# K. Головин. Мои воспоминания. T. I. (до 1881 г.) T. II. (1881- 1894 г.г)

Константин Федорович Головин

K. Головинъ. Мои воспоминанія. T. I. (до 1881 г.) T. II. (1881--1894 г.г). Изданіе т-ва М. О. Вольфъ. Спб. 1910.

Воспоминанія К. Головина не изъ тѣхъ, которыя способны привлечь симпатіи широкой публики, но достойны вниманія, какъ историческій документъ, касающійся высокихъ бюрократическихъ круговъ русскаго вчерашняго дня, да не безъ заходцевъ и въ нынѣшній. Въ этомъ отношеніи г. Головинъ мемуаристъ не только интересный, но и поучительный. За то, едва лишь г. Головинъ выйдетъ за черту богатаго дворянства и высшаго чиновничества, начинаетъ онъ писать такія пошлыя глупости, обнаруживаетъ такое разностороннее невѣжество, что остается только руками развести: и откуда ему сіе? Вотъ, напримѣръ, характеристика г. Головинымъ Салтыкова-Щедрина и творимая о послѣднемъ политическая легенда.

"Самымъ блестящій талантъ нашей лѣвой, Щедринъ-Салтыковъ, лѣвый, быть можетъ, не столько по убѣжденіямъ, сколько по привычкѣ. Желчный темпераментъ едва ли не въ большей степени побуждалъ его къ хронической оппозиціи, чѣмъ вполнѣ продуманная и ярко очерченная программа. Когда человѣкъ, хотя-бы случайно, хотя-бы мимолетно, очутился на пьедесталѣ и ему принялись усердно кадить съ какой-нибудь стороны, ему съ такого пьедестала не совсѣмъ удобно сойти. И Щедринъ съ него не сошелъ до конца жизни. Потухшій его прахъ сопровождала до могилы все та-же не совсѣмъ искренняя (?!) овація, которой онъ былъ окруженъ за вторую половину своей жизни. Стоитъ вчитаться въ одно изъ лучшихъ его произведеній, въ повѣсть "Отецъ и Сынъ", чтобы разглядѣть затаенную струю, уносившую съ собою его настоящія симпатіи. Его смерть имѣла, между прочимъ, одно неожиданное послѣдствіе, въ которомъ выразился весь трагизмъ его положенія: она унесла съ собой и его журналъ, прежній органъ Некрасова, "Отечественныя Записки", тогдашній "Правительственный Вѣстникъ" нашихъ лѣвыхъ. Носились тогда слухи, что большая часть накопленныхъ Некрасовымъ денегъ, были завѣщаны его журналу въ качествѣ агитаціоннаго фонда и что тайныя силы, державшія въ своей зависимости Щедрина, заставляли его обращать свой популярный и богатый журналъ въ главный руководящій нервъ революціи. Это обстоятельство было раскрыто, какъ увѣряли, благодаря несогласіямъ, возникшимъ послѣ смерти Щедрина, наслѣдниками Некрасова и осиротѣвшей редакціей "Отечественныхъ Записокъ". До какой степени все это вѣрно, не знаю. Но во всякомъ случаѣ популярный журналъ умеръ не естественною смертью, какъ скоро имя Щедрина перестало ему служить защитой."

Здѣсь, что ни строчка, то перлъ. Ужъ именно "лыгенда", какъ на смѣхъ писалъ "легенду" Лѣсковъ. Начать съ того, что никакой повѣсти "Отецъ и сынъ" у Салтыкова нѣтъ, а есть Глава въ "Благонамѣренныхъ Рѣчахъ", которая называется "Отецъ и Сынъ". Затѣмъ: не смерть Салтыкова унесла съ собой и его журналъ, т. е. "Отечественныя Записки", а насильственная смерть "Отеческихъ Записокъ" потрясла расшатанное здоровье Салтыкова и приблизила его къ могилѣ. Не надо быть русскимъ литераторомъ и авторомъ безчисленныхъ романовъ, какъ г. Головинъ, достаточно просто быть образованнымъ человѣкомъ и хоть элементарно интересоваться исторіей русской культуры, чтобы помнить столь азбучную хронологію, что Салтыковъ, скончавшійся съ 27 на 28 апрѣля 1889 года, пережилъ "Отечественныя Записки", закрытыя въ 1884 г., на пять лѣтъ. Этого достаточно, чтобы характеризовать достовѣрность сплетенъ, которыми г. Головинъ нашелъ нужнымъ окружить имя великаго русскаго сатирика. Другъ директоровъ департамента государственной полиціи и другихъ властей предержащихъ, г. Головинъ слышалъ отъ нихъ какой-то звонъ, да не знаетъ, гдѣ онъ.

Еще одинъ блистательный примѣръ lapsus'овъ г. Головина.

"Одинъ изъ наиболѣе пламенныхъ радикаловъ, впослѣдствіи повѣшенный -- кажется, это былъ Клеменцъ -- краснорѣчиво доказывалъ, что введеніе представительства было-бы для радикаловъ, т. е. для революціи, самой опасной мѣрой".

Смѣемъ увѣрить г. Головина, что Д. А. Клеменцъ не только никогда не былъ повѣшенъ, но еще весьма недавно завѣдовалъ этнографическимъ отдѣленіемъ Русскаго Музея имени Александра III въ Петербургѣ, а въ настоящее время отдыхаетъ въ отставкѣ гдѣ-то за границею.

Изъ этихъ двухъ примѣровъ достаточно явствуетъ, что довѣряться г. Головину въ литературно-политическихъ показаніяхъ было бы дѣломъ болѣе, чѣмъ рискованнымъ.

Если это такъ, если въ воспоминаніяхъ г. Головина нельзя надѣяться на встрѣчу даже съ первоначальною добросовѣстностью анекдотиста, то -- въ чемъ же скрывается ихъ историческій интересъ?

Въ личности самого автора, который и не подозрѣваетъ, какой типическій "человѣческій документъ" вынесъ онъ въ публику, въ диѳирамбахъ, которые онъ воспѣваетъ участникамъ россійской дворянской реакціи, въ серьезности, съ которою онъ излагаетъ свои и чужіе проекты всевозможныхъ благоустройствъ, но истину щедринскаго пера достойные, въ коллекціяхъ и простодушномъ обнаженіи всевозможной бюрократической сплетни справа.

Впрочемъ, г. Головинъ врядъ ли самъ почитаетъ себя ужъ очень "правымъ",-- по крайней мѣрѣ, въ томъ опозоренномъ смыслѣ, какой установленъ послѣ-революціонными днями и практикою трехъ Государственныхъ думъ. Онъ принадлежитъ или желаетъ принадлежать къ той странной группѣ россійскаго чиновнаго барства, которую когда-то въ насмѣшку звали "лэндъ-лордами". Если бы живъ былъ г. Сипягинъ (не министръ внутреннихъ дѣлъ, а тотъ, котораго въ "Нови" изобразилъ И. С. Тургеневъ), онъ, вѣроятно, писалъ бы и печаталъ бы совершенно такія же воспоминанія какъ г. Головинъ. А г. Сипягинъ, какъ извѣстно, почиталъ себя совершенно европейцемъ и немалымъ прогрессистомъ. И, подобно г. Головину, былъ онъ великій англоманъ, и, подобно г. Головину, терпѣть не могъ общины.

Предметы величайшей ненависти г. Головина: кадеты, графъ Витте, Максимъ Горькій. Кадетовъ г. Головинъ начинаетъ ругать уже лѣтъ за сорокъ до ихъ нарожденія въ Россіи -- по прозорливому, такъ сказать, предчувствію. Витте -- "зловѣщее свѣтило, ошибочно принятое за солнце" -- проклинается на протяженіи всего второго тома и съ довольно подробною мотивировкою. Послѣдняя, при всей своей тенденціозности, иногда любопытна. Мы вернемся къ ней, говоря о брошюрѣ г. Морского, такъ много нашумѣвшей въ послѣднее время. М. Горькаго г. Головинъ угрызаетъ безъ всякой мотивировки -- просто потому: зачѣмъ онъ М. Горькій?

Довольно противною чертою воспоминателя отмѣчается его страстишка разсказывать о живыхъ и дѣйствующихъ людяхъ сплетни, которыя и на мертвыхъ возводить слѣдовало бы подумавши. Примѣрами такого прижизненнаго оплеванія являются въ мемуарахъ г. Головина извѣстный Влад. Ив. Ковалевскій, H. В. Верещагинъ, и многіе, сорвавшіеся съ пути ad astra, общественные дѣятели семидесятыхъ, восьмидесятыхъ и девяностыхъ годовъ прошлаго столѣтія, нынѣ сданные въ тотъ или иной житейскій архивъ. Замѣчательно, что изъ не сорвавшихся, но преуспѣвшихъ дѣятелей, понынѣ вліятельныхъ и роль играющихъ, г. Головинъ не единаго пальцемъ не тронулъ: очевидно, все ангелы во плоти! отборная пшеница, уцѣлѣвшая въ рѣшетѣ по просѣяніи плевеловъ!

Весьма курьезное повѣствуетъ г. Головинъ, какъ онъ, по протекціи Владимира Соловьева, попалъ -- ни сѣло, ни на.чо -- въ "Вѣстникъ Европы", а по смерти Владимира Соловьева былъ оттуда изгнанъ, противъ чего "не помогло даже знакомство съ семьей К. К. Арсеньева". Г. Головинъ великодушно увѣряетъ, что "въ сущности никогда не думалъ отказывать редакціи "Вѣстника" въ полномъ уваженіи". Вѣримъ. Дѣйствительно, дѣло, повидимому, было -- какъ разъ наоборотъ.

Въ началѣ девяностыхъ годовъ г. Головинъ выступилъ съ двумя антисоціалистическими брошюрами, написанными такъ удачно, что цензура запретила ихъ, подумавъ, будто "подъ видомъ мнимой благонамѣренности онѣ проводятъ соціалистическія идеи".-- Презабавный казусъ,-- восклицаетъ г. Головинъ,-- показавшій мнѣ лишній разъ, какъ правительственные органы, въ пылу рвенія, зачастую стрѣляютъ "по собственнымъ войскамъ"! Бываетъ. И что всего обиднѣе для "собственныхъ войскъ правительства": рядомъ съ такимъ горестнымъ проваломъ одного добровольца, вдругъ какой-нибудь другой волонтеръ изъ тѣхъ же "собственныхъ войскъ", вродѣ г. Скворцова, возьметъ да и превыгодно расторгуется запрещенными сочиненіями Льва Толстого, цѣликомъ перепечатанными, съ коротенькимъ перебоемъ ругательныхъ фразъ, подъ видомъ миссіонерской съ нимъ полемики.

Политическая проницательность неожиданнаго соціалиста изъ "собственныхъ войскъ правительства" -- столь тонкаго свойства, что на стр. 75 второго тома онъ заподозрилъ въ соціализмѣ даже... Ивана Аксакова!!! Ни больше, ни меньше.

-- Но, конечно,-- извинительно замѣчаетъ г. Головинъ,-- это были мимолетныя теченія и, доживи онъ до нашихъ дней...

Что было бы? Пророчество зловѣще гаснетъ въ многоточіи, и читатель оставленъ мучиться сомнѣніемъ: то ли Аксаковъ предсѣдательствовалъ бы теперь палатою Михаила Архангела, то ли, "соціализму превозмогшу", поступилъ бы въ страшнѣйшіе эсъ-эры и совершилъ бы, по меньшей мѣрѣ, покушеніе въ Ниццѣ на г. Шаляпина. Конечно, жаль это, когда талантливый человѣкъ умираетъ не опредѣлившимся юношею шестидесяти трехъ лѣтъ! И какъ подумаешь, что "доживи Аксаковъ до нашихъ дней", ему всего было бы подъ девяносто!

Интереснѣйшая часть записокъ г. Головина посвящена его встрѣчамъ по службѣ при министерствѣ государственныхъ имуществъ, а также по дѣятельности въ оффиціозномъ "Эллипсисѣ", т. е. обществѣ вольныхъ экономистовъ (не надо смѣшивать съ Вольно-Экономическимъ обществомъ), основанномъ г. Головинымъ и покойнымъ Ф. А. Левшинымъ, при участіи А С. Ермолова (впослѣдствіи министра земледѣлія), А. И. Куломзина и М. И. Галкина-Врасскаго. Этотъ "по четвергамъ секретнѣйшій союзъ" дѣйствовалъ десять лѣтъ, разрабатывая, главнымъ образомъ, аграрный вопросъ, въ посрамленіе "статистическимъ фантазіямъ мнимыхъ (!) ученыхъ вродѣ профессора Янсона". Занятія "Эллипсиса" были, должно быть, весьма серьезны, разъ даже ученость Янсона не удовлетворяла эллипсоидическихъ экономистовъ и представлялась имъ мнимою. Однако, нѣкоторыя характеристики г. Головина даютъ довольно странныя объ этихъ занятіяхъ представленія. Такъ одному изъ членовъ "Эллипсиса", г. Ермолову, г. Головинъ ставитъ въ дебетъ, что "особенно веселымъ и общительнымъ его назвать было нельзя". Какое отношеніе могли имѣть "веселость и общительность"членовъ къ занятіямъ "Эллипсиса", организованнаго съ цѣлью воевать противъ общины,-- эту тайну г. Головинъ такъ и оставилъ подъ спудомъ.

Благодаря интереснымъ встрѣчамъ въ "Эллипсисѣ", г. Головинъ обмолвился и нѣсколькими значительными страницами.

Вотъ, напримѣръ, картина Петербурга въ апрѣлѣ 1879 года, послѣ покушенія Соловьева:

"Самъ я не могъ уже быть на принесеніи поздравленій въ Зимнемъ дворцѣ. Но, судя по разсказамъ присутствующихъ, эти поздравленія большой сердечностью не отличались. У публики, даже у придворной, видно, притупились нервы. Два дня спустя у Ф. А. Левшина, на засѣданіи "Элипсиса", я встрѣтилъ А. Н. Куломзина, бывшаго тогда товарищемъ министра государственныхъ имуществъ, и спросилъ у него, какъ онъ объясняетъ себѣ поразительное хладнокровіе общества въ виду опасности, грозящей ему самому. Отвѣтъ Куломзина стоитъ записать.

-- Настоящаго антагонизма между нами и революціонерами нѣтъ, вотъ въ чемъ дѣло,-- сказалъ онъ.-- Непрерывная цѣпь связываетъ людей самыхъ благонамѣренныхъ съ заговорщиками....

А. Н. Куломзинъ былъ совершенно правъ. Оппозиціонный духъ чувствовался въ самой правительственной средѣ. Это ярко обнаружилось, между прочимъ, весною 1879 года. Вновь назначенный ген.-губ. Петербурга, герой Балканской кампаніи I. В. Гурко -- распорядился, чтобы передъ воротами всѣхъ домовъ круглыя сутки сторожили дворники. Оригинальный видъ столицы, гдѣ въ продолженіе цѣлой прозрачной весенней ночи у каждаго дома, лежа, караулитъ спящій дворникъ -- носилъ отпечатокъ какой-то безпомощной испуганности. Что-то и комическое, и тревожное было въ этой безполезной предосторожности. И проѣзжавшіе по улицѣ неистощимо смѣялись надъ этимъ неуклюжимъ надзоромъ за спокойствіемъ города, не мѣшавшимъ нисколько побѣдоносному шествію революціи. Ни одного искренняго выраженія сочувствія, даже серьезнаго признака безпокойства -- подмѣтить было нельзя".

Несмотря на то, что въ "Эллипсисѣ" аграрные вопросы рѣшались веселостью и общительностью членовъ, даже и этотъ невинный клубъ тайныхъ совѣтниковъ не выдержалъ угрюмаго гнета 80-хъ годовъ: претерпѣлъ Д. А. Толстого, но распался при И. Н. Дурново.

"На смѣну мрачнаго государственнаго человѣка пришелъ министръ совсѣмъ иного типа,-- веселый, любезный, но въ сущности мало дѣятельный. Онъ вносилъ въ привычки министерства тонъ и пріемы хлѣбосольнаго предводителя, готоваго всѣмъ наобѣщать съ три короба и не сдержать ничего изъ обѣщаннаго. Хвостовъ увѣрялъ, что на первомъ засѣданіи комиссіи, о мѣстной реформѣ, гдѣ предсѣдательстовалъ Иванъ Николаевичъ, онъ выразился приблизительно такъ:

-- Насколько я понялъ взгляды моего предшественника, его главною цѣлью было отдалить, по возможности, судъ отъ населенія...

Для В. К. Плеве, тогда еще товарища министра, это было уже черезчуръ. Онъ возразилъ предсѣдателю:

-- За долгій рядъ лѣтъ, однако, населеніе такъ привыкло къ близости суда....

-- Къ сожалѣнію, къ сожалѣнію!-- будто перебилъ его новый министръ. За достовѣрность разсказа не ручаюсь и можетъ-быть онъ попросту образчикъ государственныхъ взглядовъ Ивана Николаевича, котораго Хвостовъ не долюбливалъ. Тѣмъ не менѣе, почти 6 лѣтъ сряду безконечно длинные бакенбарды Дурново и его безпечно веселый нравъ царили надъ внутренними дѣлами Россіи. И царили они настолько, что посмѣивались надъ Иваномъ Николаевичемъ, правда, исподволь, но оффиціальный міръ его тѣмъ не менѣе побаивался. Любопытнымъ примѣромъ тому послужила внезапная кончина нашего "Эллипсиса". На одномъ его засѣданіи горячо обсуждался вопросъ о земскихъ начальникахъ, вызвавшій у насъ громкіе протесты. Но ровно черезъ недѣлю, на слѣдующее засѣданіе нѣкоторые изъ сочленовъ не явились вовсе, и какъ разъ изъ числа тѣхъ, которые наиболѣе высоко поднялись въ чиновной іерархіи. Это засѣданіе оказалось послѣднимъ. М. Н. Галкинъ больше "Эллипсиса" не созывалъ".

Если сравнить тургеневскаго Сипягина съ нынѣшними "зубрами", невольно приходится признать, что "и злая тварь мила предъ тварью злѣйшей". Сипягины все же чему-то когда-то учились, желали быть не хуже, чѣмъ "gentry" въ Великобританіи, и потому, хоть и съ большимъ насиліемъ надъ своею татарской эпидермою, должны были усвоить довольно значительное количество европейскихъ внѣшнихъ формъ и идей, которыя нынѣ прозвучали бы величайшею ересью на правыхъ скамьяхъ 3-й Государственной Думы. Сѣмя будущихъ "зубровъ" намѣчено въ "Нови" въ истерической фигурѣ продувпѣйшаго и охранительнѣйшаго боярина Коломійцева. Послѣдній иногда раздражалъ благовоспитаннѣйшаго г. Сипягина патріотически-дворянскою суетнею своею едва ли не столько же, сколько клоунскій патріотизмъ думской правой дѣйствуетъ иногда на административно-патріотическіе нервы П. А. Столыпина, а, вѣроятно, и г. Головина. Сипягины были бездушны, но не глупы, и если не жалѣли страны и народа, то хоть шкурный-то свой вопросъ были способны разсмотрѣть загодя, издали, и выгоды свои умѣли взвѣсить и разсчитать на "сохраненіе невинности и пріобрѣтеніе капитала".

Любопытны въ этомъ смыслѣ у г. Головина страницы, которыя онъ посвящаетъ зловѣщимъ опытамъ русификаціи инородческихъ окраинъ:

"Помню, разъ я спросилъ у одного изъ самыхъ убѣжденныхъ руссификаторовъ, у Н. А. Мясоѣдова, пробывшаго въ Ригѣ 8 лѣтъ въ качествѣ прокурора соединенныхъ палатъ гражданскаго и уголовнаго суда.

-- Ну, скажите, если бы 8 лѣтъ назадъ нѣмецкія войска вторглись въ Остзейскія губерніи, какъ были бы они встрѣчены населеніемъ?

-- Какъ несомнѣнные враги,-- рѣшительно отвѣтилъ Мясоѣдовъ.-- А теперь было бы то же?

-- Теперь Рига и Митава были бы иллюминованы, столь же рѣшительно провозгласилъ Мясоѣдовъ.

-- "Чудесный результатъ! воскликнулъ я,-- и нетребующій комментаріевъ".

Подобные показательные эпизоды можно подобрать изъ книги г. Головина и для польскаго, и для финляндскаго вопроса. Нельзя не сознаться, что въ мемуарахъ столь строго консервативнаго государственника, почти фанатика крутой власти, откровенная правда этихъ простыхъ и наивныхъ фактовъ гораздо выразительнѣе, чѣмъ могутъ быть страницы самой пылкой и краснорѣчивой фразеологіи въ защиту "самоопредѣленія народностей".

Головинъ превосходно выразилъ особою своею, поскольку отразилась она въ политическихъ разсужденіяхъ его воспоминаній, два основныхъ начала нашихъ бюрократическихъ "сферъ": величайшее теоретическое самодовольство предъ отвлеченнымъ формальнымъ рѣшеніемъ вопроса какой угодно государственной важности,-- и совершенное, хуже, чѣмъ комическое, безсиліе предъ самымъ легкимъ вопросомъ государственной практики, требующимъ здравой мысли, житейскаго опыта и любви къ человѣку. Онъ разсказываетъ очень смѣшные анекдоты о разныхъ бумажныхъ администраторахъ, но самъ онъ -- по истинѣ, чудовище бумажности! Трудно найти что-либо болѣе юмористическое, какъ изображеніе поѣздки, предпринятой г. Головинымъ, какъ членомъ странствующей валуевской комиссіи изъ 18 лицъ, "для изслѣдованія общины на мѣстахъ", съ цѣлью окончательнаго ея разноса и посрамленія.

"Намъ была дана пространная инструкція съ совѣтомъ въ каждой губерніи избрать себѣ типичный уѣздъ и въ этомъ уѣздѣ типичную волость. Какъ знатокъ человѣческаго сердца, графъ Валуевъ не хотѣлъ насъ обременять и догадывался, что наши изслѣдованія произойдутъ, главнымъ образомъ, въ районѣ нашего лѣтняго мѣстопребыванія. Онъ предпочиталъ заранѣе съ этимъ помириться, чѣмъ задавать отъѣзжавшимъ трудно выполнимыя программы. На мою долю выпали губерніи Тверская, Тульская и Орловская, впрочемъ, намѣченныя мною самимъ, и, снабженный благословеніемъ начальства, я пустился въ путь".

Словомъ, людей отправили на дачу, куда кому нравилось. Какими судьбами удивительные изслѣдователи могли попасть на типическія волости типическихъ уѣздовъ этого "знатокъ человѣческаго сердца" въ инструкціяхъ, конечно, указать не могъ. Г. Головинъ избралъ благую часть: давай ѣздить по губернаторамъ! Эти сановники, какъ извѣстно, у насъ, вообще, профессора, а ужъ на счетъ общины, въ особенности, собаку съѣли. Не ошибся въ разсчетѣ г. Головинъ." Къ 1-му іюля я вернулся въ свое родное гнѣздо и всячески себя торопилъ, чтобы къ концу мѣсяца прихватить (!) и Тверскую губернію, и написать свои три (!) доклада. 1-го августа, если не ошибаюсь, вся работа была представлена министру".

Верстъ сто тысячъ отмахалъ

И нигдѣ не отдыхалъ...

Такъ, по самодовольному признанію участника и иниціатора, была исполнена правительственная работа, имѣвшая цѣлью -- бороться съ "такъ называемой экономической литературой, умѣло игравшей цифрами и сочинившей ученіе о крестьянскомъ малоземелья, подмигивая на крупную собственность, какъ на причину этого малоземелья".


"Современникъ", кн. III, 1911