# Письма из редакции

Максим Горький

Максим Горький. Собрание сочинений в тридцати томах.


Том 25. Статьи, речи, приветствия 1929-1931


## Письма из редакции


## [I]


Вы значительно усилили отрицательные качества рукописи, сделав её более многословной, небрежной и грубой, чем она была раньше. Вами не проявлено ни малейшей заботы о точности и простоте языка. Вы, например, пишете: "А под ноги вдруг папаше и мамаше разлетевшись вдруг шлёпается их единородный сын" -- это небрежность, которая граничит с безграмотностью. К тому же: детей -- трое, и уже нельзя говорить о "единородном" сыне. Рукопись испещрена такими фразами, и это совершенно лишает её литературного значения. Я думаю, Вам не следует надеяться, что её напечатают.

По существу темы должен сказать, что рукопись вызывает тяжёлое и тоже крайне отрицательное впечатление. Ваша мать -- фигура грубо зоологическая, так же, как и дети её. Её стремление к "свободе", к "работе на себя" не имеет ничего общего с психикой тех женщин нашего времени, которые ревностно и уже достаточно успешно пытаются освободиться от каторги индивидуального "домашнего хозяйства". Социальная малограмотность матери уродливо преувеличена Вами. Вы пишете: "Когда я живу -- войны не будет", забыв, что Вы жили в годы русско-японской, балканской, сербо-болгарской войн, захвата Триполи и так далее. "Кажется, говорят", -- повторяете Вы почти на каждой странице, и это вызывает у читателя впечатление искусственности, "нарочности", так же, как Ваш восемнадцатилетний парень, который учится ораторствовать, влезая на стул перед зеркалом. Ко всему этому читатель не может не может не заметить болезненно озлобленный тон рукописи Вашей. В общем, она совершенно неудачна, нелитературна, и едва ли кто-либо решиться издать её.


## [II]


Ваш рассказ "Молекулы" -- не плох. Он внушает надежду на то, что, если Вы серьёзно займётесь литературной работой, Вы, наверное, выучитесь писать довольно ярко и своеобразно. Но чтоб достичь этого, Вам совершенно необходимо потрудиться над развитием Вашего дарования. В рассказе "Молекулы" оно чувствуется достаточно определённо.

А всё-таки рассказ сыроват, "не сделан" и -- в этом виде -- для печати ещё не годится.

Никогда не начинайте рассказов "диалогом" -- разговором, это приём старинный и неудачный. Нужно, чтоб читатель сначала видел, где говорят и кто говорит, то есть беседе, голосам нужно предпослать маленькое описание обстановки, а также дать очерки лиц, фигур беседующих людей. Толстый, рыжеватый, босой говорит с маленьким, суетливым, остроносым и так далее. Место действия -- изба, надо показать в ней что-либо характерное, что сразу осталось бы в памяти читателя.

Когда вы ему дадите фигуры и обстановку, дальше он сам, своим воображением, дополнит

картину. Этим Вы как бы заставите читателя быть одним из действующих лиц в Вашем рассказе, участником событий, которые Вы изображаете. Надобно именно изображать, показывать, а не только рассказывать. У Вас дочь ветеринара, не упомянутая, не показанная в начале рассказа, является в нём неожиданно и отвлекает внимание читателя на себя, прерывая этим плавность рассказа. Следует упомянуть о ней в начале. Поучитесь начинать рассказы у Чехова, он делал это мастерски. Дочь -- почти главное лицо у Вас, всё, что делается в рассказе, нанизано, возложено на неё. А какая она? Блондинка, высокая, косоглазая, говорит торопливо или медленно, с жестами или спокойно? Всё это не показано Вами. И все люди -- без лиц, без фигур. Рассказ начат очень забавной фразой Лексеича, а -- каков он с вида? Ветеринар умер слишком быстро. Его тоже не видно. Возьмитесь за этот рассказ серьёзно, переделайте его.

"Раскостричились". Прежде всего не нужно увлекаться местными речениями, оставьте это этнографам. Этот рассказ -- плох. В нём есть что-то от Пантелеймона Романова, писателя, у которого хорошему не научитесь. Учиться надобно у Чехова, Бунина, Лескова, Андрея Мельникова-Печерского, они Вас, прежде всего, научат отлично владеть русским языком, а для Вас это совершенно необходимо. Язык Вы слышите, но владеть им ещё не умеете. Кроме того, Вы пишете "наспех", небрежно. Затем -- эти авторы научат Вас правильно строить рассказ.

"Развелись" не уничтожайте, пусть лежит у Вас, со временем Вы можете сделать из этого материала хороший колоритный очерк. Главный недостаток этого рассказа опять-таки в том, что Вы построили его весь на диалоге. Никакой ярмарки нет в нём, но -- слышится отдалённое эхо "Сорочинской ярмарки" Гоголя. Очень глухое эхо.

В стихах о проститутке хорошо рассказана тема, но стихи -- неудачны, рифмы не звучат. Оставьте эти плохие стихи, быть может, со временем, они обратятся в хорошую прозу.


## [III]


Вы написали не плохие рассказы; недостаток их в том, что Вы именно рассказываете слишком от себя, но слабо показываете -- изображаете -- Ваших героев и окружающую их жизнь. Вы как будто пишете доклады или корреспонденции в беллетристической форме. Это -- ещё не искусство. Искусство начинается там, где читатель, забывая об авторе, видит и слышит людей, которых автор показывает ему. Если Вы намерены признать литературную работу главным делом Вашей жизни, Вам следует попытаться усвоить те приёмы работы, ту способность образно изображать, которой обладают наши и западные мастера литературы.

Суждение Ваше о плохом, сравнительно с англичанами, знании нами Востока не совсем правильно. Прежде всего надобно помнить, что Англия овладела Востоком намного раньше, чем царская Россия, но и последняя, в рядах своих исследователей его, имеет крупные имена: Пржевальского, Потанина, Грум-Гржимайло, Козлова и других. Наши ориенталисты ныне считаются лучшими в Европе, работы Тураева, Бартольда, Иванова, Крачковского, Ольденбурга и т. д. отлично знакомы иностранцам. С Востоком знакомятся не по Киплингу, Рабиндранату Тагору, Лавкадио Хири и прочим, а по трудам географов и этнографов.

Неправильно и Ваше указание, что мы "равнодушны к Востоку" и за двенадцать лет ничего не дали о нём. Во-первых, двенадцать лет -- пустяковое время, а во-вторых, за это время мы и сами дали о Востоке чрезвычайно много интересного в форме научно-исследовательских работ, корреспонденций и рассказов. Самое же главное в том, что мы заставили Восток говорить о себе, в доказательство чего ссылаюсь не удивительно быстро растущую литературу нацменьшинств, на журналы, посвящённые Востоку, на работы в Ташкенте, Владивостоке, Иркутске.

Если Вас серьёзно интересует Восток, Вы должны всё это знать, и чем более широко будет Ваше знание, тем лучше отразится оно на работе Вашей.


## [IV]


Мне кажется, что Вы крайне преувеличили значение происшедшего.

В присланных Вами рецензиях на Вашу книгу я не могу найти никаких признаков "травли" и "ошельмования" и не чувствую у рецензентов "стремления поставить крест" на Вашей литературной работе. Рецензии написаны торопливо, обычным, несколько грубоватым тоном, но они совершенно справедливо указывают на небрежность Вашего стиля, на плохое знание Вами языка.

Вы сами не считаете роман Ваш "совершенным", признавая наличие в нём до сорока грубых "отпечаток", как Вы пишете мне, хотя следовало бы писать -- опечаток. Но суть дела не в опечатках, а в таких фразах, как "головная тяжесть сдавила мои виски", и в прочих, весьма многочисленных неточностях и неясностях, которые встречаются почти на каждой странице всех Ваших книг.

"В стране Тамерлана" -- я читаю: "Поезд тормозит бег колес", -- разве можно так писать? Или: "Огни садов и парков продолжали гореть мерцающим светом ярких фонарей".

"Неискушённому читателю", на хвалебные отзывы которого Вы ссылаетесь, погрешности Вашего стиля незаметны, этот читатель следит за сюжетом, а не за обработкой сюжета. Он хвалит Пьера Бенуа, хвалил Брешко-Брешковского, Василия Немировича-Данченко и других в этом роде. Серьёзный писатель не должен опираться на оценки его трудов "неискушённым" читателем, потому что года через три, через пять читатель этот "искусится" и начнёт отлично понимать, что сделано хорошо, что -- плохо. Ваши книги написаны небрежно.

В заключение разрешите сказать следующее: в то время, когда начинал писать я и люди моего поколения, нас действительно "травили" и "шельмовали", причём это делалось в формах гораздо более грубых, едких и обидных, чем делается ныне. Посмотрите, как третировали Чехова. Но мы не обижались, а -- учились.

Теперь я получаю бесчисленное количество жалоб со стороны литераторов на критиков и редакторов. Большинство этих жалоб так же неосновательны, как Ваша. Мне кажется, что "чувствительность" современных литераторов принимает характер всё более повышенный и уже -- болезненный. Это очень плохо!


## [V]


Я тоже нахожу, что книга Ваша -- плоха. Доказательством её достоинства Вы считаете то, что "ни одного факта вымышленного в ней нет, даже фамилии героев -- настоящие". Это может быть достоинством очерка, это обязательно для газетной корреспонденции, а "повесть" относится к "художественной" литературе, которая требует "выдумки", домысла, типизации явлений и характеров. В вашей повести характеров нет, все люди -- одинаковы и говорят одним и тем же языком, причём говорят и думают так, как живые люди, современные нам крестьяне, не думают, не говорят.

Язык Вы знаете очень плохо. Придать мысли образ -- не умеете. Повесть вызывает впечатление работы поспешной, необдуманной. К сожалению, таких книг, как Ваша, у нас пишут много, и все они носят отпечаток "принудительной работы".

Новая книга ещё хуже прежней. Это уже совершенно ничтожная вещь, к тому же и малограмотная. Для того чтоб писать об американцах, необходимо или побывать в Америке, или много прочитать о ней. "Аристократическая" девица Волконская ведёт себя у Вас, как мещаночка, Вандербильд -- деревенский кулачок из числа неумных. Так же плох и "Фомченок".

"Краеведческие" очерки так не пишутся. Ведать край -- это значит: знать его почвы, его воды, промышленность, ремёсла, флору, фауну, ископаемые и т. д. Ничего этого в очерке Вашем нет.

Вы начали печататься преждевременно. Вам следовало бы сначала поучиться писать. Учиться же этой работе Вам следует потому, что у Вас есть данные для развития.


## [VI]


Вы пишете:

"Посылая вам рукопись, я ещё раз прочитал её, с досадой вижу, что она не то, что я хотел сделать".

И у меня повесть Ваша вызвала то же чувство досады. Не совсем ясно, что именно Вы хотели сделать, -- сделали Вы не то, что следовало, не то, чего требовал от Вас материал повести, обработанный -- оформленный -- Вами крайне небрежно. Прежде всего разрешите напомнить Вам, что в мире нет и не может быть ничего, что являлось бы "вдруг". Всякой "неожиданности" предшествует процесс нарастаний условий, соединённой силою которых и создаётся результат, являющийся будто бы "вдруг" -- "случайно". Вы пишете: "В душе его вдруг взорвалось чувство горечи". Но и взрывчатые вещества, например, динамит, взрываются не вдруг, не по причине "таинственной", "неуловимой", а вследствие удара, давления, трения и т. д., причём каждая из этих причин взрыва тоже имеет свои основания. Динамит -- вещество химически сложное, а всё же определённо оформленное. "Душа" главного героя Вашего не оформлена Вами; она очень напоминает зеркало, которое, всё отражая, -- столетиями не утрачивает своей способности отражать. "Чувство горечи" взорвалось в душе Якова, когда он увидал, как частник Суворов, шагая "под дождём, по колено в грязи", тащит на спине плуг, и узнал, что лошадь частника -- пала. Этот случай давал Якову хорошую возможность посадить Суворова в телегу к себе и дорогой, до села, поговорить с ним о бесплодности его агитации против колхоза, о нелепости его вражды к брату. Яков -- комсомолец, но он у Вас нашёл невозможным помочь Суворову, угнетённому потерей лошади, изнемогающему под тяжестью ноши, а невозможным он это нашёл потому, что подумал: "Помочь ему -- ребята осудят меня". Он у Вас гуманист, этот Яков, "чувство горечи" испытывает, а к действию активному не способен. В дальнейшем Вы заставили его "вдруг почувствовать", что Анна "самый близкий и понятный для него человек". Но он почувствовал это после того, как во время пожара, когда она работала на крыше, увидел "её груди, освещённые огнём, выскользнувшие из-под кофты". До этого случая Анна, весьма рискуя целостью своих рёбер, защитила Якова от нападения пьяного и бешеного Трухача, она же убедила его вступить в комсомол. Понять, что женщина -- человек, только после того, как увидишь её голые груди, -- это гораздо больше зоология, чем психология. Из колхоза на фабрику Яков уходит тоже неожиданно и неоправданно. Он следует за Петром, который правильно сообразил, что его удачные попытки изобретательства, его организаторские способности требуют трудовой квалификации, требуют "учёбы". В общем, рассматривая главного героя повести, Якова, не понимаешь, почему именно он избран Вами героем? Пётр и Анна изображены Вами более ясно, чем эта размазня Яков. И единственная сцена, где он более или менее понятен, -- сцена, когда прохожий, явный жулик, читает свои скверненькие стишки, выдавая их за стихи Некрасова, -- тут Вам удалось показать опьянение Якова пошловатой, избитой лирикой, воспевающей каторжный труд крестьянина. Стишки плохонькие, и если Вы сами сочинили их, это нельзя включить в число Ваших достоинств.

И работая все века

Для всякого человека

Не понятен, хоть и прост

Он ложится на погост.

Пьяница Трухач одобряет эту поэзию жуликоватого агитатора против колхоза. Поэзия запоздалая и лживая. В Союзе Советов рабочий класс великолепно делает великое дело подлинного освобождения крестьянства от каторжной и бесплодной для него работы на полях. В заключение должен сказать, что повесть Ваша неудачна. Но человек Вы достаточно грамотный и, вероятно, могли бы писать лучше. Для этого Вам необходимо учиться видеть, наблюдать. Социальное, классовое зрение у Вас развито слабо, очень слабо. Для того чтобы оно развилось острее, стало более дальнозорким, -- Вам следует познакомиться с учением Ленина. Вы знакомы с ним, должно быть, только по газетным статьям. Этого мало для человека, который хочет быть литератором, дед которого "крестьянствовал, а отец -- матрос". Книги будут высланы Вам из Москвы. Обратите особенное внимание на три: Джон Джоли -- "История поверхности земли", Скотт -- "Эволюция растительного мира", Плеханов -- "Развитие монистического взгляда на историю".


## Комментарии


Впервые напечатаны: [I] -- в журнале "Литературная учёба", 1930, номер 1 [январь], с подзаголовком "Письмо седьмое"; [II] и [III] -- в журнале "Литературная учёба", 1930, номер 2 [февраль], с подзаголовками (соответственно) и; [IV] и [V] -- в журнале "Литературная учёба", 1930, номер 3 [март], с подзаголовками (соответственно) и; [VI] -- в журнале "Литературная учёба", 1932, номер 5 [май], без подзаголовка (см. примечание к "Письмам начинающим литераторам").

В авторизованные сборники не включались.

Печатаются по журнальным текстам, сверенным с рукописью (письмо [VI]) и машинописью (письма [I] -- [IV]) (Архив А.М. Горького). Подзаголовки, с которыми письма были опубликованы в отдельных номерах журнала "Литературная учёба", заменены римской нумерацией в редакционных скобках -- в соответствии с тем, как это было сделано М. Горьким для "Писем начинающим литераторам".