -- метафизическим, сверхреальным существом, потому что боги Олимпа -- вполне реальные "аристократы", а боги Эдды -- типичные норвежские крестьяне. И вообще языческие боги в большинстве своем -- искуснейшие мастера различных ремесел, к чему и сводится все "идеальное" в их образах.
   Анимизм, который приписывается первобытному человеку, -- это уже весьма крупный шаг к "идеям" Платона и обличает идеализм жрецов, а также историков культуры, но никак не идеализм первобытного работника земли, который имел все основания быть антропоморфистом и -- никаких для того, чтобы мыслить идеалистически.
   Фетишизм можно понять как явление регрессивное, каким он наблюдается в наши дни. Первоначально фетиши могли быть целебными средствами, и если они "обоготворялись" -- что не очень прочно установлено, -- то обоготворялись после утраты представления о первоначальной их значимости, как это можно видеть в медицине Востока, на тысячелетия древнейшей, чем европейская. Фетишей, утративших свое практическое значение, но сохранивших память о таковом, весьма много сохранилось в обиходе знахарей и знахарок. Таков "Пантелеймонов корешок", его хранят в "божнице", вместе с иконами, и дают носить на гайтане тельного креста через день, он будто бы помогает против всех недугов. Это корень майской полыни, всего за сотню лет до наших дней его варили и давали в тесте только больным лихорадкой. Моя бабушка лечила фурункулы куском окисленной меди, нагревая ее на березовых углях и прикладывая к чирью. Она хранила эту медь тоже в киоте иконы, вынимая "фетиш", крестилась и утверждала, что этот зеленый металл -- "змеиная кость", окаменевшая кость змеи. У цыган-"коновалов" есть особо чтимые ими таинственные инструменты и куски кожи, которые никогда не употребляются при лечении лошадей, -- наверное, это тоже "фетиш", первоначальное значение коего забыто.
   Известно, что фетишизируются инструменты и материалы, здесь фетишизм тоже сливается с древним началом своим -- антропоморфизмом, то есть наделением вещей человеческими качествами.
   Один из историков культуры сообщает такой факт: негр, выходя из своей хижины, запнулся за камень и, сказав: "Ага, это ты", "сделал камень своим фетишем". Это типичный случай быстроты умозаключения, но -- не со стороны негра. В этом случае, как и в большинстве подобных, не объясняется, что же именно сделал негр? Вкрепил камень в одну из щелей своего жилища, втоптал его в землю перед порогом хижины или что еще?
   В рукописном "Житии присноблаженных Петра и Февронии, князей Муромских, к чему присовокуплена история града Мурома до воцарения дома Романовых" рассказывается, что после "Смутного времени" крестьянам запрещено было иметь боевое оружие: рогатины для охоты на медведей и даже топоры хранились во дворе воеводы, он их выдавал "по нужде". Но крестьяне "злокозненно" прятали "оружие" под порогом избы, с внутренней стороны двери. В 90 или в 91 году около Елатьмы, ломая с товарищем старую избу на дрова, мы нашли под порогом обломок железа, и, когда товарищ швырнул его .прочь, собственник избы поднял железо, бережно вытер его полой армяка и объявил нам, что железо кладут под порог "для храбрости" и во славу Георгия Победоносца, который "храбер был, змея одолел". "Раньше попы тихонько святили железо, но теперь запрещено".
   Это гораздо более "фетиш", чем камень негра, и, на мой взгляд, этот факт рассказывает о том, откуда и как иногда являются фетиши.
   Когда ребенок ударится об угол стола или другую мебель, матери и няньки советуют ребенку отвечать на удар ударом, внушая ему, что дерево или камень могут чувствовать боль и обиду боли.
   Известно, что культурные люди наших дней ругают предметы, причинившие им боль или сопротивляющиеся их силе, ругают как существа, способные слышать и чувствовать гнев человека, -- этим люди обнаруживают унаследованный из древности бытовой антропоморфизм. Антропоморфизм этого типа возник из процессов работы и выражает вполне естественное стремление человека наделять предметы реального мира -- материалы и орудия труда -- человеческими свойствами, для того чтобы понять и освоить их.
   В то же время человек наименовал качествами материалов и орудий труда наиболее характерные особенности своей психики, ее твердость или мягкость, остроту зрения и ума, гибкость мышц, быстроту своего передвижения в пространстве сравнительно со скоростями течения воздуха и воды.
   Это отсутствие склонности к созданию идеалистических фантасмагорий, к религиозному "творчеству" у женщины вовсе не было только результатом ее пассивности, подчинения и т. д. Мужчины в своем охотничьем коллективе больше нуждались в грубом воздействии на полузвериное сознание, в испытаниях, внедрении правил поведения посредством общественных церемоний, чем женщины, выраставшие в атмосфере дисциплинирующего и воспитывающего человека постоянного и упорного труда. Особенно важную роль фантастика должна была играть в период борьбы патриархальной семьи против рода, патриархальной семейной собственности против коммунистических родовых пережитков, -- в период, когда мужчина налагал оковы на женщину. Но и в сознании мужчины вместе с ростом и развитием труда должны были возрастать не столько фантастические, сколько рациональные материалистические элементы.
   Процессы труда не могли внушить человеку тяготения к метафизике, не могли возбудить в нем поисков "первопричины причин" всех явлений природы, сновидений, "смысла жизни", "тайны смерти" и прочих домыслов, кои приписываются ему историками первобытной культуры.
   Хотя его трудовая техника развивалась медленно и на протяжении многих веков результаты его деятельности были ничтожны, но все-таки он не мог не видеть, что его труд изменяет мир, утверждает его хозяином на земле. Эта деятельность должна бы отразиться в древнем устном творчестве людей труда -- в фольклоре. Но, изучая фольклор, мы почти не находим в нем сказок и преданий, которые говорили бы о том, как были приручены собака, лошадь, корова, птицы, как построено первобытное судно, введены в пищу соль, сахар, уксус, освоены медь, олово, железо, изобретено чудесно прозрачное стекло, как научился человек рисовать и как вообще торжествовала его воля к творчеству, вызванная стремлением к самозащите и облегчению условий труда.
   От всей этой разнообразнейшей и успешной деятельности остался только миф о Геркулесе, а все остальное, что должно бы отразиться в словесном творчестве, как будто вычеркнуто из истории материальной культуры каким-то враждебным и хитроумным цензором. Допустимо думать, что это тот самый цензор, который в исторические времена, например в IV веке, заставлял монахов уничтожать памятники языческой культуры Греции и Рима, в XV -- вынудил Савонаролу жечь на кострах картины, книги, предметы искусства, в XVII -- волею патриарха Никона объявил войну "скоморохам" и "каликам перехожим", сжигал музыкальные инструменты, запретил публичные театральные представления на ярмарках и площадях городов. В результате этой войны церкви против народного искусства из памяти народа вычеркнут был весь фольклор "Смутного времени", все песни об Иване Болотникове и Степане Разине. Такие "очищения" исторической народной памяти, вероятно, предпринимались всегда и всюду в эпоху торжества христианской церкви, они "вызывались" государственной необходимостью борьбы с остатками язычества в народе.
   "Язычество" церковь Христова понимала как материалистическую свободу мышления, -- свободу, которая наделяла богов всеми пороками людей командующего класса и, в их числе, церковников; последние издавна возбуждали в народе особенно острое критическое и саркастическое отношение к ним, об этом говорят сотни сказок и легенд.
   Возвращаясь к теме фетишизма, как его изображают историки культуры, необходимо отметить сходство фетишизма с "чародейством и магией", а это позволяет допустить, что бытовому антропоморфическому фетишизму религиозное значение придавалось жрецами, за коими и следуют историки культуры.
   Библейская, то есть жреческая, легенда о "грехопадении" говорит, что женщина первая сорвала плод "с древа познания добра и зла". Смыслом этой глубоко пессимистической легенды утверждается, что способность наблюдения и сравнения явилась у женщины раньше, чем у ее сотрудника, но еще не властелина: мужчины-пастуха, охотника. Хозяйственная деятельность воспитывала женщину материалисткой. Она видела, как семя превращается в стебель, колос, цветок и снова родит семя, она узнала, что, если сорвать бутон, завязь цветка, семя не родится. Она чувствовала, как в ее теле возникает новая жизнь, а это -- чувство глубочайшего значения, чувство, незнакомое мужчине, о чем можно бы пожалеть, если бы жалость не была смешна и бесполезна в данном случае, как и во многих других. Ее право признавать себя родоначальницей было более ясно, чем право мужчины считать себя главою рода.
   С того времени, как мужчина занял господствующее положение в семье и роде, как шаманы, волхвы, жрецы стали идеологами возникающего частнособственнического общества, их отношения к женщинам должны были принять характер борьбы профессионального фокусничества против практического опыта, борьбы фантазии против фактов.
   Повторю еще раз: метафизическая окраска реального мира потребовалась человеку не ради удовлетворения его "любознательности", которой он еще едва ли обладал, не ради объяснения природы и смысла жизни, а исключительно для оправдания власти человека над человеком, одного над многими. В "Русской истории" Бестужева-Рюмина рассказывается, что племя, избирая "князя" на определенный срок, ставило перед ним условие: по истечении срока он будет уничтожен, и действительно уничтожало его. Отсюда следует, что тяжелое значение власти "одного" уже было испытано племенем, и естественно, что "князь" вынужден был искать опоры для своей власти и охраны жизни своей не в "гласе народа",