Горбунов-Посадов Иван Иванович
Война войне!

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Наброски в дни войны.
    Серия "Всемирное братство". Выпуск шестой


BCEMИPHOE БРАТСТВО.

-----------Выпуск шестой-----------

И. Горбунов-Посадов.

   Война

войне!

Наброски в дни войны.

,,ПОСРЕДНИК". No 1177.

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Иван Иванович Горбунов-Посадов
   Война войне!
  
   Date: 8 декабря 2008
   Изд: И.Горбунов-Посадов. Война войне! Наброски в дни войны.
   М., "Посредник", No 1177, <1917>
   OCR: Адаменко Виталий (adamenko77@gmail.com)
  
  

Великий победитель.

  
   Во время обстрела германцами одного французского селения, лежащего недалеко от границы, германской пулей была убита жена мэра (старосты) этого селения.
   Обстреливавшая селение команда германцев была схвачена и должна была быть расстреляна.
   Мэр селения с величайшими усилиями вымолил для них пощаду. Он спас меж ними убийц своей жены.
   Что должен был пережить этот человек, чтобы победить в себе раздирающее чувство скорби, ожесточения, все, ослепляющей мести?! Какая гигантская победа добра совершилась в его душе!
   Память о нем должна сохраниться в веках, и у будущей могилы его склонятся с благоговением все, кому дорог Бог, разум, любовь, братство в человеке, в то время, когда с отвращением и тоскою будут обходить могилы венчаемых теперь лаврами вождей и героев братоубийства, коронованных и некоронованных убийц и разбойников.
  
  

Разрезанный ребенок.

  
   Вчера, когда я подходил к станции, я услыхал в толпе пассажиров, прибывших с прошедшего из Тулы поезда, разговоры о несчастии, случившемся только-что на станции с 14-ти летним мальчиком.
   На скамейке у одной из ближайших к станции дач истерически плакала девушка, которая видела, как произошло только-что это несчастие.
   Когда я вошел во двор станции, я увидал на подъезде бившуюся в безумных, судорожных рыданиях женщину, мать мальчика, которую поддерживали две женщины и юноша. Станционный сторож бежал к ней с водою.
   Двери пассажирской комнаты 2-го класса были за­перты и около них стоял не впускавший туда никого стражник. Там два, живущие на даче близ станции, врача, кончали перевязку несчастного ребенка.
   Несчастье произошло на глазах у матери, в нескольких шагах от нее. Проходил тяжело нагру­женный товарный поезд, который невозможно было быстро остановить. Публике велено было очистить по­лотно дороги. Но мальчики ее, 16 и 14-летний, хотели непременно все же перебежать на другую сторону. Мать схватила младшего за руку, но он все же вырвался и побежал за старшим. Старший успел перебежать, но младший попал под поезд. Ему перерезало пра­вую ногу выше голени, у левой ноги -- ступню, повре­дило грудь и голову.
   Воя станция была охвачена потрясением случив­шегося.
   Начальник станции пробежал мимо меня с побелевшим от волнения лицом, не ответив на мое приветствие.
   Сторож, вышедший из комнаты, где лежал мальчик, сказал, что он не выживет.
   -- Я недавно вернулся с войны, -- сказал он --Там как-то привыкаешь. А сейчас всю душу за­холонуло.
   И сторож-солдат и все присутствовавшие при этом полны ужаса, и весь дачный поселок долго будет полон этим потрясением.
   А там, на позициях, и сейчас, сию вот минуту, не слепая механическая сила тяжело нагруженных вагонов, а миллионы человеческих рук режут таких же материных детей, очень часто совсем мальчиков -- года на четыре всего старше этого, -- прокалывают им внутренности, отрывают им бомбами руки, ноги, головы...
   И все мы в том или другом виде -- участники этого.
   Все мы привычно уже читаем теперь каждый день, не потрясаясь ужасом, совершенно спокойно прини­маясь после этого за завтрак, за занятие, что там-то столько "перекололи", "перебили", "500 перекололи", "5000 убитых", "окопы были завалены трупами". А ведь все они -- ведь это все дети, дети таких же сошедших, быть-может, с ума матерей. Каждый из них такой же зарезанный ребенок своей матери.
   "Но там как-то привыкаешь", -- как говорить сторож. И в том, что мы ко всему привыкаем -- к самому ужасному, в этом -- самый ужасный из ужасов.
  
  

Рабы.

  
   На окраинах парка идет беспрерывное ученье не­давно взятых в солдаты. Перемешаны молодые и по­жилые, почти старые люди. Вот проделывает разные штуки с ружьем человек с унылым лицом, с огромной бородою, -- крестьянин, которого так и видишь дома среди его огромной семьи, руководящего целым своим племенем. А здесь этот величествен­ный глава семьи, патриарх, богатырь земледелия и се­мейности, по крику мальчишки-учителя то бросается на землю, то вскакивает, то бежит, то прыгает, выворачивает тело то направо, то налево, выворачивает голову, пялит по приказу глаза. Какое, бездарное, уни­жение человеческое!
   Отдельно от цепи, у дерева, почти на самой аллее, стоит молодой человек с прижатым к плечу ру­кой ружьем и застывшим, завороченным по команде направо, лицом. Наши взгляды встречаются. Милое, бледное, умное, юное лицо, на котором проступает тоска, глубокая тоска и стыд, -- что-то непередаваемо-грустное, давящее душу. Это лицо человека, привязанного к столбу для унизительной пытки.
  
  

На одной ноге.

  
   К остановке трамвая подходят, ковыляя на ко­стылях, два молодые человека, оба без, оторванной на войне, ноги. Молодые-молодые, с юным пушком на щеках, они стоят на костылях в ожидании трам­вая на одной ноге. У обоих оторвана одинаково пра­вая нога и вместо нее на правой стороне груди одина­ково у обоих болтается медаль на ленточке.
   Медалька за оторванную ногу! Крест на гроб за оторванную голову. И звезда с брильянтами тому, кто оторвет ноги и головы у сотни тысяч таких юношей!
  
  

Раз! Два! Три!

  
   Раз! Два! Три!" Несколько огромных народов теперь живут по этим окрикам. Чуть не двумя третями человечества правят сейчас эти: "Раз! Два! Три!" Под этот крик движется сейчас человече­ство, напрягая все силы для того, чтобы как можно послушнее, тщательнее выделывать определенные движения телом под эти окрики-приказы. Там, где этого еще нет в человечестве, там это тоже везде хотят завести, чтобы, как земной шар движется вокруг солнца, так все человечество вертелось бы вокруг этих криков: "Раз! Два! Три!"
   Когда народы прыгают как механические куклы под эти приказы, тогда с ними можно делать все, все, что только угодно!
  
  

Расстрел.

  
   Весна. Бегут ручьи. Яркое весеннее солнце сле­пит глаза. Воздух пьянит своей радостной свежестью.
   Я иду с моим сыночком, держащимся крепко за мою руку. В переулке учатся солдаты. Длинный ряд их стоит вдоль тротуара, лицом к нам, с прицеленными ружьями. Когда мы начинаем про­ходить мимо них, раздается команда, и начинают щелкать курки без патронов. И меня с моим мальчиком постепенно расстреливает ряд этих молодых солдат. Это щёлканье пронизывает все мое существо. Не могу сказать, какое рвущее душу состояние испытываю я при чувстве того, что так же, но уже по-настоящему, эти молодые люди будут потом расстреливать таких же людей, как я, таких же сы­новей матерей, как мой сынок...
   Мы идем с моим мальчиком дальше. Но уже солнце не радует. От ручьев несет гнилью. Ветер давить пьяною тяжестью... А за нами все звучит это ужасное щелканье.
  
  

Народы-машины.

  
   Механизировать мир, обездушить его, превратить народы в покорные машины для исполнения воли их капралов, превратить людей в -- мясорубки для превращения их братьев -- других людей -- в кровавые котлеты, если это нужно их капралам, это достиг­нуто. И первый капельмейстер в этом деле -- кайзер Вильгельм -- может быть доволен. Он достиг уже того, что хотел. И за ним все другие капралы человечества, с королевскими, царскими или прези­дентскими выпушками на погонах, все наперерыв напрягают все силы, чтобы достичь того же. И ученые, просвещенные люди всех стран кричат: "Все для войны!" "Все для победы!" Не с порицанием, а с глубоким уже уважением враги встречают распоряжения Вильгельма о превращении всего народа от 16 до 50 лет в военнообязанные. В этом превращении всего народа в военно-государственную машину и враги Вильгельма видят великую, гениальную идею, и враги его подхватывают ее, едва удерживаясь, что­бы не кричать ура великому гогенцоллернскому убийце, ее задумавшему и исполняющему.
   Ведь это даже социалистично, наконец, утверждают многие. Все как один, один как все! Все -- винтики одного изумительно действующего механизма. Ходят, прыгают, кричать, двигаются, убивают, печатают, мыслят все одно и то же. Все у всех общее -- все в одном: "Бей! Убивай! Вперед!" Чем же это не социализм? Осанна царству социализма! Оно уже началось. Несколько миллионов зарезавших друг друга пролетариев, -- ну, что ж, это не беда, когда достигнута великая цель равнения всех под одно. Без навоза не бывает урожая.
   До чего же ты рабствуешь, несчастное человечество?
  
  

Говорить о мире преступно.

  
   Призывать режущие сейчас друг друга христианские народы к миру преступно! Да, да, если кто из нас, долженствующих вечно помнить слова Сына Божия: "Мир на земле", если кто из нас будет взывать о том, чтобы люди-братья перестали резать друг друга, тот должен быть наказан за это, как за тяжкое преступление.
   Все мы должны вечно помнить слова Христа: "Бла­женны миротворцы!", но если кто из нас сейчас хочет исполнить завет Христа и стать миротворцем сейчас, когда сотни миллионов христиан распаляются ненавистью друг к другу и влекутся без пощады уничтожать друг друга, такой человек должен быть наказан за это, как за тяжкое преступление!
   И есть еще безумные или подлые люди, которые уверяют, что война возвысила религию в душе народов.
  
  

Два поляка.

  
   Вот что рассказывал моему другу раненый в В-ском госпитале. Однажды съехались из своих цепей два дозорные: из русской армии русский поляк и из германской армии -- познанский поляк. Слезли с лошадей, присели. Беседа завязалась самая оживленная. Покурили. Германский поляк рассказывал о доме, о жене, о детях. Накурившись, нагово­рившись, они встали. Германский поляк стал взлезать на лошадь. И в это время русский поляк выхватил шашку и раскроил ею ему голову.
   Потом он взвалил германского поляка себе на лошадь и поскакал к своей линии, вероятно, желая доложить, что он молодецки убил и приволок германского часового.
   Германцы заметили его. Затрещали ружья и вслед затем пролетело ядро, которое оторвало ему ногу. Лошадь домчала его до линии, истекающего кровью, с трупом убитого им германского поляка, с которым он за несколько минут братски беседовал.
   Передававший это моему другу солдат, лежавший потом с этим поляком в полевом лазарете, рассказывал, что поляк очнулся там душою, и перед ним все вставал зарезанный им после дружеской беседы познанский поляк и его жена и дети.
  
  

Христос, Германия и Англия.

  
   После проповеди на горе Христос сказал слушавшим Его, чтобы они собрали вместе все, что у них есть. И они собрали вместе все, что было у них, и братски разделили все, и все насытились, и всё были счастливы радостью своего братства. И эту братскую жизнь Он навеки заповедал народам. А сейчас два огромные, называющие себя христианскими, нации стараются заглушить, извести голодом одна другую, замучив миллионы жизней, и меж ними жизни миллионов бедных детей, которым всего тяжелее муки истощения. Какое дьявольское попрание всякого братства в мире, какое сатанинское надругательство над истиною Христовой! И все из выгоды, выгоды и выгоды человеческих поработителей и эксплуататоров!
  
  

Дитя.

  
   По средине улицы идет бедно одетый, худой, с испитым лицом мальчуган, лет 6-ти. Он кричит сам себе: "раз! два! три!" -- и вскидывает по сол­датски ногами под эти свои окрики. Он идет нарочно по середине улицы, как солдаты. Он весь погружен в это, весь ушел в это, священнодействует.
   Бедное дитя! В нем весь ужас, вся тьма переживаемого. В нем сейчас вся Европа, ушедшая сейчас вся в это. В нем Европа ближайшего будущего. С тротуаров на него улыбаются, проходящие, а я стою с сдавленным сердцем и долго-долго с бесконечной тоской смотрю вслед за этой удаляющейся по средине улицы фигуркой, вскидывающей ногами и выкрики­вающей:
   "Раз! Два! Три!"
  
  

Оправдания войны.

  
   Война ужасна, но самое ужасное и ужаснейшее -- это оправдания ее, доходящие до возведения ее в орудие про­гресса и культуры, доходящее даже до освящения ее, и заражение этими мыслями масс человеческих. Вот что ужасно. "Война -- это очищающая силаамская ку­пель", провозгласила на днях с кафедры одна образованная женщина. "Все простится вам, но хула на Духа Святого не простится". Эти оправдания и освящения войны указывают на то, что это величайшее преступ­ление после окончания этой войны опять и опять может возобновиться, и с большею еще силою. Оправдание и освящение братоубийства в уме человеческом -- вот в чем ужас. И никогда еще в мире это не было так ужасно, так огромно и безумно, как сейчас.
  
  

Роза Люксембург.

  
   Да здравствует великое, прекрасное, женское сердце! Да здравствует гражданка всего мира Роза Люксембург!
   В то время, когда вожди Германии натаскивали миллионы своих, обезумлеваемых жестокостями воен­щины и лжами кайзеризма, патриотизма, пангерманизма солдат, натаскивали их, как натаскивают псов, на приближавшуюся кровавую мировую охоту за бра­тьями-людьми, -- в то время, когда миллионы сильных мужчин, повинуясь свистку своего коронованного ата­мана, готовились к мировому разбою и прыгали, как механические куклы, под крики на них их дядек, учась колоть и пристреливать людей-братьев, -- в это время она, женщина, выступила всенародно перед массами народа с протестующим протестом против военщины, против казарменного кнута, против солдатских цепей, сковывающих миллионы юношей Германии для того, чтобы вырвать из них разум, волю, сердце, все божеское и человеческое, и заменить их двумя идолами: "Родина и император".
   -- В то время, когда совершаются ужасные приготовления, -- взывала она, -- я призываю вас, немецкие и французские товарищи, не стрелять друг в друга, когда вас призовут к этому!
   Ее страстные слова грозили зажечь пламя в на­родных сердцах.
   И ее схватили и осудили на долгое заключение.
   Но властные насильники все же еще боялись тогда чего-то и чрез некоторое время выпустили ее, чтобы держать ее под постоянной угрозой.
   И в середине войны, когда вся сила была в их руках, в руках вождей убийства и разбоя, они бро­сили ее снова в тюрьму, потому что кому вступиться за человеческую свободу, когда все кричат: "Наша ро­дина выше всего?!"
   Но она успела с немногими друзьями, не потеряв­шими в себе человека среди общего безумия, обра­титься ко всем товарищам рабочим воюющих стран с призывом о мире.
   Эту женщину не раздавит пята венчанного убийцы. За решетками тюрьмы она останется свободна душою, она останется (а если будет нужно -- и умрет) героинею свободы и братства.
   Да здравствует великое, прекрасное женское сердце! Да здравствует гражданка всего мира Роза Люксем­бург!
  
  

Война войне до полного ее конца.

  
   Война войне до полного конца, -- до исчезновения из мира последних следов, последних возможностей военного человекоубийства, братоубийства.
   Мужчины, женщины, в ком бьется живое сердце, в ком есть капля любви к человечеству, собирайте, соединяйте все усилия, чтобы поднять человечество из грязи и крови, в которой оно тонет три года.
   Вставайте все на войну с войною. Словом, делом, призывом, выяснением, действуйте, просвещайте, зо­вите всех на борьбу с войною, с этим проклятием, ужасом, постыднейшим преступлением человечества.
   Три года как несутся над человечеством эти ужасные крики: "Убивай! Убивай! Убивай!" И люди режут друг друга. И стремящимся остановить их, кричат: "Не смейте! Изменники! Вы предаете родину!"
   "Убивай! Убивай! Убивай!" И массовое взаимоубийство продолжается, продолжается, продолжается!..
   Братья-люди! Да очнитесь же, да крикните же, наконец: "нет, мы не убийцы, мы люди"! Кричите все мужчины, женщины, дети, -- кричите, чтобы крик ваш несся по всему свету, зажигая все сердца, что­бы пламя вашей души, вашей любви, вашей муки за человечество пылало бы среди тьмы гигантским побеждающим огнем, который ясно озарил бы, наконец, человечеству весь ужас его падения, его преступления.
   Братья-люди! Ведь от вас зависит прекратить бойню, которая сгубила миллионы жизней, изувечила человечество, изуродовала человеческую душу.
   Соединитесь все сердцем, -- вы, братья, русские, немецкие, английские, австрийские, французские, -- вы все, частицы единой общей души человеческой, -- и свергните с себя кровавые лапы безумного зверя войны, который впился кровавыми зубами в ваше окровавленное тело, в ваши искалеченные души. Свергните ваше рабство человекоубийству, ваше рабство дьяволу!
   Не может быть никакой настоящей свободы, не может быть никакого настоящего братства, пока люди-братья всаживают друг другу в живот штыки и пушками превращают в кровавые комья друг друга.
   Война войне! Всю душу в эту войну, всю любовь, все чувства, все силы, все усилия, которые потом, когда уничтожите войну, вы отдадите созданию царст­ва великого братства, равенства и свободы, которая не может быть построена на пролитой крови братской.
   Руки, обагряемые в братской человеческой крови, не могут укрепить ни одного камня в здании свобо­ды и братства. Пока не уничтожена война, пока льет­ся человеческая кровь, нельзя говорить без стыда о братстве и свободе.
   Люди-братья! Соединяйте всю вашу любовь, все си­лы вашей души, все, все, чтобы разжечь во всех странах святую борьбу с войною!
   Долой войну! Долой ужас, безумие, позор челове­чества! Долой узаконенное, освящаемое братоубийство!
   Да здравствует царство света, царство братства! Да погибнет дьяволово царство войны!
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Типо-Литография Русского Товарищества Печатного и Издательского Дела Москва, Чистые пруды, Мыльников пер., с. д.
  
   Книги И. И. Горбунова-Посадова, изданный "ПОСРЕДНИКОМ".
  
   Война. Стихотворения (1914-1917 г.). Ц. 20 к.
   Опомнитесь, братья! Стихотворения (1900-1917 г.). Ц. 12 к.
   В Христову Ночь. Стихотворения. Ц. 10 к.
  
   К свободным русским женщинам. Ц. 10 к.
  
   Корабль дьявола и другие наброски в дни войны. Ц. 12 к.
   Что такое война и другие наброски в дни войны. Ц. 12 к.
   Девять в минуту и другие наброски в дни войны. Ц. 12 к.
   Святая ночь и другие наброски в дни войны. Ц. 12 к.
   Война войне! и другие наброски в дни войны. Ц. 12 к.
   Мы, мертвые, говорим вам и другие наброски в дни войны. Ц. 12 к.
  
   Сострадание к животным. Ц. 20 к.
   К русским учителям начальной, средней и высшей шко­лы. Борьба с горем народным -- пьянством. Ц. 20 к.
  
   Продаются в Москве -- в книжном магазине "Посредник" -- (Москва, Петровские линии), в Петрограде -- в отделении книжного склада "Посредник": Невский просп., д. 84, кв. 89. и во всех других книжных магазинах. Выписывать из главного склада "Посредник": Москва, Арбат, 36. И. И. Горбунову.
  
   Цена 12 коп.
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru