Гончаров Иван Александрович
Лихая болесть

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.13*9  Ваша оценка:

  
  
  
  

И. А. Гончаров. Лихая болесть

  
  
   Оригинал находится здесь.
  ========================================================================
  
  
   В декабре 1830 года, когда холера находилась
   еще в Москве, но уже значительно уменьшилась, из
   двухсот пятидесяти кур пятьдесят в самом
   непродолжительном времени лишились жизни.
   Ученая брошюра о действиях холеры
   в Москве, доктора Христиана Лодера;
   Москва; страница 81.
  
  
   Читали ли вы, милостивые государи, или по крайней мере слыхали ли о
  странной болезни, которою некогда были одержимы дети в Германии и Франции и
  которой нет названия и другого примера в летописях медицины; именно: в них
  поселялось какое-то непостижимое стремление идти на гору св. Михаила
  (кажется, в Нормандии).
   Тщетно отчаянные родители старались удержать их: малейшее
  сопротивление их болезненным желаниям влекло за собою печальные следствия -
  жизнь детей медленно угасала. Удивительно? не правда ли? - Не будучи знаком
  с литературою медицины, не следуя за ее открытиями и успехами, я не могу
  сказать вам, объяснен ли этот факт или по крайней мере подтверждено ли его
  вероятие; но зато с своей стороны сообщу свету о подобной же не менее
  странной и непостижимой эпидемической болезни, губительных действий которой
  я был очевидным свидетелем и чуть не жертвою. Предлагая наблюдения мои со
  всевозможною подробностию, я осмеливаюсь предупредить читателя, что они не
  подвержены никакому сомнению, хотя, к сожалению, не запечатлены верностью
  взгляда и ученым изложением, свойственным медику.
   Прежде нежели опишу этот недуг со всеми его признаками, долгом
  поставляю уведомить читателя о тех особах, которые имели несчастие испытать
  его.
   Несколько лет назад я познакомился с добрым, милым, образованным
  семейством Зуровых и проводил у них почти все зимние вечера. Время
  неприметно текло среди их самих, среди круга их знакомых, наконец, среди
  тех удовольствий, которые они избрали и допустили в своем доме. Там,
  правда, не было карт, и напрасно праздный старик или избалованный
  бездействием, мучимый головною и душевною пустотою юноша стали бы искать
  денег и развлечения в этом занятии: надежды их никогда не сошлись бы с
  благородным образом мыслей Зуровых и их гостей; но зато танцы, музыка, а
  чаще всего чтение, разговоры о литературе и искусствах поглощали зимние
  вечера.
   С каким удовольствием вспоминаю я эту густую толпу друзей, осаждавшую
  большой круглый стол, перед которым на турецком диване сиживала Мария
  Александровна, добрая хозяйка, и разливала чай, а сам Алексей Петрович
  ходил обыкновенно с сигарою и чашкою холодного чая вдоль по комнате, по
  временам останавливался, вмешивался в разговор и опять ходил. Помню и
  восьмидесятилетнюю бабушку, разбитую параличом, которая, сидя поодаль в
  укромном уголке на вольтеровских креслах, с любовию обращала тусклый взор
  на свое потомство, и соленая слеза мирного счастия мутила глаза ее, и без
  того расположенные к слепоте. Помню, как она поминутно подзывала младшего
  внука Володю и гладила его по голове, что не всегда нравилось резвому
  мальчику, и он часто притворялся, будто не слышит ее призыва. Сверх всего
  этого, бабушка была презамечательная особа во многих отношениях; а потому
  да позволено будет мне сказать еще несколько слов о ней: она сидела, как
  было упомянуто выше, постоянно на одном месте и владела только левою рукою:
  подивитесь же деятельности! умела употребить и единственную свою длань с
  пользою для общества; следовательно, несмотря на угасшие силы и едва
  таившуюся искру в ветхом сосуде жизни, занимала почетное звено в цепи
  существ. Когда утром внуки и внучки, подняв ее с постели, усаживали в
  кресла, тут она поднимала левою рукою с материнскою заботливостью стору у
  окна, и Боже сохрани, если б кто другой предупредил ее! Но только ли еще?
  Ужели умолчу о главной ее способности, которая дорого покупается бедным
  человечеством, - увечьем на службе или параличом; бабушка купила последним.
  Дело в том, что она во всякое время предсказывала погоду и служила как бы
  домашним живым барометром. Так, ежели Марье Александровне, Алексею
  Петровичу или кому-нибудь из старших внуков нужно было идти со двора, то
  предварительно спрашивали ее: "Матушка (или бабушка), какова-то погода
  будет?" - и она, пощупав который-нибудь из онемевших членов, как
  вдохновенная сивилла, отрывисто отвечала: "Снежно - ясно - оттепель -
  великий мороз", - смотря по обстоятельствам, и никогда не обманывалась. Не
  полезно ли иметь такое сокровище в семействе? Помню и старого заслуженного
  профессора, который, оставив кафедру политической экономии, с большим
  успехом занимался еще исследованием разных сортов нюхального табаку и
  влияния его на богатство народов. Помню, наконец, свое место подле
  племянницы Зуровых, чувствительной, задумчивой Феклы, с которой я любил
  беседовать тишком о разных предметах, например о том, долго ли могут
  проноситься чулки после штопанья или сколько бы аршин холста потребовалось
  мне на рубашки и проч., на что она всегда давала ясные и удовлетворительные
  ответы. Помню, как острые, но не язвительные шутки сыпались со всех сторон
  и возбуждали дружный хохот; помню... Но простите, милостивые государи и
  государыни, что не могу привести в ясность и разместить в приличном порядке
  всех воспоминаний: они смешанной толпой теснятся в мою голову и выжимают
  оттуда слезы, которые струятся по щекам и потом орошают сию писчую бумагу.
  Позвольте обтереть их: иначе не дождетесь моего рассказа...
   Ну вот теперь я покойнее и могу снова заняться своим предметом, от
  которого отворотили меня умиление и сострадание. "Сострадание? - спросите
  вы, - как? почему? какое?" Да, сострадание, милостивые государи и
  государыни, глубокое сострадание. Я был привязан к моим знакомым не только
  душевными, но и сердечными узами, которые хотел укрепить законным образом.
  Вспомните мой давешний намек на разговор с Феклой: это недаром; гм!
  понимаете? Как же не плакать, как не терзаться, когда подумаю, что всё
  семейство, начиная с бабушки и до шалуна Володи, погибло, погибло
  невозвратно жертвою страшной эпидемии, которая, к счастию,
  удовольствовалась этим, хотя и распространилась было и между знакомыми их,
  но те впоследствии избегли ее. Вот, извольте видеть, как это происходило.
   Я вначале упомянул, что проводил у Зуровых зимние вечера, а об летних
  не сказал ни слова потому, что я летом не жил в Петербурге, а уезжал, по
  приглашению дяди-старика, к нему в деревню пить с ним, по его настоятельным
  просьбам, домашние наливки, из которых рябиновка, приготовленная по
  особенному рецепту, могла, как утверждал он, восстановить порядок в моей
  нервной системе, а простокваша и варенцы, любимый его полдник, -
  предохранить от желудочных болей, которым я был тогда подвержен. Как на
  минеральные воды, целые три лета сряду ездил я в деревню лечиться и взял
  три таких курса; но на четвертое небесам угодно было послать два страшные
  бедствия на ту губернию, где жил дядя: первое - неурожай на ягоды,
  вследствие чего наливочные бутылки остались пусты и праздны; и второе -
  скотский падеж, столь сильный, что число трехсот пятидесяти голов скота
  сократилось в три, варенцы и простокваша оскудели; дядя мой, видя, что
  белый счет мало-помалу теряет свою заманчивость и что любимые его занятия
  исчезают, с горя также пал вместе с последнею любимою коровою и оставил
  меня наследником имения. - Остаток лета я употребил на приведение в порядок
  дел, а к началу зимы возвратился в Петербург. Первый мой визит был,
  разумеется, к Зуровым. Мне обрадовались. Я нашел всё по-прежнему, и зима
  опять застала те же лица в теплой зале Зуровых, за тем же чайным столом, -
  меня опять подле Феклы, Алексея Петровича с сигарою, Марью Александровну, с
  прежнею любезностью и умом, за нескончаемою от века работою, вышиванием
  ковра по канве, начатого ею еще до замужства. В детях только произошли
  некоторые перемены: старший сын возмужал, вступил в университет и начал
  прислушиваться к шороху женского платья, а младший перестал прятать у
  своего учителя-немца платок с табакеркой и сажать бабушку мимо кресел, да
  еще бабушка сама усугубила деятельность и в забывчивости опускала стору
  середь дня или, отходя ко сну, поднимала ее. Впрочем, всё остальное было
  по-прежнему.
   Быстро проходила зима; вечера стали короче; бабушка перестала
  предсказывать о великом морозе; на языке у ней чаще вертелось слово
  "оттепель". Настал апрель; солнце пламенным лучом проводило последний
  зимний день, который, уходя, сделал такую плачевную гримасу, что Нева от
  смеху треснула и полилась через край, а суровая земля улыбнулась сквозь
  снег. Ветреная щебетунья ласточка и верхолет жаворонок уже донесли о
  наступлении весны. В природе поднялся обычный шум: те, которые умирали или
  спали, воскресли и проснулись; всё засуетилось, запело, запрыгало,
  заворчало, заквакало - на небеси горe, и на земли низэ, и в водах и под
  землею. Вот и петербургские жители заметили весну.
   В первый теплый день я весело пустился из дому прямо к Зуровым
  поздравить их с праздником природы и провести у них целый день.
   - Здравствуйте, Алексей Петрович! - сказал я. - Честь имею кланяться,
  Марья Александровна! поздравляю вас с весной. Нынче очень тепло.
   Едва я выговорил эти слова, как - и теперь весь дрожу! - вдруг в целом
  семействе произошло необыкновенное движение: Алексей Петрович зевнул и
  значительно взглянул на жену; та отвечала ему болезненной улыбкой; двое
  младших детей судорожно запрыгали, а старшие захлопали в ладоши; глаза
  самой бабушки оживились каким-то неестественным блеском, и во всем этом
  проглядывала дикая радость. Я остановился и посмотрел на них в недоумении.
   - Что с вами? - спросил я наконец с робостью, - здоровы ли вы?
   - Слава Богу, - отвечал Алексей Петрович, сильно зевая.
   - Но с вами творится что-то чудное. Не огорчены ни вы чем?
   - О нет! напротив, мы радуемся наступлению весны: приходит время
  начать наши загородные прогулки. Мы любим пользоваться воздухом и большую
  часть лета проводим за городом.
   - Прекрасно! - сказал я, - надеюсь, что вы и мне позволите разделять с
  вами это удовольствие.
   Опять то же движение.
   - С радостью, - отвечал Алексей Петрович и бросил на меня дикий
  взгляд. Я испугался не на шутку и не знал, что делать и как объяснить себе
  эту сцену. Я стоял в нерешимости; но чрез минуту всё приняло обыкновенный
  вид, и приветливость хозяйки вывела меня из затруднительного положения.
   - Вы, надеюсь, с нами обедаете сегодня? - спросила она.
   - С удовольствием, - отвечал я, - но как теперь еще рано, то позвольте
  мне сделать визит в один дом.
   - Ступайте! - кричал мне вслед Алексей Петрович, - только непременно
  приходите, и как вы обещали ездить с нами за город, - тут опять он начал
  зевать, - то мы условимся, когда и как устроить первую поездку
   "Да еще теперь далеко до загородных прогулок", - подумал я, но сказать
  этого не решился, видя, как они горячо принимают к сердцу предстоящее
  удовольствие.
   Вышед от них, я стал доискиваться причины этой непостижимой выходки
  целого семейства.
   "Уж не питают ли они против меня какого-нибудь неудовольствия?" -
  подумал я; но приглашение к обеду и дружеские проводы не соответствовали
  странной встрече. Что бы это значило? Размышляя таким образом, я наконец
  вздумал пойти узнать всё от их старого знакомого... Да! я забыл сказать,
  что в числе посетителей дома Зуровых были двое, которых надобно познакомить
  с читателем покороче, потому что в этом деле они играют важную роль.
   Один - Иван Степанович Вереницын, статский советник не у дел,
  искренний друг Зуровых с самого детства. Он был обыкновенно задумчив и
  угрюм, редко принимал участие в общем разговоре, сидел всегда поодаль от
  прочих или молча ходил взад и вперед по комнате. Многие сердились за его
  нелюдимость, холодное обращение, а потому и пропустили неблагоприятные
  слухи на его счет: одни говорили, что он страждет отвращением к жизни и раз
  чуть было не утопился, но мужики вытащили его из воды, за что и награждены
  медалями для ношения на анненской ленте; какая-то старушка уверяла, что он
  знается с демоном, и вообще все называли его гордецом и бранили за
  презрение к миру, а иные даже под великим секретом разглашали, - есть же
  такие злые языки! - что он влюблен в женщину сомнительного поведения; одним
  словом, если поверить всему, что об нем говорили, то надобно было
  возненавидеть его; если же не верить, то возненавидеть других за черную
  клевету. Я не сделал ни того ни другого и после увидел, что поведение его
  есть следствие особенного взгляда на мир и тех наблюдений, которые... если
  бы он захотел, публиковал бы сам, а нам в чужое дело вмешиваться не
  следует: нам довольно знать, что он всякий день бывал у Зуровых и
  пользовался их особенною привязанностью.
   Другое лицо - мой товарищ по ученью, Никон Устинович Тяжеленко,
  малороссийский помещик, тоже старый знакомый Зуровых, чрез которого и я
  познакомился с ними. Этот славился с юных лет беспримерною методическою
  ленью и геройским равнодушием к суете мирской. Он проводил бoльшую часть
  жизни лежа на постели; если же присаживался иногда, то только к обеденному
  столу; для завтрака и ужина, по его мнению, этого делать не стоило. Он, как
  я сказал, редко выходил из дому и лежачею жизнью приобрел все атрибуты
  ленивца: у него величественно холмилось и процветало нарочито большое
  брюхо; вообще всё тело падало складками, как у носорога, и образовывало род
  какой-то натуральной одежды. Он жил у Таврического сада, а пойти туда
  прогуляться было для него подвигом. Напрасно врачи предсказывали ему
  неизбежную борьбу с целым легионом болезней и разных сортов смертей: он
  опровергал возражения самыми простыми и ясными доводами; например, если
  упрекали его, что он мало ходит и может подвергнуться апоплексическому
  удару, он отвечал, что у него из передней в спальню ведет темный коридор,
  по которому он пройдет по крайней мере раз пять в день, чего, по его
  мнению, очень, очень достаточно, чтобы предохранить от удара. К этому, в
  виде заключения, он прибавлял следующее рассуждение, что ежели, дескать, и
  постигнет его, Тяжеленку, удар, то этот случай даст ему повод и законную
  причину сидеть безвыходно дома и послужит красноречивою защитою от
  всяческих нападений, и что тогда уже ему нечего будет опасаться насчет
  своего здоровья. Что же касается до воздуха, которым ему советовали
  пользоваться, то он утверждал, что, просыпаясь утром, он прикладывал лицо к
  отворенной форточке и насасывался воздуху на целый день. Врачи и друзья
  пожимали плечами и оставляли его в покое. Таков мой приятель Никон
  Устинович. Он любил Зуровых и бывал у них раз в месяц, но как это казалось
  ему выше сил, то он нарочно познакомил меня с ними.
   - Ходи к ним почаще, братец, - сказал он мне, - они прекрасные люди, я
  их страх как люблю; да требуют, чтобы я раз в неделю бывал у них - эка
  шутка! Так, пожалуйста, ходи ты за меня и сообщай новости им обо мне, а мне
  об них.
   К нему-то я отправился после странности, замеченной мною у Зуровых, в
  надежде, что он, как старый знакомый зная всё касающееся до них, объяснит и
  мне. В ту минуту, когда я зашел к нему, он замышлял о перевороте на левый
  бок.
   - Здравствуй, Никон Устиныч, - сказал я. Он, лежа, кивнул головой. -
  Здоров ли? - Он опять кивнул, в знак подтверждения: Никон Устинович даром
  не любил терять слов. - Зуровы тебе кланяются и пеняют, что ты совсем
  разлюбил их. - Он потряс головой в знак отрицания. - Да промолви же хоть
  словечко, мой милый!
   - Вот... погоди... дай расходиться, - наконец медленно произнес он. -
  Сейчас подадут мой завтрак, так я, пожалуй, и привстану.
   Через пять минут человек с трудом дотащил к столу то, что Никон
  Устинович скромно называл "мой завтрак" и что четверо смело могли бы
  назвать своим. Часть ростбифа едва умещалась на тарелке; края подноса были
  унизаны яйцами; далее чашка или, по-моему, чаша шоколада дымилась, как
  пароход; наконец, бутылка портеру, подобно башне, господствовала над
  прочим.
   - Ну вот теперь я... - начал было Тяжеленко говорить и вместе
  привставать, но ни то ни другое не удалось ему, и он опять упал на подушку.
   - Неужели ты один съедаешь столько?
   - Нет, и собаке дам, - отвечал он, указывая на крошечную болонку,
  которая, вероятно в угождение своему господину, лежала, как и он, постоянно
  на одном месте.
   - Ну, Бог тебя суди! Однако, не шутя, - продолжал я, - не пойдешь ли
  ты со мной обедать к Зуровым?
   - И! что ты! в уме ли? - сказал он и махнул рукой. - Лучше останься со
  мною: у меня будет славный окорок, осетрина, сибирские пельмени, сосиски,
  пудинг, индейка и чудесная дрочена. Сам, братец, командовал, как
  приготовить ее.
   - Нет, спасибо; я дал слово; к тому же у нас нынче за столом будет
  интересный разговор о приготовлениях к загородным прогулкам.
   Вдруг лицо Тяжеленки оживилось; он сделал над собой страшное усилие и
  - привстал.
   - И ты! - И ты! - вскрикнули мы оба в одно время.
   - Что значит твое восклицание? - спросил я.
   - А твое?
   - Мое, - отвечал я, - вырвалось от удивления, что давеча с Зуровыми
  сделались конвульсии, а теперь ты чуть не встал на ноги оттого только, что
  я заговорил о весне и загородных прогулках. Теперь ты видишь, что я
  воскликнул не без причины. Ну а ты отчего?
   - Моя причина важнее, - отвечал он и поместил в рот кусок ростбифа. -
  Я думал, что ты болен.
   - Болен? Спасибо за участие, но с чего ты взял это?
   - Я думал, что... ты заразился.
   - Час от часу не легче! От кого? чем?
   - От кого! от Зуровых.
   - Что за дичь! Объяснись, пожалуйста.
   - Погоди, дай... поесть. - И он тихо, медленно, как корова, жевал
  мясо. Наконец исчез последний кусочек; всё было съедено и выпито, и
  человек, принесший завтрак обеими руками, вынес остатки двумя пальцами. Я
  подвинулся ближе, и Тяжеленко начал:
   - Заметил ли ты в эти три года твоего знакомства с Зуровыми что-нибудь
  особенное в них?
   - До сих пор ничего.
   - А поедешь ли летом в деревню?
   - Нет, останусь здесь.
   - В таком случае, начиная с нынешнего утра, ты будешь каждый день
  замечать диковинные штуки.
   - Да что же это значит? скоро ли я добьюсь от тебя? и если в них
  скрывалось что-нибудь особенное, отчего ты не сказал мне об этом прежде?
   - Значит это то, - продолжал Тяжеленко с расстановкою, - что у Зуровых
  недуг.
   - Что ты говоришь? Какой недуг? - вскричал я с ужасом.
   - Странный, братец, очень странный и заразительный. Сядь, слушай и не
  торопи меня... Я предвижу, что мне нынче и без того придется до смерти
  устать. Шутка ли, сколько рассказывать! Да нечего делать: надо спасти тебя.
  Не говорил я тебе до сих пор об этом потому, что не было никакой
  надобности: ты жил в Петербурге только зиму, а в это время в них заметить
  ничего нельзя; ума у них пропасть, время неприметно летит в их беседе; а
  вот летом, так чудо! они на себя не похожи; совсем другие люди; не едят, не
  пьют: только одно на уме... Жалость! жалость! а помочь нечем!
   - По крайней мере скажи мне название и свойство болезни, - спросил я.
   - Названия ей нет, потому что это, вероятно, первый случай; а свойство
  сейчас объясню. Как бы, с чего начать?.. Вот, видишь ты... Да это
  премудреная вещь, когда не знаешь имени... Ну, хоть пускай, назову пока
  "лихой болестью", а там как медики дознаются, то окрестят по-своему. Дело в
  том, что Зуровым летом дома не сидится: вот какой страшный, убийственный
  недуг.
   И Тяжеленко одним вздохом выпустил с полфунта воздуха, сделав
  прекислую гримасу, как будто у него из зубов вытаскивали лакомый кусок. Я
  захохотал.
   - Помилуй, Никон Устиныч! да это - недуг только в твоих глазах. Ты сам
  одержим гораздо опаснейшею болезнию: целый век лежишь на одном месте. Эта
  крайность скорее доведет до гибели. Или ты, может быть, шутишь?
   - Какие шутки! болезнь, братец, страшная болезнь! Наконец скажу яснее:
  их губит неодолимая страсть к загородным прогулкам.
   - Да это приятнейшая страсть! Я сам дал слово участвовать в поездках.
   - Ты дал слово? - воскликнул он. - О несчастный Филипп Климыч! что ты
  сделал! Ты пропал! - Он чуть не заплакал. - Ты уж и с Вереницыным говорил
  об этом?
   - Нет еще.
   - Ну, слава Богу! есть время всё исправить: только слушайся меня. - Я
  в недоумении смотрел на него, а он продолжал: - Я сам, бывало, помнишь ли,
  в старые годы, когда имел глупость бoльшую часть дня и даже ночи проводить
  на ногах: то-то молодость! - не прочь пойти в лес с маленьким запасом,
  например... этак... с жареной индейкой под мышкой и с бутылкой малаги в
  кармане; сяду под дерево в теплый день, поем и лягу на травку;
   ну-а потом и домой. А эти люди убивают себя прогулками. Вообрази, до
  чего дошли! если летом в который день остаются дома, то, по собственному их
  признанию, которое я подслушал в один из припадков, их что-то давит,
  гнетет, не дает им покою; какая-то неодолимая сила влечет за город,
  какой-то злой дух вселяется в них, и вот они... - Тут Тяжеленко начал
  говорить с жаром: - Вот они плывут, скачут, бегут и, приплывши,
  прискакавши, прибежавши туда, ходят чуть не до смерти - как не падут на
  месте! то взбираются на крутизны, то лазят по оврагам. - Здесь каждое из
  этих понятий он сопровождал живописным жестом. - Пускаются вброд по ручьям,
  вязнут в болотах, продираются между колючими кустарниками, карабкаются на
  высочайшие деревья; сколько раз тонули, свергались в пропасти, вязли в
  тине, коченели от холода и даже - ужас! - терпели голод и жажду!
   Всё это красноречие выходило из Тяжеленки вместе с потом. О, как он
  был прекрасен в эту минуту! благородное негодование изображалось на
  обширном челе его, крупные капли пота омывали лоб и щеки, а вдохновенное
  выражение лица позволяло принять их за слезы. Предо мной воскресли златые,
  классические времена древности; я искал ему приличного сравнения между
  знаменитыми мужами и отыскал сходство в особе римского императора Вителлия.
   - Браво! брависсимо! хорошо! - кричал я, а он продолжал:
   - Да, Филипп Климыч! бедствие, сущее бедствие постигло их! Ходить
  целый день! Хорошо, что они еще потеют: это спасает их; но скоро и эта
  благодатная роса иссякнет от изнурения, и тогда - что с ними станется? А
  зараза глубоко пустила корни; она медленно течет по жилам их и пожирает
  жизненную эссенцию. Этот добрый Алексей Петрович! эта любезная Марья
  Александровна! почтенная бабушка! дети - бедные молодые люди! Юность,
  цветущее здоровье, блестящие надежды - всё истает, исчезнет в изнурении, в
  тяжких, добровольных трудах! - Он закрыл лицо руками, а я захохотал. - И ты
  можешь смеяться, жестокосердый человек?
   - Да как же, братец, не смеяться, когда ты, равнодушнейший человек,
  беспечный до того, что если бы мир обрушился над твоею головою, ты бы не
  раскрыл рта спросить, что за шум, - ты целый час убиваешься и потеешь, а
  если б мог, и заплакал бы оттого только, что другие предаются
  ненавистнейшему для тебя удовольствию - прогулке!
   - Ты всё еще не постигаешь, что я не шучу. Разве ты не видал зловещих
  признаков? - сказал он с досадой.
   - Не знаю... мне показалось... Однако, какие же это признаки? -
  спросил я.
   - А беспрестанная зевота, задумчивость, тоска, отсутствие сна и
  аппетита, бледность и в то же время какие-то чудные пятна по всему лицу, а
  в глазах что-то дикое, странное.
   - Вот об этом-то я и пришел спросить тебя.
   - Ну так пойми же и знай, что лишь только они вспомнят о лесах, полях,
  болотах, уединенных местах, то все эти признаки обнаруживаются и ими
  овладеет тоска и дрожь до тех пор, пока они не удовлетворят бедственному
  желанию: тогда они торопливо несутся вон, не оглядываясь, едва захватив с
  собой необходимое, как будто подстрекаемые, гонимые всеми демонами ада.
   - Да куда ж они ездят?
   - Всюду: на тридцать верст от Петербурга нет ни одного куста, которого
  бы они не обшарили. Не говорю об известных местах - Петергофе, Парголове,
  которые всеми посещаются: они теперь ищут мало посещаемых захолустьев, для
  того чтоб, слышь, беседовать с природой, дышать свежим воздухом, бежать от
  пыли, и... кто их знает еще от чего! Послушай Марью Александровну, она тебе
  понаскажет: тут, дескать, от одних рынков да рестораций задохнешься! Гм!
  какая несправедливость! какая черная неблагодарность! от рынков и
  рестораций, этих приютов здоровья, мирного счастия! бежать средоточия
  произведений двух богатейших царств природы - животного и растительного;
  задыхаться воздухом тех мест, где сладчайшей потребности, еде, созидают
  чертоги, сооружают алтари! Скажи-ка мне, какая площадь величественнее
  Сенной и чем уступает выставка естественных произведений, которая бывает на
  ней, выставке художественных? Наконец, бежать наслаждения, которое только
  одно не убегает нас и - вечно юное, всегда свежее, ежедневно осыпает
  новыми, неувядаемыми цветами! Всё остальное есть призрак; всё непрочно,
  непостоянно; прочие радости ускользают от нас в ту минуту, когда их
  достигаешь, тогда как тут, если бы что-нибудь и вздумало ускользнуть, то
  меткая пуля летит вперед, по гласу прихотливого желания, и покоряет дерзкое
  существо. Зачем же эти удобства и обширные средства, как не для того, чтоб
  с признательностью наслаждаться и...
   Видя, что Тяжеленко ударился в тонкости гастрономии, науки, которую он
  обработывал с успехом как теоретически, так и практически, в чем и дал мне
  два образца в одно утро, я остановил его.
   - Ты забыл о Зуровых, - сказал я.
   - Что тебе еще говорить об них? Погибшая семья! Вообрази, - продолжал
  он, - что обыкновенная прогулка Алексея Петровича составляет такой круг,
  который едва ли не превосходит сумму прогулок всей моей жизни. Он,
  например, отправляется из Гороховой в Невский монастырь, оттуда на Каменный
  остров, там гуляет, гуляет, переходит на Крестовский, с Крестовского через
  Колтовскую на Петровский, с Петровского на Васильевский, и назад в
  Гороховую, каково? и всё это пешком, и всё бегом - не ужас ли? То ли еще!
  Иногда в глубокую ночь, когда всё лежит, и богатый, и бедный, и звери, и...
  птицы...
   - Кажется, птицы не лежат, - заметил я.
   - Да... ну всё равно. А жаль их! Зачем бы природе лишать их этого
  невинного наслаждения! На чем, бишь, я остановился?
   - Птицы, сказал ты.
   - Да ведь ты говоришь, что птицы не лежат? Постой же; кто еще лежит?..
   - Да нельзя ли, любезный Тяжеленко, попростее, так, знаешь, поближе к
  предмету? А то ведь устанешь.
   - Правда, правда. Спасибо, что напомнил. Позволь же, я лучше прилягу:
  мне тогда будет ловчее. - Он прилег на подушки и продолжал: - Итак, иногда
  ночью вдруг Алексей Петрович вскочит с постели, выйдет на балкон и потом
  будит свою супругу: "Какая славная ночь, Марья Александровна! что если бы
  поехать!" И вдруг - куда девается сон! весь дом вскакивает, наскоро
  одеваются и бегут вон в сопровождении двух вернейших слуг - увы! также
  зачумленных. Или в другой раз, чему я сам бывал свидетелем, в середине
  обеда, в самый отрадный момент нашего бытия, между соусом и жарким, когда
  первые порывы голода миновались, но приемлемость к дальнейшим наслаждениям
  еще не притупилась, вдруг Алексей Петрович восклицает: "Что если бы мы
  доели это пирожное и жаркое за городом!" За мыслью мгновенно следует
  исполнение, - и жаркое с пирожным улетают в поле, а я, один, со слезами на
  глазах, возвращаюсь домой. Короче, никогда ни один поклонник женолюбивого
  пророка не стремился с такою жадностью в Мекку, ни одна московская или
  костромская старуха не жаждала так сильно подышать святостью киевских
  пещер.
   - При таком влечении к природе, им бы жить на даче или в деревне, -
  сказал я.
   - Они и жили прежде, но дети выросли; заботы об их воспитании и другие
  важные обстоятельства удерживают их в городе. Пускай бы уж они одни несли
  бремя "лихой болести", а то вот беда: при их достоинствах, многие ищут
  знакомства с ними, и те, которые живут лето здесь, - погибают. Старый
  профессор начинает тосковать, теряет аппетит и сон; у племянницы его
  Зинаиды убыло несколько поклонников, которым не понравился новый талант ее
  - зевота; и прелестной супруге дипломата несдобровать бы, если бы она не
  уезжала каждый год летом на воды.
   - Мне кажется, так недуг-то у тебя, - сказал я, - вот уж мне от твоих
  пустяков спать хочется.
   - В этом я тебе никогда не помешаю, - отвечал Тяжеленко с
  неудовольствием, - равно как и в том, хочешь ты верить или нет.
   - Ну, не сердись, мой милый! а лучше скажи, как же хотел спасти меня и
  где корень зла?
   - Как! разве я тебе по сю пору не сказал еще? Вереницын, братец: вот
  кто всему причиной! он и Зуровых заразил!
   - Возможно ли! кажется, человек такой к ним приверженный...
   - Да, да, - прервал Никон Устинович, - славный человек, и поесть
  любит, и всё; да что ж делать! Лет восемь назад он отправился
  путешествовать по России, был и в Крыму, и в Сибири, и на Кавказе, - охота
  же людям шататься по свету! точно как нечего глотать здесь! - наконец
  уединился в Оренбургском крае и жил всё там, а года четыре назад
  возвратился сюда с переменою в характере и "лихой болестью". Он по-прежнему
  посещал Зуровых каждый день и каждый день вливал понемногу отравы в их мозг
  - и отравил; и все те, которые ближе, искреннее с ним, скорее, легче и
  более заражаются.
   - Что же, - спросил я, - осведомлялся ли ты о причине этой странности?
   - Как же! у него самого, да он всегда глухо отвечает, с
  неудовольствием отворотится и проворчит сквозь зубы: "Так, болезнь!"
  Впрочем, экономка Зуровых, Анна Петровна, моя добрая приятельница,
  сказывала мне под секретом, что будто он, живучи в Оренбургском краю,
  частенько ездил в степи и влюбился там в какую-то калмычку или татарку, кто
  его знает! Видишь, он какой! от него слова путного не добьешься;
  попробуй-ка спросить его когда-нибудь: "Что вы, Иван Степаныч, обедали
  сегодня? какие кушанья?" - ни за что не скажет: пренеоткровенный! Итак,
  Анна Петровна утверждает, что он даже жил в улусах кочующих племен и прижил
  там двоих детей, которых девал неизвестно куда. Ну, что мудреного, если он
  среди степей приобрел это расположение к полям? а что оно приманчиво, так
  это не чудо: азиатские колдуньи всегда были мудренее европейских. Читал ли
  ты, что пишут про арабских волхвов? чудеса! Может быть, калмычка из
  ревности заворожила его. Зайди-ка к нему вечерком когда-нибудь:
  проклятые-то так и смотрят ему в глаза!
   - Кто проклятые?
   - А котята-то! двое всегда за пазухой, двое на столе, да двое на
  постели; а днем всё пропадают. Что ни говори, а тут не просто!
   - И тебе не стыдно верить таким пустякам?
   - Я не верю, а только пересказываю предположения Анны Петровны.
   - До сих пор, однако же, не успел сказать мне, почему ты не заразился
  сам и есть ли какое средство к спасению?
   - Постоянного нет; всякий должен сам придумать. Меня предостерег
  покойный полковник Трухин, который также не был подвержен "лихой болести".
  Он был малый не промах, и как скоро Вереницын стал его заговаривать, тот,
  чувствуя в себе что-то необыкновенное, употребил все силы, чтобы
  исторгнуться из беды. К счастию, он вспомнил какое-то стихотворение,
  которое нагоняло всегда тоску на Вереницына. Полковник и давай
  декламировать: тот упал в обморок, а он спасся. С тех пор Вереницын больше
  не покушался погубить его, хотя он вообще усердно хлопочет об этом и, как
  демон-искуситель, вкрадывается в душу, усыпляет, доводит до
  бесчувственности, а там уж и поразит своею чарою, - не знаю, съесть ли,
  выпить ли что даст... Ну вот когда он расположился опутать меня адовыми
  сетями, я стал придумывать, как бы сразить его чем-нибудь необыкновенным,
  что особенно предписывал мне Трухин. Я думал, думал, думал и наконец -
  угадай, чем поразил?
   - Не знаю, - отвечал я.
   - Ты помнишь мой голос?
   - Твой голос? что, бишь, это такое?..
   - Ну, неужели не помнишь? Вот, постой, я спою. Он вытянул губы, надул
  щеки и хотел уж огласить храмину нечестивыми звуками, но мне вдруг
  припомнился этот скрып немазаных колес: у меня от воспоминания затрещало в
  ушах, я замахал руками и благим матом закричал:
   - Помню, помню! Сделай милость, не начинай! Чудовищный голос!
   - Ну, то-то же, - сказал он. - Хотя моя родина славится мелодическими
  голосами, да в семье не без урода! Так когда только лишь он начал
  заговаривать меня, я вдруг запел во всё горло: он зажал уши и скрылся. Ты
  тоже изобрети что-нибудь, только помни, что надобно ошеломить его с первого
  раза, а иначе прощай! погибнешь. После Зуровы сами затеяли было втянуть
  меня и уговорили пойти прогуляться в Летний сад, вероятно, с намерением
  увлечь оттуда за город. Дорого стоило им исторгнуть мое согласие; наконец,
  мы пошли. Я, заметив их враждебный умысел, стал оглядываться, куда бы
  скрыться, - и что же? колбасная лавка в двух шагах! Думать нечего: они
  заговорились, а <я> и нырнул в нее. Они никак не догадались, куда я
  скрылся: осматривались, осматривались, а я поглядываю из окна да помираю со
  смеху! Вот всё, что могу сообщить тебе о "лихой болести", - больше не
  спрашивай. Посмотри мне в лицо: видишь, как в нем нарушено спокойствие
  горестными воспоминаниями и продолжительным рассказом? Постигни же и почти
  великость жертвы, принесенной дружбе; не тревожь моего покоя и - удались. -
  Эй, Волобоенко! - закричал он своему человеку, - воды! окати мне голову,
  опусти сторы и не беспокой меня ничем до самого обеда.
   Напрасно я пытался сделать ему еще несколько вопросов: он остался
  непреклонен и свято хранил упорное молчание.
   - Прощай, Никон Устиныч! - Он молча кивнул головой, и мы расстались.
   "Кто ж из них болен? - думал я по выходе от него, - верно, Тяжеленко.
  Что за вздор молол он мне об этих милых, добрых Зуровых? Как я посмеюсь с
  ними над ленью моего приятеля!"
   Погуляв еще немного, я возвратился к Зуровым, и хотя час обеда
  приближался, но ни слуги, ни господа не думали об том. Алексей Петрович
  занимался с старшими детьми приведением в порядок рыболовного снаряда;
  Марья Александровна что-то писала. Я заглянул в бумагу и прочитал сверху
  надпись крупными словами: "Реестр серебру, столовому белью и посуде,
  назначенным на сие лето для загородных прогулок".
   "Ого! - подумал я, - да приготовления-то идут не на шутку!"
   А еще подальше Феклуша штопала серые чулки под цвет пыли, тоже для
  прогулок. Марья Александровна приветствовала меня зевотою.
   - Иван Степаныч вас ждет в бильярдной, - сказала она. - Теперь еще
  рано: он просит сыграть с ним партию.
   Вереницын встретил меня с тем видом, с каким встречает вас купец в
  лавке, портной в своей мастерской, то есть с надеждой на добычу. Мы
  вооружились киями и стали играть. Вдруг во время игры случилось мне
  взглянуть на него попристальнее: он зевал и с тоскливой миной посматривал
  на меня.
   - Что вы? что вы? - вскричал я, подбежав к нему.
   - Ничего, продолжайте играть, - сказал он басом, - сорок семь и
  тридцать четыре.
   - Нет, - отвечал я, - мы доиграем после, а теперь позвольте отдохнуть:
  я много ходил.
   - И прекрасно! сядемте же на диван.
   Мы сели. Я положил голову на подушку. Он, приклонясь к моему уху,
  начал что-то нашептывать так тихо, что я не мог расслышать ни слова. Мне
  стало скучно: я задремал.
   - Вы спите? - спросил он торопливо.
   - Поч...ти... - пробормотал я сквозь сон.
   - Ах, не спите, пожалуйста! мне надо поговорить с вами о многом, а я
  только начинаю.
   - Из... ви... ните... не... могу...
   Далее не помню, что было: я заснул; только впросонках слышал, как он,
  уходя, проворчал со вздохом: "Опять неудача! этот заснул, не слушав. Видно,
  придется не распространять моего недуга далее, а влачить его целый век
  одному и ограничиться единственными спутниками, Зуровыми".
   Не знаю, долго ли я спал; человек разбудил меня, когда уже все сели за
  стол.
   "Опять неудача, сказал он, - думал я. - Неужели рассказ Тяжеленки
  справедлив? Бедные Зуровы. А я, стало быть, избавился от дьявольского
  прельщения благодатным сном!"
   За обедом кроме Зуровых была еще Зинаида с дядею. Сначала
  разнообразный разговор весело перебегал между собеседниками; но к концу
  обеда вдруг Алексей Петрович начал неистово зевать, и зевота сообщилась
  всем, кроме меня.
   - А когда за город? - спросил Алексей Петрович, обращаясь к
  Вереницыну.
   - Послезавтра, - отвечал тот.
   - Бабушка! - закричал Володя, - какова погода будет послезавтра?
   - Облачно, - отвечала старуха.
   - Что за беда, что облачно! - сказала Марья Александровна, - хоть бы и
  дождик, мы всё можем ехать.
   - Помилуйте! - воскликнул я, - дождитесь по крайней мере мая: теперь
  холодно, в поле даже нет травы. Как можно за город в апреле месяце, и с
  вашим здоровьем!..
   - А что ж, разве мое здоровье худо? - прервала она меня. - Я довольно
  часто бываю здорова: помните, в свои именины, на третий день Рождества,
  Великим постом три раза чувствовала себя хорошо, - чего еще хотеть?
   - А вы поедете? - спросил у меня Алексей Петрович, - вы дали слово.
   - Я готов разделять с вами это удовольствие, - отвечал я, - только не
  прежде июня месяца, а не беспрестанно и во всякое время, как вы
  собираетесь. Я не понимаю, как не наскучит быть слишком часто за городом:
  что там делать?
   - Возможно ли! - закричали все хором, - что делать за городом! - И
  начали: - Сидеть без шапки на жару и удить рыбу, - вопил неистово Алексей
  Петрович.
   Фёкла: - Есть масло, сливки, собирать ягоды и грибы.
   Зинаида: - Взирать на лазурь неба, дышать ароматами цветов, глядеться
  в водный ток, блуждать по злаку полей.
   Вереницын: - Ходить с трубкою даже до усталости, смотреть на всё
  задумчиво и заглядывать в каждый овраг.
   Бабушка: - Сидеть на траве и жевать изюм.
   Старший сын, студент: - Есть черствый хлеб, запивать водой и читать
  Виргилия и Феокрита.
   Володя: - Лазить по деревьям, доставать гнезда и вырезывать из сучьев
  дудки.
   Марья Александровна: - Короче, наслаждаться природою в полном смысле
  этого слова. За городом воздух чище, цветы ароматней; там грудь колеблется
  каким-то неведомым восторгом; там небесный свод не отуманен пылью,
  восходящею тучами от душных городских стен и смрадных улиц; там
  кровообращение правильнее, мысль свободнее, душа светлее, сердце чище; там
  человек беседует с природой в ее храме, среди полей, познает всё величие...
   И пошла! и пошла! О Господи! больнехонько! Вижу, вижу, прав Никон
  Устиныч - погибшая семья! Я поник головой на грудь и молчал, да и к чему бы
  послужили противоречия? можно ли бороться одному с толпою?
   С того времени я стал грустным наблюдателем хода "лихой болести".
  Иногда мне приходило на мысль попробовать избавить их, хотя на время, силою
  от дьявольского обаяния, заперев двери в минуту отъезда, или броситься к
  знаменитейшим врачам и, возбудив сначала любопытство, а потом участие,
  умолять о помощи несчастным страдальцам; но это значило бы поссориться с
  ними навек, потому что они не теряли рассудка, и когда не было в помине
  прогулок, то это были те же "зимние Зуровы", то есть те же любезные и
  добрые, как и зимой.
   Не стану утомлять читателя изображением всех разнообразных оттенков и
  отдельных случаев "лихой болести": в рассказе моего приятеля Тяжеленки,
  который я передал почти без перемены, заключается общее понятие об этой
  болезни, а мне остается только прибавить, для большей ясности и
  достоверности, описание одной или двух поездок, наиболее обличающих
  болезненное состояние духа моих знакомых.
   Каждая из них непременно отличалась каким-нибудь особенным
  приключением: то ломалась ось, коляска опрокидывалась набок, и оттуда, как
  из рога изобилия, сыпались разные предметы в чудеснейшем беспорядке -
  кастрюльки, яйца, жаркое, мужчины, самовар, чашки, трости, галоши, дамы,
  крендели, зонтики, ножи, ложки; то многодневный дождь и усталость
  заставляли искать убежища в хижине, которая тоже превращалась в любопытную
  сцену по своему разнообразию, - теляты, ребятишки, голые лавки, черные
  стены, русские и чухонские мужчины, тараканы, сковороды, тарелки, русские и
  чухонские дамы, салопы, плащи, армяки, дамские шляпки и лапти без
  приготовления разыгрывали разнохарактерный дивертисмент. Кроме общего,
  большого случая происходили частные и мелкие: то кто-нибудь из детей падал
  в воду, то Зинаида Михайловна ошибкою обмакивала стройную ножку в тинистую
  канаву... Но можно ли пересказать всё, что случалось во время этих набегов
  на поля и леса; да и могло ли быть иначе, когда несчастные сами стремились
  навстречу всем неудобствам? Так, помню я, однажды утром, когда погода была
  еще изрядная, мы согласились в тот же день после обеда ехать в Стрельну,
  осмотреть тамошний дворец и сад. Во время обеда свинцовая туча покрыла
  небо, вдали перекатывался гром; наконец ближе, ближе, и полился страшный
  дождь. Я было обрадовался, думая, что без всякого сомнения прогулка будет
  отложена, тем более что крупный дождь превратился в мелкий и
  продолжительный; но напрасно я радовался: часов в пять подъехало ко крыльцу
  несколько наемных экипажей.
   - Что это значит?
   - Как что? а в Стрельну? - воскликнули все.
   - Да неужели кто-нибудь осмелится ехать в такую погоду?
   - А чем погода дурна? только дождь.
   - Этого вам мало! Но ведь мы можем иззябнуть, простудиться, умереть.
   - Так что же? зато погуляем! С нами пять зонтиков, семь непроникаемых
  плащей, двенадцать галош и...
   - И удочки! - прибавил Алексей Петрович.
   Делать нечего; я дал слово и поехал. Дождь ливмя лил до другого утра,
  а потому мы, приехав в Стрельну, должны были, не осматривая дворца, ехать
  прямо в трактир, где имели наслаждение напиться чаю сомнительного качества,
  цвета и вкуса да пожевать сухого бифстека.
   С той поры я стал реже ходить к Зуровым, потому что по милости
  прогулок был три раза болен, да и самих их часто не заставал дома, а если и
  заставал, то всегда среди приготовлений к прогулкам или в отдохновении от
  них, - чаще они бывали больны. Однако я всё еще не отчаивался в их
  выздоровлении и думал, что советы друзей, помощь врачей и, наконец,
  утекающее здоровье истребят корень несчастной мономании. Увы! как я жестоко
  ошибался! следующие три припадка, или - по их названию - три прогулки,
  достаточно покажут, до какой степени "болесть" овладела несчастными.
   Однажды я пришел к ним вечером и удивился тишине, которая
  господствовала в доме, где веселые восклицания, смех, звуки фортепьяно
  обыкновенно сменялись одни другими. Я спросил человека о причине
  непостижимого молчания.
   - Несчастие, сударь, случилось, - отвечал он шепотом.
   - Какое? - спросил я в испуге.
   - Старая барыня изволила ослепнуть.
   - Возможно ли! О Боже! бедная бабушка! Отчего?
   - Вчера за городом очень долго изволили сидеть на жару и пристально
  смотреть на солнце, а когда приехали домой, так уж ничего не изволили
  видеть.
   В гостиной встретил меня Алексей Петрович и подтвердил сказанное,
  прибавив, что он сожалеет о бабушке, тем более что это обстоятельство
  остановило на время поездки. Я пять раз покачал головой, из которых одним
  старался выразить сожаление о бабушке, а четырьмя - негодование на слова
  Алексея Петровича. "Ну, - думал я, - по крайней мере дня четыре посидят
  дома; я очень рад; авось понемногу отстанут". С этими утешительными мыслями
  я ушел домой и лег спать.
   На другой день утром, часу в шестом, смешанные голоса и шум многих
  шагов на тротуаре разбудили меня и заставили встать с постели. Полагая, что
  поблизости случился пожар, я выглянул из форточки на улицу, и что же
  представилось моим взорам! Алексей Петрович без шапки, с развевающимися
  волосами, с дикою радостью в глазах, пожирал скачками пространство; плащ на
  нем раздувался от ветру, как парус; в руках были две удочки со всем
  прибором; а за ним дети, мал мала меньше, неслись с воплями, прискакивая,
  отставая, забегая вперед. Я остолбенел; еще ни разу "болесть" не
  обнаруживалась в такой сильной степени. Смотрю - вся ватага остановилась и
  начала зевать перед моими окошками.
   - Куда стремите ваш бег, несчастные, и почто возмущаете покой
  ближнего? - возопил я вдохновенным голосом. Так как они показались мне в
  эту минуту особенными существами, на которых лежит печать проклятия, то я и
  почел за нужное употребить, как водится в подобных случаях, особенный язык
  в разговоре с ними.
   - Пешком в Парголово! - закричали они хором.
   - Ужели? А бабушка?
   - Пускай ее! мы не вытерпели; при ней осталась жена. Пойдемте с нами.
   - В уме ли вы? Ведь до Парголова двенадцать верст!
   - Так не идете?
   - Ни за что!
   - У! у! у! - завыли они и понеслись далее. Я долго смотрел им вслед, и
  две крупные слезы скатились с ресниц моих. "За что тяготеет над ними кара
  небесная? - подумал я. - Господи! неисповедимы судьбы Твои".
   Часа через три после того сильный туман, который еще с полночи
  разостлался над городом, превратился в частый дождь и с севера поднялся
  холодный ветер. Я вспомнил о несчастных, и сожаление не позволило мне
  оставаться хладнокровным к их гибели. Я поспешно оделся, взял с собою
  цирюльника, за неимением знакомого лекаря, и на дрожках отправился в
  погоню, чтоб подать помощь, которая, как я полагал, будет им необходима, -
  и не ошибся.
   В самом Парголове я их не нашел, а от мужиков узнал, что они ушли еще
  верст за семь, на какое-то озеро, удить рыбу и избрали для того болотистую
  дорогу, а по проезжей не пошли. Нечего делать, надо было ехать по их
  следам. Вскоре эти следы открылись: то были растерянные фуражки и перчатки,
  как такие вещи, которые, по мнению Алексея Петровича, только мешали в
  прогулках. Наконец нашел: Алексей Петрович сидел на берегу с мутными
  глазами, свесив ноги в воду по самые колена и держал в руках удочку. Он
  дремал и бредил, потому что вся кровь бросилась от ног в голову. Подле
  него, с разинутым ртом, лежал окунь, а далее местами, точно в таком же
  положении, валялись дети, окоченевшие от холода. Сапоги у них до половины
  были наполнены водою, а платье промочено дождем. Цирюльник, похлопотав с
  полчаса, успел привести их в чувство, а я между тем сбегал в ближайшую
  деревню и нанял три чухонские тележки, в которые уложив Алексея Петровича с
  детьми и накрыв рогожами, повез в город в отчаянном положении.
   После этого приключения я не заглядывал к ним целые две недели.
  Наконец в воскресенье, утром, вхожу в переднюю. Там оба зачумленные лакея,
  со всеми зловещими признаками, спорили, как лучше ездить за город и
  наслаждаться воздухом - стоя на запятках или сидя с кучером на козлах.
  "Эге! да здесь опять нездорово! - подумал я, - видно, наши едут". Из залы
  послышался голос Алексея Петровича: он приказал подавать экипажи. Я
  опрометью бросился вон, с намерением возвратиться вечером, проведать, не
  случилось ли с ними чего, то есть не убился ли кто-нибудь, не простудился
  ли, не утонул ли, не ослеп ли и проч. Часу в десятом я пришел и - охнул от
  удивления: они не походили на самих себя. Бледные, тощие лица, растрепанные
  волосы, запекшиеся уста и мутные взоры - вот что поразило меня в них. Иной,
  не зная причины, подумал бы, что они претерпели страшную пытку, и
  действительно, они могли бы, не нарушив приличия, проплясать танец мертвых
  в "Роберте". Марья Александровна лежала на постели и едва дышала; на
  столике подле нее стояло множество баночек и пузырьков со спиртами и
  разными крепительными и успокоивающими медикаментами. В столовой оба
  недужные человека, также бледные и изнуренные, накрывали на стол.
   - Откуда? что с вами? - были мои первые вопросы.
   - Славно погуляли, - отвечал Зуров, едва переводя дыхание. - Вот мы
  вам расскажем.
   - Погодите, успокойтесь прежде: вы сейчас умрете.
   - Эй! давайте скорее кушать! Смерть, есть хочется.
   - Да разве вы ужинать хотите?
   - Нет, обедать.
   - Как обедать! неужели по сю пору не обедали?
   - Нет еще. Сначала некогда было: всё ходили, и даже немножко устали, а
  потом, как захотелось есть, мужики ничего не дали, кроме молока, а мы взяли
  с собой только соленых булок в надежде, что к обеду воротимся, так и не
  ели. Да в еде ли дело! Зато как славно погуляли!
   - Где же вы были? - спросил я.
   - За Средней Рогаткой, пять верст в сторону от большой дороги, есть
  славное место!
   - Ах, что за место! - сказала едва внятным голосом Марья Александровна
  и приняла несколько капель, - какие виды! Жаль очень, что вы с нами не
  поехали. Как иногда бывает игрива и вместе великолепна природа! Расскажи,
  Зинаида, - я не могу.
   - Представьте себе, - начала Зинаида, - преживописный песчаный косогор
  над канавой; на косогоре три сосны да береза - точь-в-точь над могилой
  Наполеона, как справедливо заметил Иван Степаныч; далее видно озеро,
  которое то трепещет от ветра, как кисейное покрывало, то замирает и лежит
  неподвижно, гладкое и блестящее как зеркало; по берегам его со всех сторон
  теснятся маленькие хижинки, как будто желают спрыгнуть в воду, - всё приюты
  незатейливого счастия, труда, довольства, любви и семейных добродетелей!
  Через озеро, с одного крутого берега на другой, с удивительным искусством и
  смелостью, которые сделали бы честь лучшему инженеру, переброшен мост из
  легких жердей, устланный... чем, бишь, mon oncle? {дядюшка - фр.} вы давеча
  сказали, да я забыла.
   - Навозом, моя милая, - отвечал профессор, - вещь самая простая.
   - Да, может быть; только это придает пейзажу особенный, чрезвычайно
  живописный вид и напоминает Швейцарию и Китай. К сожалению, природа и там,
  вдали от толпы, не свободна от нечистого прикосновения людей! Представьте:
  в этом милом озере, на которое, кажется, самый ветерок едва может дышать,
  солдаты моют белье, и мыльная пена растекается по всей поверхности!
   - Стало быть, ваше озеро не больше этой комнаты, - заметил я, - когда
  мыло покрывает всю поверхность.
   - Нет, побольше, - нерешительно отвечал Зуров.
   - Погода нынче прекрасная, - продолжала Зинаида Михайловна, - а там
  она вдвое хороша: зной необыкновенный...
   - Да, славно жарило! - примолвил Алексей Петрович, - у меня даже во
  рту пересохло. Чудо! прелесть! люблю жары! Я дорогой потерял шапку и удил
  всё с открытой головой.
   - Вероятно, из почтения к рыбам, - сказал я.
   - Нет, рыбы не было: всё лягушки попадались. Да что до этого за дело!
  Понимаете ли вы одно бескорыстное наслаждение сидеть и ждать, когда
  зашевелится поплавок? Вы - профан! никогда не поймете этого божественного
  ощущения. Для этого надобно иметь не такую черствую душу, как ваша, и
  чувство понежнее.
   Я просил Зинаиду Михайловну продолжать, и она опять начала:
   - Итак, зной необыкновенный, как под тропиками; место открытое, тени
  нет, спрятаться некуда, - настоящая Аравия! А что за воздух! как в Южной
  Италии! отвсюду веет ароматом, но опять люди нарушают гармонию: там, где
  царствует сладостный запах, где под каждой травкой наслаждается жизнию
  насекомое, где ветерок ласкает каждый цветочек, где пернатые поют согласным
  хором хвалебный гимн Творцу, - и там, как черви, копышатся люди, и туда
  принесли свои мелочные заботы: рабы презренных нужд и расчета, они унизили
  рабством природу. Вообразите, что на этом клочке земного рая они завели...
  какой, бишь, завод, mon oncle? я опять забыла.
   - Салотопенный, - отвечал старик. - Ты забываешь самые обыкновенные
  вещи.
   - Вот это в самом деле неудобно! - простонала бабушка, - я чуть не
  задохлась от дыму, а вонь какая - упаси Создатель!
   - Зачем вы старушку-то берете? - сказал я вполголоса. - Она только что
  оправилась от недавней болезни, да, кроме того, ей бы и не по летам
  разъезжать.
   Старуха услыхала.
   - Что ты это, батюшка, отговариваешь их брать меня? - сердито
  проворчала она,- ведь я живой человек; что мне дома-то делать?
   - Ну а вы, дети, как себя чувствуете после прогулки?
   - У меня голова от жару трещит, а то весело было.
   - И мне бы славно, да целый день всё что-то тошнило.
   - У меня так лицо перетрескалось - нельзя дотронуться.
   - А у меня целый день в животе ворчит, не знаю отчего, - проговорили
  они один за другим.
   - А Вереницын был с вами?
   - Как же! он и поездку-то затеял.
   - Где же он?
   - Его отнесли домой.
   - Как отнесли?
   - Он очень много ходил; у него ноги отнялись.
   - Вот тебе раз! Славно же вы гуляете. Теперь видите ли, - начал я
  проповедовать, - понимаете ли, до чего доводит вас гибельная страсть? Ведь
  это болезнь, неужели вы не замечаете? Смотрите: Марья Александровна едва
  дышит; Зинаида Михайловна теряет прелестный цвет лица и худеет ко вреду
  своего здоровья и красоты; дети почти при смерти; вы сами, Алексей
  Петрович, укоротили свой век по крайней мере на десять лет. Отстаньте! ну,
  право, ей-Богу, отстаньте!
   Он задумчиво смотрел на меня и, казалось мне, раскаивался. Я
  обрадовался. "Вот действует! - думал я, - каково! с пяти слов!"
   - Постойте, - вдруг вскричал он, - слушайте, что я скажу: как скоро
  жена и дети выздоровеют от этой прогулки, мы учреждаем пикник и едем в
  Токсово!
   - Браво! брависсимо! - грянули все. Я махнул рукой, вздохнул и
  располагался выйти, бросив слезный взгляд на Феклу Алексеевну.
   - Вы с нами едете, непременно едете! - сказал мне Алексей Петрович, -
  иначе поссоримся.
   - Поезжайте, - примолвила Зинаида Михайловна, - а то вы, как ваш
  приятель Тяжеленко, от лени растолстеете и будете похожи на кубарь.
   - Что ж за беда! тогда мне не нужно будет ходить, а только
  перекатываться с места на место, что, кажется, легче.
   На другой и следующие дни утром я получал по три записки, которыми
  напоминали мне о пикнике. Зачумленные лакеи попеременно ходили ко мне, и
  между ними и моими людьми завелись даже подозрительные связи, что не на
  шутку встревожило меня, и потому, для потушения зла в начале, я отправился
  сам к Зуровым для переговоров, как и когда ехать. Назначили через неделю и
  на мой вопрос, что привезти, отвечали: "Что хотите".
   Тут мне опять пришло в голову попытаться спасти их. Место отдаленное:
  легко может случиться несчастье, а здоровый только один я: кто станет
  отвечать? Но как предупредить опасность? Броситься к обер-полицеймейстеру,
  рассказать ему откровенно всё и просить команды, которую скрыть в засаде,
  для наблюдения, а потом, в случае беды, вызвать сигналом. Но ввериться
  обер-полицеймейстеру - значит обнаружить зло перед всеми, а этого бы мне не
  хотелось. Пойду, посоветуюсь с Тяжеленкою.
   - Да какого же несчастия ты опасаешься? - спросил он.
   - Например, пожара в деревне, от неосторожности. Ты знаешь, что в поле
  они сами не свои: поставят самовар, закурят сигарку и потом бросят. Боюсь,
  чтоб кто-нибудь из них не утонул, не убился. Да мало ли что может
  случиться?
   - И! не тревожься, этого не будет. Ведь они помнят себя. Ты только
  наблюдай, чтобы они не ходили чересчур, не простудились, а главное - не
  оставались бы долго без пищи: вот что важно!
   - Где ж мне одному усмотреть за всеми! Знаешь ли что, любезный Никон
  Устиныч: ты никогда не был прочь от доброго дела; покинь на один день
  леность и поедем со мной.
   Он сурово взглянул на меня и не сказал ни слова. Это, однако же, не
  смутило меня: я еще раз покусился уговорить и - вообразите! - к вечеру
  успел исторгнуть из него согласие, обещав обеспечить его со стороны
  продовольствия и экипажа.
   В назначенный день, в семь часов утра, мы с ним догнали за заставой
  шарабан, в котором кроме самих Зуровых помещался старый профессор с
  Зинаидой Михайловной, а сзади в коляске ехали дети. Тяжеленко взял любимого
  своего лакомства - ветчины, а я конфект и малаги.
   По дороге мы останавливались по крайней мере раз восемь: то Марье
  Александровне желалось понюхать цветочек, растущий на завалине; то Алексею
  Петровичу казалось, что в большой луже, образовавшейся от дождей, должна
  водиться рыба, и он закидывал удочку; между тем дети во время этих
  остановок беспрестанно что-то ели. Но как всему на свете есть конец, то и
  мы наконец добрались до какого-то села, где оставили экипажи и при них
  человека, а другого взяли с собой. Алексей Петрович тотчас куда-то скрылся
  с двумя старшими детьми; бабушку, по причине слепоты, посадили на траву
  недалеко от села, где остановились; а Тяжеленко, едва сделал шагов двести,
  как упал в изнеможении подле бабушки. Мы, оставя их там, сами пошли и, как
  говорится в сказках, шли, шли, шли, - и не было конца нашей ходьбе; скажу
  только, что мы спускались в пять долин, обогнули семь озер, взбирались на
  три хребта, посидели под семьдесят одним деревом пространного и дремучего
  леса и при всех замечательных местах останавливались.
   - Какая мрачная бездна! - сказала Марья Александровна, заглянув в один
  овраг.
   - Ах! - с глубоким вздохом прибавила Зинаида Михайловна, - верно, она
  не одно живое существо погребла в себе. Посмотрите: там, во мгле, белеются
  кости!
   И точно, на дне валялись остовы разных благородных животных - кошек,
  собак, между которыми бродил Вереницын, страстный охотник заглядывать во
  все овраги, как сказано было выше. В другом месте моя незабвенная Феклуша
  нашла оказию плениться природою.
   - Взойдемте на этот величественный холм, - сказала она, указывая на
  вал вышиною аршина в полтора, - оттуда должен быть прелестный вид.
   Вскарабкались - и нашим взорам представился забор, служивший оградою
  кирпичному заводу.
   - Везде, везде люди! - с досадой сказала Зинаида Михайловна.
   Но тут суждено было случиться маленькому несчастию: Володя сделал
  прыжок и очутился во рву: Марья Александровна в испуге нагнулась и
  подверглась той же участи; Зинаида, со страху и в предупреждение беды,
  обмакнула ножку в канаву по самое колено, что с нею случалось почти в
  каждой прогулке. Я, Вереницын и племянник Зуровых поспешили на помощь и
  вытащили их в прежалком положении: у Володи текла из носу кровь, Марья
  Александровна перепачкалась в грязи, Зинаида Михайловна должна была сесть
  на берегу ручья и переменить чулки, которые каким-то чудом очутились в
  запасе. То-то предусмотрительность! ну приходило ли вам, господа, в голову
  запасаться когда-нибудь в подобном случае лишними... Да что и говорить!
  женское дело!
   Ходьба утомила нас до крайности; я помышлял об отдохновении и пище.
   - Пора бы обедать, - сказал я, - три часа.
   - Нет, мы прежде напьемся чаю, - отвечала Зурова, - а обедать пойдем
  назад.
   У меня зачесался лоб и затылок, когда я вспомнил, что мы отошли от
  села верст восемь. Человек нес маленький самовар, чай и сахар. Я
  обрадовался и этому. Теперь надо было подумать, куда приютиться, и вдруг -
  о счастие! - в полуверсте от нас, на маленькой речке, виднелась мельница.
  Нечего и думать: туда!
   - Нам сама судьба благоприятствует! - сказала Марья Александровна. - С
  каким наслаждением я буду пить чай, прислушиваясь к шуму воды! Воображение
  перенесет меня к водопаду Рейна, на берега Ниагары; ах! если бы побывать
  там, подышать тамошним воздухом!
   - Со временем, - сказал тихонько Вереницын. Я с удивлением посмотрел
  на него, но он замолчал и быстро отвернулся в сторону. Убитые усталостью,
  мы наконец доползли до мельницы. Чухонец, весь в муке, живая вывеска своего
  художества, встретил нас у дверей с колпаком в руке.
   - Пусти, пожалуйста, отдохнуть и напиться чаю: мы тебе заплатим.
   - А хорошо, - сказал он лениво.
   Мы вошли и разместились по лавкам, на которых была в изобилии посеяна
  мука. Напрасно старались мы завести разговор: усталость, а пуще шум
  мельничных колес налагали досадное молчание на наши уста.
   Человек принес самовар, а мы спросили у чухонца чашек. Он пошел и
  через минуту воротился с огромной деревянной чашей. Мы старались объяснить
  ему, что нам нужно, и догадливый финн ударил себя по лбу и принес несколько
  узеньких, продолговатых стаканчиков, какими наши мужички пьют заздравные
  тосты. Всё это начинало смешить меня, а прочих сердить. Дамы боялись
  дотронуться руками до этих фиалов зеленоватого стекла, но делать нечего:
  чашек не взяли, и необходимость, то есть нестерпимая жажда, принуждала
  касаться не только руками, даже... и вспомнить-то нехорошо! - губками.
  Подумаешь, до каких странностей принуждает иногда касаться необходимость!
  Но тут судьба, кажется, сжалилась и не решилась оскорбить нежные дамские
  уста противузаконным прикосновением: Марья Александровна спросила чай;
  Андрей подал китайский ларчик; открыли и - ахнули от изумления, ужаса и
  досады! вообразите: на самом чаю лежала вверх дном открытая жестяная
  табакерка; несчастный Андрей ошибкою положил ее туда и смешал чай с
  табаком! - Секунду длилось молчание; потом вдруг Марья Александровна и
  Зинаида Михайловна, которым очень хотелось чаю, зарыдали; Феклуша
  попыталась было отделить нечистое зелье, но мелкий зеленчак проник до
  глубины ларчика и вместе наших сердец. Только одного Андрея не сразила
  собственная его неловкость; когда мы напали на него с упреками, он с
  большим неудовольствием проговорил:
   - Что мудреного! велика важность - ваш чай! Я сам в убытке - весь
  табак потратил. Со мной и не то бывало: один раз, дорогой с генералом, я
  ошибкою положил сальную свечу в карман парадного мундира; она в тепле
  растаяла и расплылась по всему мундиру. То важнее, да и тогда мне горя
  мало!
   - Нет ли у тебя, по крайней мере, чего-нибудь поесть? - спросил
  Вереницын у чухонца. И простодушный сын природы принес пучок луку, в
  знакомой чаше квасу и с поклоном поставил на стол. Дамы отскочили прочь.
   - Больше ничего нет?
   - Мука есть, - сказал он торжественно. С невыразимой усталостью во
  всем теле пустились мы в обратный путь; в горле и груди жгло будто огнем;
  сверх всего этого, должно было попеременно вести дам. Сколько бы упреков
  имел я право высказать тогда! Но великодушие не было мне чуждо, и я затаил
  желчь на дне души.
   Едва ли крестоносцы с бoльшим восторгом завидели святой град, как мы
  свое пристанище; но радость наша нарушилась особенным приключением:
  приближаясь к селу, мы услышали крик знакомых голосов: "Помогите!
  помогите!" Ускоряем шаги и видим, что бабушка и Тяжеленко, сидя на траве, с
  отчаянием отмахиваются от трех охотничьих собак, которые, прыгая и играя,
  успели уже стащить со старухи головной убор, а с Тяжеленки картуз и
  продолжали с визгом бегать и резвиться около них. В одно время с нами из
  перелеска показались охотники и отогнали собак.
   Когда восстановился порядок, Никон Устинович бросил на меня взор
  немого упрека; на лице его боролись два чувства: праведного негодования и
  раздраженного аппетита.
   - В пять часов обедать! - воскликнул он, - слыханное ли дело!
   - Как мы славно погуляли, monsieur Tiagelenko! - сказала Зинаида
  Михайловна, - как жаль, что вас не было!
   - Вам, конечно, тошно видеть меня на свете, - отвечал он с горькою
  улыбкою, - вы хотели бы, чтобы я от ходьбы пал на месте бездыханен; мало
  того, что я не ел до сих пор!
   - Прямой кубарь! - прошептала насмешница. Профессор торопил идти в
  село. Наконец, со всеми признаками страшной усталости, мы достигли привала.
   - Кушать, кушать поскорее! - раздавалось со всех сторон. Все
  зараженные устремились было обедать на луг, но Тяжеленко загородил им
  дорогу.
   - Вы пойдете на луг не иначе как по моему телу! - сказал он, что было
  физически трудно, а потому накрыли на стол в избе. Марья Александровна
  велела поставить горчицу, уксус и другие приправы.
   - Кто, господа, запасся холодным? - спросила она, - велите подавать. -
  Молчание. - Отчего же никто не говорит?
   - Да, вероятно, оттого, что ни у кого нет, - сказал я.
   - Ну так начнем пастетом. Андрей, подай!
   - Да пастета нет, сударыня: дети дорогой весь изволили скушать.
   Я не спускал глаз с Тяжеленки: лицо его покрылось гробовою бледностью;
  он бросил на меня яростный взор.
   - У вас, Никон Устиныч, кажется, была ветчина? чего же лучше? - сказал
  Вереницын. - Велите подать.
   - Ее собаки съели, которых вы отогнали от нас, - проговорил с
  замешательством Тяжеленко.
   - Как, батюшка! - проворчала старуха, - мне еще задолго до собак
  слышалось, что ты как будто всё жевал что-то.
   - Нет... это так... ваш изюм ел.
   - Ну, нечего толковать много. Подавайте бульон!
   - Бульону не брали, сударыня.
   - Стало быть, нам приходится обедать a la fourchette, {холодными
  блюдами - фр.} - сказал профессор, - горькая доля, господа! Перейдемте
  к жаркому. У кого есть жаркое и какое?
   - У меня никакого. - И у меня. - И у меня, - проговорили один за
  другим девять голосов, принадлежавшие девяти членам пикника. Остальных трех
  лиц, то есть Алексея Петровича с детьми, в наличности не оказалось: никто
  не знал, куда они скрылись, и я уже помышлял об обязанности, которую
  наложил на себя касательно безопасности больных; но беспокойное, острое,
  пронзительное ощущение голода заглушило всякое другое постороннее чувство;
  особенно филантропические помышления. Как скоро увидели, что жаркое на
  перекличку не являлось, все поникли головами на груди, а Никон Устинович с
  глухим стоном заключил свой живот в объятия, как иногда два друга,
  пораженные одним и тем же бедствием, находят в горячих объятиях взаимное
  утешение, - и живот его, как будто по сочувствию, отозвался жалобным
  ворчанием.
   - Что же у кого есть? говорите, господа! - провозгласила дрожащим
  голосом Марья Александровна. - Начните, профессор.
   - У меня венский пирог и малага, - отвечал он.
   Второй голос: - У меня конфекты и малага.
   Третий: -У меня две дыни, два десятка персиков и - малага.
   Четвертый: - У меня creme au chocolat {шоколадный крем - фр.} и - малага.
   Пятый: - У меня сыроп к чаю, миндальное и - малага.
   Бабушка: - У меня изюм.
   И подобного рода яства, каждое в сопровождении малаги, шли до восьми
  голосов.
   - Вот тебе раз! - сказал печально профессор, - ни бутылочки сотерну,
  ни капельки мадеры! Да разве был уговор всем привезти малаги?
   - Нет, это простой случай.
   - Как простой! самый необыкновенный и досадный!
   Наконец девятый голос робко произнес:
   - У меня пармезан и лафит.
   Все взоры быстро обратились в ту сторону, откуда происходил голос: то
  был мелодический, небесный голос моей милой, несравненной Феклуши. О! как
  она величаво прелестна казалась в эту минуту! Я торжествовал, видя, как
  жадная, нелицемерно жадная толпа готова была вознести на пьедестал богиню
  моей души и преклонить пред нею колена. Кровь забушевала во мне, как
  морская волна, воздымаемая ветром до небес; сердце застучало, как проворный
  маятник; я гордо окинул взорами общество и забыл на пять минут о голоде,
  что при тогдашних обстоятельствах было весьма важно. Как ни говорите, а
  минута торжества любимого предмета есть божественная минута! Профессор с
  чувством поцеловал ей руку; Марья Александровна обняла торжествующую
  племянницу три раза с непритворною нежностию; все прочие, облизываясь,
  осыпали ее самыми лестными комплиментами; а Тяжеленко патетически изрек
  следующие достопамятные слова:
   - В первый раз постигаю достоинство женщины и вижу, до чего она может
  возвыситься!
   Но скоро радость превратилась чуть не в плач и рыдание: сыру было
  только два с половиною фунта, и девять жадно отверзшихся ртов печально
  сомкнулись, а в некоторых из них послышался скрежет зубов. Никон Устинович
  с презрением оттолкнул предложенный ему ломоть и впал в летаргическую
  бесчувственность. В самом деле, каково потерять надежду, которую почти
  держали в зубах! Все хранили грустное молчание и угрюмо поедали сласти,
  запивая малагою. К концу этого необыкновенного обеда подоспел измученный
  Алексей Петрович, без шапки и без перчаток, как у него всегда водилось, с
  двумя детьми и тремя ершами.
   - Есть! есть! ради Христа и всех святых, есть! - Но ему оставалась
  одна малага - приторная насмешка случая над обманутым аппетитом, доведенным
  до крайних пределов, за которыми начинаются муки исполинской казни -
  голода.
   Обед заключился крынкой молока. Однако малага произвела обычное
  действие: все развеселились, а Зинаида Михайловна пришла в необыкновенный
  восторг; она, встав из-за стола, начала пощелкивать нежными пальчиками,
  притопывать ножкою и весело напевать вариации на тему: "А я, молодешенька,
  во пиру была".
   - Помилуй! ты на ногах не стоишь, моя милая! - сказал ей дядя.
   - Да и не вижу в том большой надобности! - отвечала она так мило, с
  такой очаровательной улыбкой, с таким упоением в глазах, с каким бы я тогда
  готов был... поцеловать у ней ручку, да не посмел!
   Зуровы предложили было после обеда прогулку; но я, полагая, что пришла
  минута действовать, приступил с посильным красноречием к святому делу.
   - Ни с места! - сказал я, - выслушайте меня! - Тут я, не хвастаясь
  скажу, искусно развернул перед ними картину бедственной страсти со всеми ее
  ужасными последствиями. Они внимательно слушали и по временам
  переглядывались. Я с жаром продолжал убеждать их силою слова, как некогда
  Петр Пустынник, только с тою разницею, что тот уговаривал, а я отговаривал;
  наконец, довел до катастрофы.
   - Вы одержимы ужасным, доселе неслыханным недугом, которому нет
  примера, нет названия ни в веках минувших, ни в настоящее время, ни в
  странах отдаленных, ни пред очами нашими. - Тут в речи у меня прекрасно
  были помещены противное, свидетельства и примеры. - Вы погублены,
  ослеплены, увлечены в пропасть, и виновник вашей гибели еще здесь, еще жив,
  еще разделяет вашу трапезу!! Вот он! - сказал я, указывая на Вереницына.
   Каков оборот, почтенные читатели! Припомните одно подобное место в
  которой-то речи Цицерона против Катилины.
   - Вот он! - повторил я с большею силою. Гляжу, и... что же? все спят
  мертвым сном. Я чуть не лишился чувств. - В город! - воскликнул я громовым
  голосом, так что все вскочили в одно время.
   - За город! - завопил спросонья Алексей Петрович. Я повелительным
  жестом привел всех в движение. Кучера в минуту запрягли экипажи.
   - Как же мы славно погуляли! - сказали оба вдруг, Зуров и Вереницын,
  влезая в шарабан.
   - Какие места! - прибавили Марья Александровна и Зинаида Михайловна, -
  и как мы здесь повеселились! Когда-нибудь в другой раз приедем.
   В десять часов мы поехали из селения, а к трем только что добрались до
  Петербурга. На этот раз все попытки Зуровых останавливаться на дороге,
  "походить по ночной росе", как просились Марья Александровна и Зинаида
  Михайловна, были безуспешны: мы с Тяжеленкой решительно воспротивились и
  действовали сообразно принятому намерению.
   Подъехав к Воскресенскому мосту, передовой экипаж остановился. Я,
  вообразив, что причиною остановки было какое-нибудь загородное желание
  Зуровых, хотел уже напомнить им, что мы в городе, как вдруг увидел или,
  точнее, не увидел моста.
   - Где же он? - спросил я у будочника.
   - Разве не видите, барин, что развели! - отвечал он.
   - А когда наведут?
   - Часов в шесть.
   - Поздравляю вас, mesdames: нам нельзя попасть домой: мост разведен!
   Вдруг все мои больные встрепенулись.
   - Так можно ехать опять за город! - закричали они. - Что теперь дома
  делать! Эй, Парамон! ворочай назад!
   К счастию, зараза не приставала к кучеру, между тем как голод и сон
  давно одолевали его. Он с жалостной миной взглянул на меня.
   - Стой на одном месте! - сказал я. - Он обрадовался и проворно
  соскочил с козел. Вдруг стал накрапывать дождь; надо было искать приюта. У
  Марьи Александровны от холода показались слезы; Зинаида Михайловна и милая
  Фекла едва переводили дыхание и жалостно просили есть и пить, а есть и пить
  было нечего. Профессор и Алексей Петрович, сидя в шарабане, дремали,
  беспрестанно кланяясь друг другу в пояс; а из Тяжеленки исходили по
  временам глухие стоны. Между тем Марья Александровна, разглядывая от скуки
  окружавшие нас домы, вдруг остановила лорнет на одной вывеске, и радость
  заблистала в ее глазах.
   - Ах, какая приятная нечаянность! - сказала она, - здесь есть
  кондитерская! Посмотрите! мы можем там подкрепить себя пищею и отдохнуть.
   - Да, тут пирожного и малаги вдоволь, - отвечал я, взглянув на
  вывеску, которой обрадовалась Зурова, и прочел: - "Здесь приуготовляют
  кушанье и чай".
   - Это не кондитерская, - с радостным трепетом произнесла Зинаида
  Михайловна, - тут есть кушанье и чай.
   - А может быть, и шоколад! - примолвила Марья Александровна.
   - Прекрасно! - воскликнули все. Мужчины обрадовались потому, что
  надеялись найти закусить, а дамы не знали, что заведение под этой
  заманчивой вывеской была харчевня, об которой они не имели никакого
  понятия. - Дождь принялся изливаться обильными струями, и мы поспешили под
  благодетельный кров. Было еще очень рано; в харчевне все спали, а потому
  нам стоило большого труда разбудить хозяев. Наконец дородный плешивый
  мужичок в красной рубашке отпер двери и остановился от изумления, встретив
  посетителей необыкновенного калибра. Он долго был в нерешимости, пускать
  ли, но узнав от нас причину неожиданного посещения, с шумом и низкими
  поклонами растворил обе половинки.
   Не берусь описывать внутренность подобного заведения, потому что для
  этого недостаточно одного беглого взгляда, а до тех <пор> я никогда не
  проникал туда, хотя, с того времени как дамы (и какие дамы: Марья
  Александровна, Зинаида Михайловна!) стали посещать подобные заведения, мне
  и подавно не стыдно бы было признаться в этом. Но, к сожалению, я не лгу.
  Впрочем, всякий, кто любит бродить по петербургским улицам, более или менее
  имеет понятие о харчевнях, потому что они располагаются большею частию в
  нижних этажах, даже подвалах, и не представляют никакой преграды
  любопытному взору. Кому мимоходом не бросались в глаза занавески на окошках
  из розового или голубого коленкора? Если вы взглядывали с улицы прямо в
  дверь, то верно видели в глубине комнаты огромный стол, уставленный
  штофиками, карафинчиками, тарелками с разной закуской, и за этим столом
  бородатого Ганимеда; если в воскресный день смотрели в окно, то верно
  замечали пирующих друзей, лица которых пылали, как освещенные переносным
  газом; а хохот, песни и орган уведомляли вас, что вы недалеко от храма
  утех. "Кто же обычные посетители?" - спросите вы. Недогадливый читатель!
  неужели не случалось вам, по выходе из театра или из того места, где вы
  оставляли сердце до следующего вечера, неужели - говорю - не случалось
  подходить к бирже и заставать только одних лошадей с пустыми санями? И
  когда вы вскрикивали: "Извозчик!" - то, помните ли, вдруг трое или четверо
  выскочат неведомо откуда. Итак, если случалось, что они выскакивали перед
  вами, то это из харчевни. Или - отчего хозяин мелочной лавочки, против
  которой вы живете, часто отлучается, оставляя торговлю в руках мальчика?
  Оттого что по соседству есть харчевня. А отставной офицер с просительным
  письмом, которого никогда никто не читает, получив от вас пособие, куда
  идет? Туда же. По недостатку наблюдений и опытности в этом случае, я не мог
  собрать довольно фактов и изложить их обстоятельнее; впрочем, не должно
  отчаиваться: слухи носятся, что два плодовитые писателя, один московский, а
  другой санктпетербургский, О-в и Б-н, обладающие всеми нужными сведениями
  по этому предмету, который они исследовали практически, давно готовят
  большое сочинение.
   К сожалению, в ранний час, в который мы попали в харчевню, не было
  публики, а потому мы и не могли ознакомиться ни с обычаями этого заведения,
  ни с образом мыслей и склонностями посетителей. Особенно я сокрушаюсь за
  дам: горизонт их наблюдений и без того так тесен; а они тут лишились, может
  быть, единственного случая запастись надолго свежими и разнообразными
  впечатлениями.
   - Пожалуйте-с! пожалуйте-с! сюда, в гостиную! - говорил хозяин, вводя
  нас в грязную низенькую комнату, увешанную портретами, которые имели
  странное достоинство - представлять одно и то же лицо под видом разных
  особ.
   - Боже мой! куда мы попали? - воскликнули дамы и попятились назад, но
  назади замыкала выход фаланга голодных мужчин под предводительством
  Тяжеленки, а потому, волею или неволею, дамы вошли.
   - Чего прикажете-с? Что угодно-с? - продолжал услужливый мужичок. - У
  нас всё есть. Не извольте думать об нашем заведении, что оно, примерно
  молвить, какое-нибудь мужицкое. Извозчиков вовсе мало; гости все хорошие;
  вот, примерно, бывает камердинер из генеральского дома, такой степенный
  кавалер, с часами! а теперь и вас Бог принес. Милости просим вперед! Мы
  таким гостям ради-с.
   Алексей Петрович прервал его:
   - Нам есть и пить хочется.
   - Всё можно-с.
   - Нельзя ли сварить шоколаду? - спросила Марья Александровна.
   - Нет-с; щикаладу не держим.
   - Ну, кофе?
   - Кофий отличнейший; только сливочек негде взять: раненько изволили
  пожаловать; с Охты молочница не бывала.
   - Что же есть?
   - Водка чудеснейшая, всех сортов. Пирожок можно испечь, наивкуснейший,
  с подливочкой аль с вареньицем. Печенка свежая, студень, баранина - всё
  есть-с!
   Как он ни хвастался обилием, но никто из нас не решился дотронуться до
  предлагаемого: только Тяжеленко обласкал окорок черствой ветчины, а прочие
  напились чаю.
   Пробыв часа полтора, мы наконец вырвались из области неудобств,
  беспокойств и подобных приключений, переехав благополучно мост, который
  между тем навели. Я вздохнул свободнее. "Теперь не скоро поедут опять, -
  думал я, - эта поездка и моя речь, вероятно, сильно подействовали на них".
  В том месте, где нам с Тяжеленкой следовало отстать от Зуровых и ехать
  домой, Алексей Петрович велел кучеру остановиться и вылез из шарабана.
   - Я и жена имеем до вас покорнейшую просьбу, - сказал он.
   - К вашим услугам. Что прикажете?
   - Вот извольте видеть: хотя мы и славно погуляли, и весело было, и
  прекрасное место, но чтоб сколько-нибудь дать вам понятие о том, что значит
  настоящая загородная прогулка, мы с женой убедительно просим вас поехать с
  нами в пятницу в Ропшу - единственное место! а в субботу, воскресенье и
  понедельник - в Петергоф, Ораниенбаум и Кронштадт. Всё это придумали мы для
  того, чтобы как можно более придать разнообразия прогулкам. До сих пор вы
  путешествовали с нами по суше: надо познакомиться и с морем.
   - Боже мой! они неизлечимы! - горестно воскликнул я. - Извините,
  Алексей Петрович, мне нельзя исполнить вашего желания: в среду я еду в
  деревню, а завтра приеду с вами проститься.
   - Возможно ли! какое горе! - воскликнула Марья Александровна. - А
  знаете ли что: не провести ли нам завтра, последний день, вместе за
  городом?
   Я бросился в коляску и поскакал домой не оглядываясь.
   Я не лгал: обстоятельства принудили меня надолго оставить Петербург, и
  потому я действительно распрощался с Зуровыми на другой день. Но мысль, что
  они останутся без призрения и погибнут, заставила меня прибегнуть к
  решительной мере: за несколько часов перед отъездом я открыл всё одному
  умному, опытному и сострадательному врачу, просил его познакомиться с ними,
  и ежели найдет средство, то уничтожить или по крайней мере притупить силу
  "лихой болести", а между тем время от времени уведомлять меня об успехах.
  Предоставив таким образом больных его попечениям, я веселее выехал из
  города и благополучно прибыл в деревню.
   _______
  
   Прошло два года, и я еще не получил ни одной строки от доктора. Но к
  концу этого срока, однажды вечером, мне принесли вместе с кучею газет и
  журналов и письмо за черной печатью. Я поспешно вскрыл и... Здесь опять
  глаза мои наполняются слезами, а голова, несмотря на все мои старания
  держать ее прямо, валится на сторону. Не берусь описывать, что случилось,
  потому что не соберу мыслей, не найду слов; а лучше выпишу из рокового
  письма целиком те строки, в которых заключается горестная весть как о
  Зуровых, так и о Тяжеленке: с последним доктор был большой приятель.
  Сначала о Тяжеленке...
   "Это случилось с ним, - пишет доктор, - с пятнадцатого на шестнадцатое
  марта, ночью. Волобоенко в страхе прибежал ко мне с известием, что его
  барину "пришло дурно"; глаза подкатились под лоб, а сам весь посинел. Я
  бросился к нему и действительно нашел Никона Устиновича в отчаянном
  положении; он не мог произнести ни слова, а только глухо стонал; после
  четырех кровопусканий я успел привести его в чувства, но..." Несколько
  пониже: "Другой апоплексический удар, последовавший вскоре за первым, лишил
  его жизни". На другой странице о Зуровых: "Полагая, что письмо их ко мне
  была одна шутка, я, после двухнедельной отлучки за город, отправился к ним,
  но, к величайшему изумлению, нашел все двери в доме на замке. На дворе
  встретился мне старый слуга, Андрей, и на вопрос, где господа, отвечал, что
  уехали в "Чухонию", чем подтвердилось то, что они сами писали ко мне. Желая
  подробнее узнать об этом, я отправился к их родственнику, известному вам
  господину Мебонелдринову. Он повторил то же самое и прибавил, что намерение
  их побывать в Финляндии и потом ехать в Швейцарию было обдумано давно, но
  они искусно умели скрыть его от всех, даже от меня, и что целию их было
  пробраться в Америку, где, по словам их, природа занимательнее, в воздухе
  гораздо больше запаху, горы выше, пыли меньше и пр.".
   Вскоре я сам отправился в Петербург и от того же родственника узнал,
  что они точно уехали в Америку, со всем движимым имуществом, и там
  поселились. Долгое время спустя я случайно свел знакомство с одним
  английским путешественником, который жил в Америке. Он уведомил меня, что
  знал это семейство, а также и страсть их к прогулкам, которая напоследок
  кончилась самым печальным образом. "Однажды, - так заключил англичанин
  рассказ свой, - они, с большим запасом платья, белья и съестных припасов,
  пустились в горы и оттуда более не возвращались".
  
  
  
  
  

Оценка: 8.13*9  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru