Горский Александр Васильевич
Максим Грек, святогорец

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Максим Грек, святогорец

   Жизнь Максима до прибытия его в Россию
   Максим Грек, инок Афонского Ватопедского монастыря, родился, вероятно, около 1480 г.1 Отечеством его была страна воинственных Арнаутов, Албания, а местом рождения главный город этой области, -- Арта. Но родом был не албанец, а грек. Родители его были Мануил и Ирина. Есть известие, что отец его был воеводою2.
   С ранних лет Промысел Божий судил Максиму встретить тяжкие испытания, и этим как бы приготовлял его к тем горьким страданиям, которым он должен был подвергнуться в позднейшие годы своей жизни. Разумеем горестную участь греков, порабощенных оружием Магометовым. Отечество Максима, Албания, долее других областей греческих, отстаивало свою свободу, при помощи Венеции, единственной державы европейской, которая, защищая свои владения на востоке, усиливалась остановить распространение владычества турецкого. Но не спасло Албанию ни мужество Георгия Скандерберга, ни помощь Венецианской республики. -- Итак естественно было, что первые ощущения Максима в своем отечестве были горестные ощущения уничижения и рабства своих соотечественников. Эти бедственные обстоятельства могут служить объяснением того грустного чувства, которое высказывалось и в сочинениях Максима, при воспоминании о своем отечестве. Вот один из таких отрывков, хорошо характеризующий и бедственное положение христианского востока, и скорбный взгляд на него Максима. "Ныне более, нежели когда-нибудь, говорит Максим, прилично нам повторять с блаженным пророком и царем Давидом: Ты Господи, да соблюдеши ны от рода сего и во веки. Почему? Потому что, как далее он говорит, окрест нечестивии ходят (Пс. 11:8--9). Куда ни прострешь мысленный взор, везде видишь, как тьма христианоборческого нечестия Измаильтян увеличивается и все собою покрывает". -- В след за тем, Максим обращает взор на возрастающие успехи магометанства, с самого его появления до покорения столицы восточного православия. Это невольно возбуждает в нем мысль о приближении царства антихристова. Высказав эту мысль, он продолжает: "когда, более нынешняго времени, можно было видеть или слышать отступлений народов от чистой и непорочной христианской веры в различныя богомерзкия ереси и в христоборное безверие агарянское? -- и где ныне возсиявшая в благоверии, благолепная красота и слава бывших верных в Иерусалиме, Александрии египетской, Ливии и Антиохии? Где теплота божественной ревности богоносных и равноапостольных отцев наших, просиявших постом в ските, в Фиваиде, и в разных странах и горах? Где различные народы востока, от которых свет благоверия, начав сиять еще при божественных Апостолах, достиг и до нас, жителей Европы? Не покрыла ли почти всех их тьма агарянского нечестия, и одни уже преклонились к его зловерию, а другие подавлены, озлоблены, растлены душевно, и растлеваются всегда разными способами? Но, что не говорю я о важнейшем из всего слышимого и видимого: где ни с чем несравнимая высота и слава в правлении и мудрости, во всех добродетелях, благих учреждениях и в православной вере, державы православных царей христианских, царствовавших в знаменитом и доброчтимом городе Константина Великого? Где тот всемирный свет благоверия, который, подобно солнцу, осиявал всю вселенную -- через равноангельных святителей, архиерействовавших в сем городе? Не порабощено ли все сие, уже довольно лет, Измаильтянами? -- И нет нам ниоткуда избавления, но дела наши становятся всё хуже и хуже, а враги наши приходят в большую славу"3.
   Первые годы своей юности Максим провел среди своих единоверцев и соотечественников, и, конечно, от своих родителей получил первоначальное благочестивое воспитание4. Но более полное образование и развитие своих сил он должен был получить не в земле греческой. Здесь тогда не было ни училищ, ни наставников. Что же касается в особенности до области Албанской, то она и прежде не отличалась успехами просвещения. Вероятно, семейные связи и общее тогда стремление греков из опустошенной земли отеческой на запад открыли Максиму возможность воспользоваться уроками своих соотечественников в стране их переселения.
   В пятнадцатом столетии нигде нельзя было найти более способов для образования умственного, как в Италии. Покровительство наукам государей и свободные учреждения некоторых городов привлекали сюда множество греков, и прежде падения Константинополя. А это всенародное бедствие усилило их переселения. Возбужденная любознательность давно уже обнаружила в Италии стремление к сокровищам греческой литературы. Поэтому ученым грекам открыты были здесь и дворы государей, и кафедры университетов, и дружба богатых и знатных, и родственное покровительство соотечественников, успевших ранее устроить свои дела в этой стране. Не даром Венецию признательное слово Виссариона Никейского назвало вторым Константинополем, для греков. В другой республике, Флоренции, их ожидало радушное гостеприимство покровителей наук и искусств, Козмы (Козимо -- прим. редакции) и Лаврентия (Лоренцо -- прим. редакции) Медичи. Рим, Неаполь, Милан также, один перед другим, приглашали к себе просвещенных пришельцев греческих. -- Повсюду в знатнейших городах Италии учреждались библиотеки. Папы, государи и богатые граждане спешили спасать греческие рукописи от истребления невежественными турками. А типографское искусство открыло доступ и всем к изучению памятников древности. Италия первая начала печатать у себя греческие книги.
   Преимущественно разрабатываема была в Италии древняя литература греческая и римская, и главное направление образования было филологическое. Но было довольно и чтителей философии, между которыми, по-прежнему, велись жаркие споры о превосходстве Платона, или Аристотеля, и о возможности соглашения их между собою.
   Юный Максим, посещая разные города Италии, по-видимому, более посвящал свое время изучению древних памятников своего языка. Древних еллинских писателей он называет своими первыми учителями5. Желание короче познакомиться с ними сблизило его и с знаменитым типографом, Альдом Мануччи в Венеции, -- как это объясняет сам Максим в письме к одному из русских князей. Отвечая ему на вопрос: что означают знаки якоря и рыбы, выставляемые этим типографом на своих печатных книгах, Максим говорит вместе о глубоких познаниях Альда в древних языках, и прибавляет: "я его знал и видал в Венеции, и часто к нему хаживал по книжным делам, когда был еще молод и ходил в мирском платье"6. Альд Мануччи был не только типограф, но и ученый, хорошо образовавший себя в школе древних, и сам оставил много сочинений, относящихся до древней филологии. При нем всегда было общество ученых, помогавших ему при печатании книг с древних рукописей7. На филологическое же образование Максим указывает и предание, называющее его учеником Иоанна Ласкариса, который не был ни философом, ни богословом, но филологом8. -- При помощи таких руководителей ознакомившись с словесными произведениями древней Еллады, Максим и сам, впоследствии, нередко приводил в своих сочинениях древних поэтов9. Доказывая несомненность праведного мздовоздаяния в жизни будущей, он ссылался на примечательныя сказания из греческой мифологии: о схождении Одиссея во ад и видении там благородных греков в Елисейских полях, а злых в мучениях; о Миносе и Радаманте судиях, о Коците и Ахеронте реках огненных10. Он знал сладость "доброглаголания кекропидского", т.е. аттического красноречия11, и хорошо понимал трудность изучения еллинского языка. "Грамматическое учение у греков, -- писал он одному из Русских, желавшему познакомиться с грамматикою, -- весьма не легко. Оно служит у них вступлением к изучению философии. И потому нельзя в немногих словах, в короткое время, выразуметь его силу: но надобно посидеть за ним, у хорошаго учителя, целый год, освободившись от всех житейских хлопот и забот, сохраняя трезвение, воздерживаясь от всякого покоя, и от услаждения в пище и питье"12. -- Хорошее образование филологическое послужило Максиму впоследствии при его многочисленных переводах с греческаго, отличающихся строгою отчетливостию, и при поверке чужих переводов. Оно открыло ему способ скоро усматривать характеристические черты писателя; оно познакомило его с началами здравой критики и помогало ему легко отличать подлинное от подложного в писаниях древних13.
   Живя довольно времени в странах латинских, при господстве в то время латинского языка между учеными, Максим естественно должен был познакомиться и с языком латинским. Памятником его познаний в этом языке между прочим может служить объяснение личных имен, заимствованных с латинского языка14.
   Не устранялся Максим и от знакомства с философиею: но вообще он не усвояет себе хорошего познания этой науки, и не любил, когда, думая почтить, называли его философом15. Относя философию к так называемому "внешнему наказанию" или образованию, он хотя и называл себя учеником ее, но сознавался, что не довольно пребывал даже в преддверии ее16. Из древних философов он отдавал первенство возвышенному Платону17, не любил Аристотеля, на котором преимущественно опиралась тогда схоластическая философия. Особенно осуждал он неразумное приложение диалектики к предметам веры18: но очищенную от своевольных умозрений философию любил и уважал. Философия, писал он, есть нечто священное: "потому что она говорит о Боге и Его правде и Промысле, на все простирающемся и непостижимом. И хотя не во всем она успевает, потому что не имеет вдохновения, каким обладали св. Пророки, но показывает достоинство целомудрия, кротости и мудрости, и вообще украшает нравы добрыми правилами"19. Как ученик Евангелия, он требовал, чтобы философия была служительницею евангельской истины20.
   Но не всегда так правильно понимал Максим отношения философии к истине евангельской. Сам он неоднократно сознается, что в лета юности, увлеченный современною философиею в италианских училищах, о многом рассуждал он иначе. Преданность Аристотелю, Платону и другим мудрецам языческим была причиною крайняго потрясения догматов веры в мыслях тогдашних мудрствователей Италии и их учеников. "Достоверный этому свидетель я сам, -- пишет Максим; не только был я слушателем таких учений и самовидцем их действия в Италии и Лонгобардии, но и сам некогда был им причастен: и если бы не Господь, пекущийся о спасении всех, помиловал меня и посетил вскоре Своею благодатию и озарил светом Своим мысль мою, то давно бы и я погиб с находящимися там проповедниками нечестия"21.
   Что же именно было причиною временного уклонения молодого искателя мудрости от пути истины? Сколько можно судить по оставшимся сочинениям Максима, причиною такого увлечения были мечтательная обещания астрологии раскрыть человеку будущее, поддерживаемые тогдашнею философиею. Против подобных мечтаний имел он случай действовать в последствии в Москве. Тогда писал он к своему другу: "опытом дознал я, что никто из внимающих астрологическому учению не мог сохранить чистой веры в Бога, а некоторые и совсем погибли, впавши в безбожие. О сколько найдется страждущих таким недугом в италийских училищах и в Галии, которых только страх наказания от папы заставляет скрывать в себе беззаконие"! и далее "многолетним опытом дознав пустоту звездословия, почел я несправедливым молчать пред тобою о вредном влиянии сего учения"22.
   Действительно Италия в XV веке жестоко страдала недугом неверия, и, как обыкновенно бывает по закону правосудия Божия, за отвержение чистой веры предана была жалкому суеверию. Вот что говорит современник Максима Грека, из сынов самой Италии: "грехи и злодеяния в Италии умножились, потому что эта страна потеряла веру во Христа. Тогда верили, что все в мире, и в особенности судьба человеческая, есть только дело случая. Некоторые думали, что все управляется движением и влиянием звезд, отвергали будущую жизнь и смеялись над религиею. Философы находили ее слишком простою, годною только разве для старых женщин и невежд. Некоторые видели в ней обман, выдумку человеческую. Так было во всей Италии, и в особенности во Флоренции. Все мужчины и женщины обратились к нравам языческим, занимались поэтами, астрологами и всякого рода суеверием"23. В самих предстоятелях Церкви западной потрясена была вера: Бембо, секретарь папский и кардинал, даже в священной коллегии кардиналов, при папе Льве X, насчитывал до четырнадцати язычников по своим верованиям24.
   И Максим в своих странствованиях по городам итальянским довольно встречал таких людей. В Ферраре он знал Кобезмика, который, превосходя других ученостию, до такой степени заражен был убеждениями языческими, что, умирая, говорил своим друзьям и ученикам: "радуйтесь со мною, возлюбленные. Завтра я найду себе покой в полях Елисейских, вместе с Сократом, Платоном и со всеми героями". Другого, подобного нечестивца видел Максим в Падуе. "А кто не знает, прибавляет он, Ангела Полициана, бывшего во Флоренции, который превосходил других во всяком нечестии, и жалким образом изверг душу свою"25? Можно к этому прибавить, что во Флоренции, где долгое время жил Максим, при Медичисах образовалось целое общество почитателей Платона, или Академия, в которой уважение к греческому философу простиралось до языческого ему поклонения. И во главе этого общества долгое время стоял латинский священник, Марсилий Фицин26.
   Но если в Италии искатель мудрости, вместо указания пути к истине, нашел себе в некоторых соблазн неверия: то здесь же Господь указал ему человека, который помог ему укрепиться в своих первоначальных религиозных убеждениях и в духовно-нравственном направлении. Это был Иероним Савонарола27.
   Иероним Савонарола принадлежал к числу таких людей, которые, среди господствовавшего в Италии увлечения языческими идеями и убеждениями, были строгими проповедниками истины христианской и обличителями развратных современников. Он родился в Ферраре в 1452 г.; воспитание получил строго-нравственное; приготовлял себя к служению врачебному, но в тоже время любил читать богословские сочинения Фомы Аквината. Рано в душе его зародилась скорбь о повреждении современных нравов и упадке Церкви. Проповедь одного августинского монаха довершила победу его над самим собою, -- и он, не предназначавший себя никогда к духовному званию, на 23 году решился навсегда отречься от мира: тайно оставил дом отеческий, ушел в Болонью, и там поступил в монастырь доминиканский. Около четырнадцати лет потом, по распоряжению своего начальства, он занимался обязанностями то профессорскими, то проповедническими, в разных городах Италии. Наконец судьба его привела во Флоренцию, где и прежде трудился он около четырех лет, но без особенного успеха. Здесь-то в центре Италии, среди населения живого, способного к увлечению всякими идеями, чувствительного к действию сильного слова, предназначено было Савонароле развить свою деятельность вполне. Он вступил в доминиканский монастырь св. Марка, назначен был духовником и проповедником: но почувствовав свое призвание, решился оставить исповедь для проповеди, и вскоре потом сделался настоятелем своего монастыря. Народ пред ним благоговел. Сила убеждения, необыкновенная живость воображения, строгость в обличении, стремительность и неожиданность самых разительных оборотов в мысли и слове, все это сильно превлекало толпы к его кафедре. Прибавим к этому строгую аскетическую жизнь, неустрашимую прямоту характера Савонаролы, и политические отношения, в какие он поставил себя, -- и нам будет понятно могущественное влияние прововедника на умы и сердца своих слушателей. Опыты этого влияния почти невероятны. Вот для примера один из них. Флоренция была заражена разными пороками, сродными духу времен языческих. Языческое нечестие с особенною силою проявлялось во время карнавала. Игорные домы, ристалища, зрелища и все места, где находили себе приют праздность и разврат, особенно тогда оживлялись. Роскошь, удовольствия чувственные заглушали совсем голос веры и Церкви. Иероним не мог долее терпеть этого разлива нечестия. Он призвал все силы своих необычайных дарований, и одним словом божественной истины, без всяких посторонних пособий, довел Флорентийцев до того, что, тронутые убеждениями своего духовного руководителя, они добровольно начали приносить к нему все, что только служило орудием их языческих увеселений. И скоро монастырь св. Марка обратился в складочное место, где собраны были все принадлежности роскоши и мирских удовольствий: соблазнительные картины, щегольские платья, романы, стихи, карты и проч. По приказанию Савонаролы все это было сложено в один костер и, в присутствии многочисленного народа, предано огню, вместе с изображением карнавала. Ревнитель благочестия сам находился при этом, и по истребления всего, тут же преклонив колена, пламенно благодарил Бога, увенчавшего его подвиг таким успехом. Это было в 1497 г. В следующем году он повторил опыт своей ревности. Но это было уже одним из последних доказательств его могущественного влияния на Флорентийцев. -- Непримиримая вражда Савонаролы с могущественным домом Медичисов, вмешательство в политические дела Флоренции, и нападения на злоупотребления папского престола -- были причиною обвинения его в дерзких мыслях и в хуле против веры и Церкви. И папа Александр VI, после некоторых колебаний, в 1497 г. предал Иеронима отлучению от Церкви и, воспретив ему проповедывать, потребовал его к себе в Рим. Савонарола, не признавая себя виновным в нарушении законов церковных, не хотел ехать в Рим и требовал новаго разсмотрения его дела. Это ещё более раздражило Александра, и поколебало доверенность Флорентийцев к Иерониму. Враги его воспользовались этими обстоятельствами, и 23 мая 1498 года Савонарола, обвиненный в разных церковных и гражданских преступлениях, в присутствии многочисленного собрания, сожжен на костре, вместе с двумя своими приверженцами.
   Максим, как видно из его повествования, застал Савонаролу еще в цветущий период его силы и славы: и всё в этом необыкновенном человеке поражало юного Грека. "Он был, -- пишет Максим, -- исполнен всякой премудрости, и разумения богодухновенных писаний, и внешнего наказания, т.е. философии. Он был великий подвижник, украшенный божественною ревностию. Видя, что город Флоренция наиболее страждет двумя богопротивными беззакониями: лихоимством и бесчеловечным взиманием роста, предпринял он доброе и богоугодное намерение, на основании божественных Писаний, одним учительным словом истребить это зло. К нему часто собиралось множество слушателей из благородных и первых граждан города, и, полюбив его, стали просить, чтобы он проповедовал им в самой соборной церкви. Он принял на себя этот подвиг с усердием и начал предлагать им в св. четыредесятницу, каждодневно, учительное слово, с высокой кафедры, стоя по два часа, а иногда и более". Плодом этой проповеди, замечает Максим, было исправление целой половины жителей Флоренции, и в доказательство сего приводить пример одной бедной женщины, которая, нашедши на улице кошелек с 500 золотых монет, не воспользовалась своею находкою, но принесла ее к Савонароле. -- "Но тогда как одна половина города исправилась, -- продолжает Максим, -- другая оставалась глуха к его поучениям, и даже стала враждовать против него. Но он, подражая кротости и долготерпению Господа и Спасителя нашего, всё переносил мужественно и не прекращал своих обличений. Не слышно было из уст его хвалы, ни даже облеченным властию церковною, но не подражающим в жизни Апостолам и о пастве Христовой не пекущимся. И их он обличал без страха, и часто говорил: если бы мы жили достойно Евангелия Спаса Христа, то иноверные народы сами собою обратились бы ко Господу, смотря на наше равноангельское житие, -- и это было бы нам во спасение и в наслаждение вечных благ. Но мы, напротив того, живя не по заповедям евангельским, и сами себя не исправляем, и о других не заботимся, чтобы руководить их к благочестию. И чего же мы должны ожидать от праведного Судии? Что услышим от Него, кроме сего осуждения: горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко затворяете царствие небесное пред человеки: вы бо не входите, ни входящих оставляете внити (Матф. 23,13.).
   За тем сказав о гневе папы на Иеронима и о пренебрежении Савонаролы к осуждению и проклятиям нечестивого Александра, Максим делает следующее, характеристическое в отношении к нему самому, замечание о неустрашимом проповеднике: "я думаю, он уже положил тогда в душе своей: если будет нужно, то и умереть за благочестие и за славу Божию. Ибо в ком возгорится огнь ревности по Боге, тот готов не только отречься от своего имущества, но и пожертвовать самою жизнию".
   С неизменным уважением к Савонароле смотрит Максим и на историю его последнего осуждения. "Поборники папы, -- продолжает он, -- определили предать Иеронима смерти. Избрав какого-то генерала (доминиканского ордена), по имени Иоакима (Турриана), дали ему от лица папы власть лишить Иеронима настоятельства, и, по исследовании, как непокорного римской Церкви и ее клеветника, осудить на сожжение. Тот, прибыв во Флоренцию и предъявив папские грамоты высшему городскому начальству, вытребовал Иеронима к себе на суд, и предал его жестоким пыткам. Иероним с дерзновением отвечал на все лукавые вопросы неправедного судии. И когда по этим ответам судия не мог его обвинить, представлены были лжесвидетели со стороны беззаконных, которые прежде не хотели покориться его учению. Основываясь на их клеветах, враги осудили его и с ним двух его сотрудников, на сугубую казнь: повесить их, и потом предать тела их огню. Таков был конец, -- заключает Максим, -- жизни трех этих преподобных иноков, и таково воздаяние им за подвиги о благочестии от непреподобнейшаго папы Александра, который своими неправдами и злобою превосходил всякого законопреступника. -- Но что касается меня, -- прибавляет Максим, -- то я столько далек от мнения этих неправедных людей о Иерониме и его товарищах, что с радостию готов бы был причислить их к древним защитникам благочестия, если бы они не были Латиняне по вере: потому что находил в них туже пламенную ревность о славе Христа Спасителя и о спасении и исправлении верных; и это не по слухам от других, но сам их видев и много раз бывав при их поучениях. И не только находил в них туже ревность о благочестии, какую и в древних мужах, но и туже мудрость, тоже разумение и знание богодарованных писаний и туже опытность во внешнем учении. Особенно отличался всем этим Иероним, который по два часа стоя на кафедре, а иногда и более, проповедовал, изливая струи учения в изобилии, не книгу держа пред собою и из нее заимствуя доказательства своих слов, но износя их из сокровищницы своей богатой памяти, наполненной богомудрыми объяснениями священного Писания"28.
   Такое сочувствие Максима к Савонароле, такое уважение к его жизни, учению и несчастной судьбе, и собственное свидетельство Максима, что он многократно бывал свидетелем его обличений и наставлений, дают нам право предполагать, что живая и восприимчивая душа молодого Грека не могла не вынести из этого знакомства многих полезных впечатлений. И если он уже испытал увлечение господствующими ложными идеями в городах и училищах итальянских, или если еще предстояло ему долго бороться с ними в душе, -- во всяком случае, обличительное и назидательное слово знаменитого проповедника и пример его жизни должны были произвести благотворное на нее действие, очищая, или, по крайней мере, благовременно предохраняя его ум и сердце от тяжких падений. -- Достойно примечания, что в собственном характер Максима, в его деятельности у нас, и в самой судьбе его много было сходного с теми чертами, какие он сам изобразил в своем сказании о Савонароле. Это -- строгий образ жизни, ревность за истину Христову, смелость в обличении современных пороков, прямота в слове и действиях, -- и за все это гонения от людей непреподобных!...
   Есть свидетельство, что кроме Италии Максим посещал для науки и Францию. Известный князь Курбский, всегда хвалившийся личным знакомством с Максимом, называется его учеником славного Иоанна Ласкариса, учившимся у него философии в Париже29. Из сочинений Максима можно видеть только, что он был знаком с состоянием тамошних училищ и господствующим в них направлением. Так он пишет, что в училищах Галлии, также как в итальянских, господствует уважение к суетной астрологии30. В другом сказании с удовольствием он рассказывает, что в Париже, без всякой платы, преподается всем любителям богословское и философское учение, что наставники там получают от щедрот государя обильное содержание, что там процветают все науки, не только "наше благочестивое богословие и священная философия, но и всякие знания, относящиеся к внешнему образованию". Но, когда в след за тем прибавляет, что любителей просвещения в этих училищах весьма много, -- якоже слышах от неких 31: то это заставляет сомневаться, чтобы он лично был в Париже и посещал тамошний университет. Он мог слышать об этом знаменитом училище от своего соотечественника Иоанна Ласкариса, который действительно был наставником греческого языка в Париже, и потом, около пяти лет, был посланником от короля французского Людовика XII в Венеции (1503--1508)32, где жил довольно времени Максим.
   Нет! не парижский университет довершил образование Максима Грека, а гора Афонская. В Италии, в Галлии он мог получить образование филологическое и философское: но просвещение богословское, утверждение в догматах веры православной, он мог почерпнуть только на востоке.
   Что расположило Максима посвятить себя иноческой жизни? кто указал ему путь на Афон? -- остается неизвестным. Вероятно однакоже, что Максим, уже почувствовав жажду к просвещению и познакомившись с средствами к удовлетворению этой священной жажды, искал и сам такой обители, которая бы представляла удобства не для одних подвигов иноческих, но и для дальнейшего усовершенствования умственного. Об Афоне, о множестве драгоценных рукописей греческих в его монастырях, он мог слышать и от своего наставника Иоанна Ласкариса, который, по поручению Лаврентия Медичи, отправлялся туда за рукописями и вывез оттуда до 200 древних книг33.
   Максим прибыл на Афон около 1507 г., и поступил в Благовещенский Ватопедский монастырь, где и пострижен.
   Монастырь Ватопедский действительно богат был тогда учеными сокровищами, особенно для ищущего богословского образования. Об этом мы можем заключать по множеству рукописей, оттуда вывезенных в Москву, при царе Алексие Михайловиче, и составляющих доныне украшение московской Синодальной библиотеки. -- Между ними находятся творения Василия В., Григория Богослова, Ефрема, Иоанна Златоустаго, Максима Исповедника, Иоанна Дамаскина и друг., в списках IX-XII в. Древнейший список Евангелия, каким обладает Синодальная библиотека, VIII века, принадлежал также Ватопедскому монастырю34. Из тех же рукописей видно, что, даже во время Максимова пребывания на Афоне, были еще в Ватопеде любители философии, которые занимались сочинениями Аристотеля и толкователей на него35. Ученые путешественники прошедшего столетия и нынешнего отлично отзываются о библиотеке Ватопеда, как о лучшей на Афоне36. И до сих пор в этой обители еще сохранилось до 400 рукописей, и между ними более трех сот богословского содержания37.
   Обитель Ватопедская была одна из многолюднейших на Афоне: число братии в ней простиралось до 300 человек38. Правила жизни иноческой с некоторых сторон изобразил сам Максим, по просьбе известного князя -- инока Вассиана Патрикеева. "Образ жизни иноческой в св. горе, -- говорит он, -- разделяется на три чина: на общежительный, особный или лаврский, и скитский". -- Не говоря ничего о последнем, Максим показывает далее, в чем сходны и в чем различаются два первые. "В киновиях, или в общежительных монастырях, и труды, и имущество, и пища -- все общее у всех. В лавре, т.е. в монастыре св. Афанасия, и в Благовещенском Ватопедском монастыре, труды внутри и вне монастыря общие у всех, по рассуждению и по достоинству; и милостыня, какая собирается, поступает в казну монастырскую и расходуется на потребы обители, с должною бережливостию: но общей трапезы нет, а выдается каждому на день по два хлеба, в среду же и пяток по одному. От общих работ монастырских освобождается только тот, кто дает вклад в монастырь: чего в киновиях не допускается. В киновиях и лаврах общий обычай: игумен ничего не делает без совета с избранными братиями, число которых простирается до 15 или до 20; и на всякой службе монастырской сам вместе с братиею трудится"39.
   На Максима, в виде послушания, неоднократно возлагаемо было поручение от обители, отправляться для сбора милостыни. Монастырь Ватопедский, особенно обязанный щедротам Палеологов, подобно другим обителям афонским, под владычеством турецким, не мог более содержаться собственными средствами. Оправдывая своим усердием доверенность братии, Максим с своей стороны пользовался этими странствованиями и сношениями с посторонними людьми, чтобы сеять между ними слово назидания. Подвергшись в последствии несчастию в России, он писал к митрополиту Макарию: "куда ни был я посылан от святой обители Ватопедской, по повелению преподобных отцов моих, для сбора милостыни, везде, при содействии и просвещении от Св. Духа, в чистоте проповедовал православную веру, и всегда отпускаем был в св. гору обратно с честию: нигде не был заключаем в узы и темницы"40.
   

Вызов Максима в Россию и первые труды его в Москве

   В трудах для обители, в подвигах жизни иноческой и в занятиях ученых Максим провел на Афоне около десяти лет41, как в это время получено было из России неожиданное приглашение, на имя одного из старцев Ватопедского монастыря. В письме к проту, или игумену начальствующему в Карее, Симеону, великий князь московский, Василий Иоаннович просил прислать к нему на время переводчика книжного, ватопедского старца Савву. На этого старца, вероятно, указал в Москве возвращавшийся из России иеромонах ватопедский Неофит. С такою просьбою посланы были от великого князя люди торговые Василий Копыл и Иван Вараввин (в половине марта1515 г.)42. Но Савва, по старости и по болезни в ногах, довольно обыкновенной на Афоне, по причине продолжительности в священнослужении, отказался ехать в Россию. -- Между тем посланные в. князя имели еще надобность быть в Константинополе43: дело замедлилось. -- Наконец прот. Симеон, с с