Оружейников Н.
"Достигаев и другие:

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

"ДОСТИГАЕВ И ДРУГИЕ"

   Гольдони, снисходительно отзываясь об одной из своих пьес, признает в ней наличие некоторых достоинств: "Развязка могла бы показаться образцовой, но пьесе недоставало одного -- правдоподобия". Драматургия Горького не в ладу с "образцовыми развязками", со всей этой обязательной театральной кухней, но зато сила "правдоподобия", мощь реалистического воспроизведения людей и событий заставляет забывать о капризных очертаниях композиции, о пренебрежении автора к внешней сценической интриге, о недомолвках и недосказанностях, вынуждающих додумывать судьбу отдельных героев. Художник неподкупно следит за развитием внутреннего облика облюбованных им героев, и тут его не прельстит никакая пиротехника, если мешает она решающей в социологическом смысле детали, если из-за нее может отойти в тень главное для классовой философии персонажа. Закономерности пьес М. Горького, а в особенности опубликованных частей тетралогии, определяются не требованиями сюжетной выразительности, а стремлением к масштабности, к охвату исторической картины. Историзм Горького чужд тому ползанию по задворкам биографии исторических лиц, в котором проявляют особенную прыть некоторые незадачливые компиляторы. Горький -- не комментатор, не составитель подстрочников к учебникам истории, а исследователь психо-идеологии классов, действующих на историческом плацдарме. Егор Булычев приобретает силу выразителя исторических закономерностей, хотя он имеет особенную судьбу, хотя он во многом отличен от тысяч обычных капиталистов, ибо в главном, в булычевском страхе смерти, с максимальной остротой проявилось кризисное состояние всего класса.
   Василий Достигаев, спешащий "примкнуть", даже в грозные дни Октября не теряющий надежды вынырнуть и спастись, остряк и циник, в Дарвине ищущий опоры для своего приспособленчества, выражает с неменьшей убедительностью другую сторону процесса: "тихую сапу" разбитого классового врага. Конкретная классовая физиономия Василия Достигаева и локальность исторических дат событий не препятствуют осмысливанию этого образа в самом широком философском значении. Не о преемниках ли Достигаева, тоже мечтавших "подставить ножку на крутом повороте, на неведомой дорожке", говорил т. Сталин, указывая, что кулак, оказавшись не в силах сорвать коллективизации, теперь норовит пролезть в каждую колхозную щель? Не из Достигаевых ли вербовался актив шахтинцев и рамзинцев? Достигаев -- это мера живучести, цепкости, изворотливости врага расчетливого, дальновидного, стоящего головой выше остервенелых от злобы Нестрашных и упоенных своей болтовней Звонцовых. Вскрыть Достигаева можно лишь на опосредствованиях. "Василий Достигаев и другие" не является поэтому монодрамой, к которой приближается первая часть тетралогии. Если в "Егоре Булычеве" центральный персонаж служил фокусом, в котором смыкались все линии и действие почти не выходило из четырех стен булычевского дома, то в новой пьесе все время возникают, сталкиваются, получают самостоятельную значимость целые группы лиц, а Достигаев кажется иногда временным, преходящим их партнером. Дело не только и не столько в убыстрении самих событий: период июль-октябрь.
   конечно, катастрофичней, чем предфевральский период. Но решает другое. Безнадежность Булычева познается, в первую очередь, в соизмерении с его ближайшими наперсниками. Здесь захлопывается крышка душной западни, именуемой семьею и обществом. Мир Булычева поневоле замкнут в четырех стенах. Его бунт не простирается за пределы комнаты.
   Василий Достигаев все время на стыке с чужими, посторонними, ибо уже приспособился к смрадному и холодному семейному очагу, приспособился ко всей окружающей мерзости и не с ними вступает в конфликт. Драма Булычева определена омертвением связей с родной классовой средой. Трагикомедия Достигаева состоит в отсутствии этих связей с надвинувшимся из исторической дали ненавистным социалистическим миром и в то же время понимании своего сегодняшнего поражения. Драматург сводит Достигаева с буржуазными заговорщиками. Но есть ли у них реальные силы? Можно ли пойти ва-банк, опираясь на жулика Мокроусова и одуревших от водки офицеров? Достигаев решает выжидать. Он с жадностью всматривается в людей, олицетворяющих класс, идущих к власти. Где их уязвимые места? Что подстерегает их в будущем? Где та щель, куда могут проползти Достигаевы? Драматург показывает в первом акте Достигаева, когда в купеческом клубе витийствуют адвокаты и педагоги. Черносотенные зубры, сбившись в кучку, злобствуют против всех и вся; самодур Губин глушит шампанское; супруги Звонцовы упиваются политикой и устраивают семейные сцены по поводу очередных шагов карьеры; орут что-то эсеры. Достигаев настороже. Он прикидывает, примеряется, словно прыгает с кочки на кочку, отыскивая твердую почву. Здесь с некоторой медлительностью продолжена экспозиция Достигаева, уже данная в его заключительной реплике, прозвучавшей в Булычеве: "Примкнем". Но драматург не совершает ошибки: ему надо определить место Достигаева в среде, показать достигаевшину, а этого нельзя, не обратившись к Губиным, Нестрашным, Троеруковым, Лосогоновым, умным и расчетливым полпредом которых является Достигаев, несмотря на всю свою готовность предать конкретного Нестрашного и Губина.
   М. Горькому надо было показать, что речь идет об оттенках внутри одного класса, и он решил задачу, получив замечательную поддержку вахтанговских актеров. Захава и работавшие с ним Щукин, Толчанов и Орочко, очевидно, уже вчувствовались в купеческую часть горьковских персонажей. Их показ очищен от всяких напластований театральщины. Текст становится основным регулятором актерского поведения на сцене. Задыхающаяся, астмическая речь Губина (Москвин), его рыхлая походка, осовелые глаза и все звероподобие прочитано в косноязычных, коротких, ежвно перерубленных пополам репликах. Колючие, напоенные ненавистью фразы Нестрашного определили, вероятно, в игре Журавлева) порывистую, нервную жестикуляцию. Он как будто все время хочет схватить кого-то за горло, матерой вожак погромщиков, заслуженный душитель революции. Своей вершины проникновение в текст, достигает в работе Басова, сумевшего внешнее благообразие Достигаева опорочить каждой интонацией, каждым дрожанием округлого и вкрадчивого его голоса.
   Но Достигаеву Горький противопоставил Рябинина. Рябинин имеет сбою человеческую базу, свою среду, свои опорные точки в действующих лицах пьесы. Здесь оттенки значительно резче, и решительный боевик Яков Лаптев, может быть, завтра разойдется с Тятиным, хотя они оба под одними знаменами пока. Донат с "эсеровскими" мыслями, мечтающий о мире Бородатый солдат, Глафира, жаждущая взорвать все старое, метнувшаяся к новому Шурка, даже прозревающая послушница Таисия -- разве всех их не связывает то, что они идут за Рябининым? Диференциация или нивелировка унаследованных от прошлого качеств произойдет впоследствии. Ни Точанов, игравший Рябинина, ни остальные исполнители (а Мансурова -- Шура и Бажанова -- Таисья -- вкладывают в каждый штрих роли много подлинной художественной страсти) не направили своих усилий на создание взаимосвязи, сцепленности всей группы. Оттого недостаточно жарким кажется проносящееся на сцене дыхание революции. Между тем Горький, продолживший свои речевые характеристики в ролях Достигаева, Меланьи, Шуры, Звонцовых, давший густой словесный колорит вновь введенным купеческим персонажам, не отказал в красках и революционерам. Рябинин говорит не менее афористично, чем Достигаев и Булычев, но природа его речи -- пропагандистская. В его находчивости сметка пропагандиста, привыкшего проходить среди всяческих подводных камней. Рябинин говорит, как будто кладет кирпичи в фундамент уже распланированного, не уклонно подлежащего, постройке здания. Изумительна короткая речь Бородатого солдата, в нескольких фразах сконденсировавшая всю психо-идеологию крестьян, одетых в солдатские шинели. Театр распорядился этим материалом без достаточной рачительности.
   Вахтанговцы немало говорили о том, что в пьесах Горького их прельщает подтекст, необходимость опосредствования реплики целой суммой актерских изобразительных средств. Надо прямо сказать, что текст ролей Рябинина и Тятина, Лаптева и Доната был более обнажен, чем мы желали бы.
   Некоторая диспропорция в эмоциональной окраске ролей вредит и другой группе действующих лиц. Нестрашный, Меланья теряют ощущение сопротивляемости среды.
   Театр им. Вахтангова, сравнительно с "Егором Булычевым", добился еще большей остроты в передаче горьковского текста, еще большей прямоты в этой передаче. Но освоение подтекста далеко неравномерно. Здесь источник некоторой зыбкости последнего акта, где отсутствие "образцовой" сценической развязки должно быть возмещено той силой исторической закономерности событий и их отражения в семье Достигаева, которая Горьким дана в избытке.
   В общем же, демонстрируя прежнюю свежесть таланта Горького в лепке характеров -- подчас с помощью совсем частных штрихов, вроде беседы Глафиры с вдовой Булычева -- и словесной инструментовки каждой роли, показывая растущую напряженность конфликтов в движении событий, составляющих содержание тетралогии, захватывая своей яркой исторической правдой, спектакль заставляет зрителя с интересом ждать следующей пьесы "Рябинин и другие", где, очевидно, на первом плане окажутся мастера новой жизни, победившие Нестрашных и Достигаевых.

Н. ОРУЖЕЙНИКОВ

0x01 graphic

"Литературная газета", No 56, 1933

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru