Горький Максим
Книга

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.16*14  Ваша оценка:


Максим Горький

Книга

   "Собрание сочинений в тридцати томах": Государственное издательство художественной литературы; Москва; 1949
   Том 11. По Руси. Рассказы 1912-1917
   
   В парке, у стены маленькой старой дачи, среди сора, выметенного из комнат, я увидел растрепанную книгу; видимо, она лежала тут давно, под дождями осени, под снегом зимы, прикрытая рыжей хвоей и жухлым прошлогодним листом. Теперь, когда весеннее солнце высушило ее страницы, склеенные грязью, уже нельзя было прочитать, о чем говорят поблекшие линии букв.
   Я пошевелил ее носком сапога и пошел дальше, думая о том, что, может быть, это -- хорошая, сердечно написанная книга и немало людей, читая ее, волновались, спорили, учились думать; может быть, кого-то она оплодотворила новой мыслью и многих, в холодные часы одиночества, согрела своим теплом.
   Мне вспомнилось, каким добрым другом была для меня книга во дни отрочества и юности, и особенно ярко встала в памяти жизнь на маленькой железнодорожной станции между Волгой и Доном.
   Станция стояла в степи, скудно покрытой серыми былинками, в пустоте и тишине, нарушаемой зимою унылым пением снежных вьюг. Летом на станции ныли комары, в рыжей степи насмешливо и тихо свистели суслики, в небе, мутном от зноя, молча кружились коршуны и белые луни.
   Бывало, смотришь с перрона в степь, над пустою землей, в свинцовой дали струится марево, на бугорках, около своих нор, стоят суслики, приложив к остреньким мордочкам ловкие передние лапки, точно молятся. А больше никого нет, -- дышишь пустотою, и сердце жалобно сжимается от скуки.
   Лишь изредка мохнатые чабаны, похожие на святых отшельников с картин, проведут с юга на север отару овец и в тишине степной взвиваются их странные крики:
   -- Р-ря-о! Р-ря-у...
   Подует ветер, осыплет станцию мелким горячим песком, принесет печальное клохтанье дрофы, свист грызунов, -- и снова тихо, и жизнь кажется бесконечным сном.
   Где-то, в степных балках, прятались казачьи хутора; позади станции, верст за пять, к Волге, прикурнула на неплодной земле деревня -- Пески; оттуда к нам зимою приходили бойкие девицы очищать от снега станционные пути, а по ночам на станцию являлись их братья и отцы воровать щиты на топливо и товар из вагонов.
   Особенно тяжко жилось в жаркие летние ночи; в тесных комнатах -- нечем дышать, духота и комары не позволяют уснуть; всё население станции вылезало на перрон и неприкаянно шлялось повсюду, заводя от скуки ссоры, раздражая дежурных воющими зевками, жалобами на бессонницу и нездоровье, нелепыми вопросами. По двору, точно лунатики, ходят женщины в белых одеждах, босые, с растрепанными волосами; курится костер, прикрытый сырым тальником; в безветренные ночи дым костра встает к небу серым столбом, не отгоняя комаров, -- они родятся в мертвых заводях Волги и тучами летят сюда, в сухую степь, на муку людям и на свою гибель.
   В глухой тишине, далеко где-то и точно под землею, рождается тяжелый шорох, растет, окутывает станцию железным гулом; поют рельсы, трясутся лампы; кто-нибудь дремотно говорит:
   -- Тринадцатый идет...
   На краю степи в черную кожу тьмы вонзился красный луч, ранил ночь: и по земле растекается влажное пятно света, напоминая кровь. Медленно приближаясь, луч двоится, и вот он стал похож на чьи-то желтые жуткие глаза, они дрожат в гневном возбуждении. -- к трем домикам станции ползет из глубины ночи некое злое чудовище, угрожая гибелью. Знаешь, что это -- товарный поезд, но хочется представить себе другое, хотя бы страшное, но другое.
   Пассажирские поезда, пробегая мимо станции, только усиливают впечатление неподвижности жизни, углубляют сознание отрезанности от нее. Остановится поезд на минуту -- из окон вагонов, как портреты из рам, смотрят на тебя какие-то люди; вспыхивают, точно искры в темноте, загадочные глаза женщин, трогая сердце теплыми лучами мимолетных улыбок.
   Сердитый свисток -- и в облаке пара поезд скользит дальше, лица люден в окнах вагонов странно искажаются, вытягиваясь вбок, все в одну сторону.
   К этому мельканию жизни быстро привыкаешь; мимо тебя ежедневно проезжают одни и те же машинисты, кочегары, кондуктора; кажется, что и люди всегда одни и те же, -- они стали неразличимы, точно комары.
   На станции служило одиннадцать человек, четверо семейных. Все жили точно под стеклянным колпаком, О каждом было известно всё, чего не нужно знать о человеке, и каждый знал обо всех остальных всё, что хотел и не хотел знать. Вес ходили друг перед другом словно голые; человек при первом удобном случае публично выворачивался наизнанку, понуждаемый скукой к нечистоплотным откровенностям и покаяниям.
   Играли в карты, страшно пили водку, порою, обезумев от пьянства и тоски, поражали друг друга дикими выходками.
   Однажды вечером сторож Крамаренко, молодой, красивый мужик, подошел под окно квартиры смазчика Егоршина, лысенького и богомольного старика, женатого па сироте-казачке, женщине большой и молчаливой, -- подошел, раздался донага и стал орать в окно:
   -- Егоршин, выходи, собака! Выходи, раздевайся, пусть жена твоя видит; который лучше!
   Казачка, стиравшая белье, выплеснула на грудь ему ковш кипятку; он завыл и убежал в степь, а Егоршин начал бить жену гаечным ключом. Люди отняли женщину, хотели отправить ее в город, в больницу, но казачка отказалась.
   -- Не надо, сама виновата, зачем ласково смотрела на него, -- говорила она, лежа на дворе, обмотанная кровавыми тряпками, широко открыв синие глаза и облизывая губы маленьким языком.
   И дважды спросила тихонько.
   -- Больно я его обварила?
   -- Ой, бесстыжая, -- шептались женщины и девицы. Егоршин заперся в квартире и молился, стоя на коленях в луже мыльной воды. Люди смотрели на него, в окно и ругали старика.
   Утром на другой день Крамаренко взял расчет и пешком ушел со станции куда-то к Дону; шел он вдоль линии дороги странно прямо, высоко подняв голову, как солдат на параде.
   А через несколько дней и Егоршин перевелся на другую станцию.
   -- Это, брат, не поможет тебе, -- сказал ему Колтунов, помощник начальника станции, прощаясь с ним. -- Тебе в землю надобно переводиться; от горя никуда, кроме как в землю!..
   
   Это был странный человек -- Петр Игнатьевич Колтунов. Всегда полупьяненький, болтливый, он, должно быть, имел какие-то свои догадки о жизни, но выражал их неясно, и даже казалось, что он не хочет быть понятым.
   Сухонький, тощий, он постоянно встряхивал вихрастой, рыжей головой и, прикрывая серые глаза золотистыми ресницами, опрашивал нас -- меня, весовщика станции, и товарища моего, телеграфиста Юдина, горбатого и злого:
   -- Какому богу служите, ребята, а? Потеха!
   Или вопрошал сам себя:
   -- Разве я для того родился, чтобы меня комары ели?
   Мы, я и телеграфист, часто и горячо говорили о будущем, он смеялся над нами:
   -- Потеха! Вы спросите меня: что будет через десять лет, в сей день и час? Я вам верно скажу: то же самое! А через двадцать пять? И тогда -- то же самое...
   Когда я с Юдиным начали читать Спенсера, он, послушав, спросил:
   -- Англичанин?
   -- Да.
   -- Ну, значит, врет! Англичанин правду никогда не скажет.
   И не стал слушать Спенсера.
   Иногда Колтунова одолевали припадки нелепого упрямства: ом крутил пальцами обгрызенные усы и тоненьким, нервным голосом настойчиво старался убедить нас, что "Пан Твардовский" написан лучше "Фауста", а Тургенев -- барышничал лошадьми. Или кричал, высоко взмахивая правой рукою:
   -- Все наши писатели -- не русские: Пушкин -- сын араба, Жуковский -- турчанки, Лермонтов -- англичанин! А которые русские, так они все -- незаконнорожденные...
   Он был сын священника из Тургайской области, учился в Тамбовской семинарии.
   -- Выучился водку пить, -- пошел в университет, в Казань, -- рассказывал он, и его серые глаза уныло зеленели. -- В нетрезвом состоянии души надел профессорову шубу, шапку и пропил сию арматуру. Потеха! Ну, мне предложили освободить университет. Ушел, лет пять присматривался к разным делам и незаметно очутился женат. С того времени -- стоп машина!
   Жена ушла от него; он жил с дочерью, шестилетней рыженький девочкой, спокойной и серьезной, как взрослый человек. Ее бледное, неподвижное личико словно пряталось в золоте кудрей, темные глазки смотрели на всё сосредоточенно, улыбалась она редко. Всё население станции любило ее какою-то особенной любовью, боязливой и осторожной; мужчины при ней тише ругались, женщины ставили ее в пример своим детям.
   -- Смотри, вон какая Верочка смирненькая да аккуратная...
   Отец звал дочь по имени и отчеству -- Вера Петровна; он относился к ней непонятно -- с любопытством и как будто с боязнью, за которою скрывалась враждебность.
   ...По тесным путям станции маневрирует локомотив, входит поезд с Дона или Волги, а Вера Петровна, в белом платочке на золотых кудрях, не спеша идет через рельсы; между локомотивами мелькают ее тонкие ножки в красных нитяных чулках. Она идет в скупую степь собирать бедные цветы, бегать за сусликами с таловым прутом в руке.
   Отец следит за нею из окна станции или с перрона и кусает усы, прикрыв золотыми ресницами воспаленные глаза.
   -- Запретить бы ей ходить по путям, -- говорят ему.
   Но он равнодушно отвечает:
   -- Ничего, она -- осторожная...
   Смотришь, бывало, как она одиноко расхаживает по пустой земле, за версту от станции, кланяясь редким цветам и травам, и всё больше не нравятся ее отец, станция, люди -- вся эта скучная, полусонная жнзнь.
   Не раз по ночам она прибегала ко мне, окутанная с головы до ног большой серой шалью, похожая на летучую мышь, и говорила торопливо, но спокойно:
   -- Иди, отец опять назюзюкался до смерти!
   Схватив ее на руки, я бежал на квартиру Колтунова.
   Он валялся на полу синий, со вздувшимся лицом, вытаращенными глазами, похожий на утопленника. Несколько капель нашатырного спирта с водою, влитые ему в горло, оживляли его, он мычал, а девочка убийственно спокойно спрашивала:
   -- Еще не до смерти?
   И, садясь на пол, у головы отца, гладила его рукою по шершавой щеке, приговаривая:
   -- Ах, какая пьяница несчастная!..
   Юдин, любивший девочку больше, чем другие, мечтал:
   -- Если бы у меня была мать или какая-нибудь дуреха согласилась бы выйти замуж за горбатого, я бы выпросил Верочку себе. Зачем она Колтунову?
   Он был зол, дерзок, склонен к пессимизму, но где-то в глубине его души теплились тоска о лучшей жизни и нежное сострадание к людям.
   -- Как жалко всех! -- вздыхал он иногда, ночью, во время дежурства, когда мы, прочитав какую-нибудь книгу, говорили о ней -- Как жалко людей!..
   Это чувство он бесплодно тратил на уход за пьяными и больными, на примирение семейных ссор и на убедительные письма товарищам своим, телеграфистам линии. Одному он советовал жениться, другому -- играть на скрипке, третьего уговаривал идти в колонию толстовцев.
   Когда я немножко смеялся над ним за это, он резко возражал:
   -- А что делать? Что можно делать в этой рыбьей жизни?!
   
   Мы оба были страстными любителями чтения, мы читали книги с ненасытной жадностью, день и ночь, в свободные часы. Книги были для пас просветами в мир действенной жизни из мира мертвой пустоты.
   Но очень быстро мы проглотили асе книги, какие нашлись на шести станциях между Волгой и Доном, и вот наступила для нас полоса духовного голода, -- муки его знакомы только тем, кто жил в пустотах нашей страны, задыхался в густой скуке ее равнин. Нечем жить, -- это, кажется, самое жуткое ощущение, испытанное мною.
   Долго маялись мы в поисках хороших книг, но не находили ничего, кроме романов Окрейца, старой "Нивы" и тому подобной нищеты.
   Колтунов издевался над нами:
   -- Что, ребята, издыхаете? Потеха!
   И однажды, сжалившись, предложил:
   -- У меня в Калаче знакомый есть, он выписывает журнал. Хотите -- попрошу?
   Мы стали умолять его; он, посмеявшись, согласился, н через несколько дней кондуктор пассажирского поезда вручил Колтунову пакет и письмо.
   -- Вот он, журнал! -- сказал Колтунов, победоносно взмахнув пакетом, но, прочитав письмо, закусил усы, оглянулся и, сунув пакет под мышку, плотно прижал его локтем.
   -- Ну, давай сюда, -- попросил Юдин, радостно улыбаясь большим ртом.
   Колтунов приподнял плечи и тоном начальника заявил:
   -- Успеешь, не лезь!
   Юдин удивился, отступил на шаг; они были приятелями, и Колтунов никогда не говорил так грубо.
   -- Я схлопотал -- мне и читать первому, а вы -- после! -- добавил Колтунов сухо и сердито.
   Это и меня обидело: раньше читали вслух, все вместе, или читал тот, у кого было свободное время. Книгу держали всегда на виду, в телеграфной.
   -- Ты что форсишь? -- спросил Юдин, а Колтунов ответил еще более сердито:
   -- Отстань! Я хочу читать для отдыха души, и не для спора да вздора. Читать надо молча, а вы рассуждаете: отчего так, зачем не этак! Надоело мне это! Я хочу один читать, -- и убирайтесь к черту!
   Он запер книгу в ящик своего стола и до КОНЦА дежурства не разговаривал с нами, гневно озираясь, слоено испуганный чем-то. Когда он, кончив дежурство, уходил к себе, Юдин сказал ему:
   -- Ляжешь спать, положи книгу на видном месте, я зайду, возьму ее...
   Он не ответил, только усмехнулся.
   Около полуночи Юдин предложил мне:
   -- Пойди-ка, возьми книжку, он, наверное, дрыхнет уже.
   Днем часа полтора непрерывно хлестал землю обильный дождь, затем снова на вымытом небе явилось знойное солнце, щедро согрело землю, -- теперь в степи было темно и душно, как в бане. Среди черных туч, в глубоких синих ямах, тускло светились золотые звезды, -- в эту ночь все они казались угасающими. Предо мною, как бы указывая путь, прыгала лягушка; вдали гудел поезд; с водокачки доносилась тихая песня кочегара-еврея, косоглазого человека, с печальной улыбкой на красных губах, -- кажется, ничто не могло стереть эту улыбку с его острого смуглого лица. Из окна квартиры Колтунова изливался желтый свет, падал на землю, показывал в темноте штабель шпал и тонкий ствол тополя. Сквозь кисею, натянутую в раме окна, я видел Колтунова: он сидел за столом в ночном белье, облокотясь, согнувшись, запустив пальцы в рыжие волосы. Его острый небритый подбородок судорожно вздрагивал, и на книгу, лежавшую между локтями, капали слезы, -- при свете лампы было хорошо видно, как они падали одна за другою, -- мне казалось, что я слышу мокрые удары о бумагу. Нехорошо видеть человека, когда он плачет...
   Кроме лампы, на столе стояла едва початая бутылка водки и тарелка с куском соленого арбуза. В плетеном кресле спала девочка, свернувшись калачиком; лицо ее было сплошь закрыто кудрями, виден только рот, удивленно открытый. Глубже в комнате было так же темно, как в степи, а освещенное пространство напоминало пещеру в черной горе.
   Колтунов выпрямился, посмотрел в окно. Его незначительное лицо, обтаяв в слезах, казалось еще меньше и незначительнее. Вот он поднял книгу над лампой и стал сушить слезы; посушив и потрогав пальцем страницу, снова качает книгу над огнем, а из глаз его всё катятся слезы, застревая в усах.
   Я ушел встречать поезд и, встретив, сказал Юдину:
   -- Не спит, все еще читает...
   -- Скотина! -- ворчал телеграфист, выстукивая отправление, -- Приятель! Все мы приятели до первого вкусного куска.
   Перед рассветом я снова стоял под окном, разглядывая сквозь кисею маленького рыжего человечка. Он, должно быть, спал; голова опустилась на грудь, руки бессильно лежали на коленях, Лампа погашена, но горит свеча в медном подсвечнике, золотое копье огня двукратно отражается в стекле бутылки, -- водки не убавилось. Комната еще темнее, чем была прежде, девочки нет в кресле, а закрытая книга лежит на углу стола, близко к подоконнику.
   Я тихонько прорвал кисею, просунул руку в дыру. Колтунов вскочил на ноги, схватил подсвечник, размахнулся и заорал диким голосом:
   -- Прочь! Убью!
   Свеча погасла, но я все-таки видел незнакомое, искаженное лицо, тотчас утонувшее во мраке.
   Через минуту он спокойно и грубо спросил:
   -- Это кто?
   -- Я За книгой.
   -- Не дам...
   Я постоял под окном еще минуту, глядя в степь, на восток. Там, за тучами, всходило солнце; на желтом пятне зари маячил маленький черный всадник; по земле за ним серым облаком ползла отара овец.
   Все это -- знакомо, все это было. Как хорошо смотреть в книгу и видеть перед собою другую жизнь!..
   Дня четыре Колтунов дразнил нас книгой: принесет ее на станцию и читает один, а когда мм попросим -- издевается:
   -- Встаньте на колени -- дам!
   Юдин увещевал его:
   -- Дурак, вспомни, сколько мы давали тебе книг!
   -- Ну, так что.
   -- Ты читал же с нами?
   -- Вставай на колени!
   Он был противен и жалок, он сам, видимо, чувствовал это и, наперекор себе, все более упрямо дразнил нас. Читает и время от времени надает разные восклицания.
   -- Потеха! Вот как!
   Эти словечки еще более распаляли наше любопытство, нашу жажду познакомиться с книгой. Мы так невзлюбили его, что даже на девочку перенесли чувство, вызванное ее отцом. И, когда она, любимая, подбегала к нам, мы холодно отстраняли ее, надеясь хоть этим досадить ее отцу.
   Я до сего дня помню, с каким недоумением смотрели на меня и Юдина темные глазки девочки, как вздрагивал, в улыбке огорчения, ее алый рот, похожий на цветок.
   И Колтунов видел это. Но он только усмехался и дергал себя за усы нервным движением руки.
   -- Хочется почитать, мальчишки? -- спрашивал он, пряча книгу в стол. -- А я не дам...
   -- Ударю я его, -- грозил Юдин, задыхаясь и бледнея. -- Вот что: книгу эту не брать у него, хоть и даст, -- не брать! Ладно?
   Я соглашался:
   -- Ладно.
   -- Даешь слово?
   -- Даю.
   Смешно вспомнить об этом теперь, но в те дни я искренно страдал и боялся чего-то, потому что в груди порою вскипала такая ненависть к человеку, что от нее кружилась голова и перед глазами мелькали красные пятна.
   Вся станция видела, что мы, трое друзей, поссорились, все слышали, как Колтунов издевался над: нами, все чего-то ждали от нас и что-то внушали нам, безмолвно, пытливыми взглядами, усмешками.
   Кончилось это очень просто: утром Колтунов пришел на дежурство, бросил журнал Юдину и сказал;
   -- На, читай...
   Телеграфист схватил книгу на лету и тотчас молча воткнул большой нос в оглавление.
   Ночью я читал вслух Юдину незначительный рассказ о том, как хорошая женщина ушла от дурного мужа на работу для общества, для мира, -- читал и думал:
   "Над этим, что ли, плакал Колтунов?"
   Вдруг он ввалился в дверь и заорал, цепляясь руками за косяки:
   -- Н-не сметь читать!
   Ноги у него подгибались, он был безобразно пьян и дико таращил красные, мокрые глаза.
   -- Н-не сметь... Никто не понимает ничего... и те, кто пишут, и все...
   Опустился на пол, протягивая нам руки и вскрикивая:
   -- Молчать!.. Не читать!..
   А в двери, за его спиною, стояла маленькая девочка, Вера Петровна, в расстегнутом платьице, сползавшем с плеч, босая и встрепанная, -- ее рыжие кудри поднимались вверх, как пламя, -- стояла и тусклым голосом спрашивала:
   -- Зачем вы его обидели?
   

Комментарии

   Впервые напечатано в журнале "Летопись", 1915, декабрь, вторым из четырёх очерков (I. Светлосерое с голубым; III. Как сложили песню; IV. Птичий грех), объединённых общим заглавием "Воспоминания".
   Рассказ автобиографичен: в 1889 году М. Горький работал весовщиком на железнодорожной станции Крутая, под Царицыном; прототипами персонажей рассказа, Колтунова и Юдина, послужили помощник начальника станции Ковшов и телеграфист Юрин.
   

Оценка: 7.16*14  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru