Голодный Михаил Семенович
Стихотворения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Баллада о дезертире Осоке Кудель и командире Тернике
    В рейхстаге
    Возвращение
    Волки
    Время-пряха тянет нитку
    Детство
    Долго дорогая
    Люби до смерти. Мне в любви
    Любовь - война
    Мир поющий
    Мой стих
    Не выйдет это, господа!
    Осенняя степь
    Партизан Железняк
    Песня о Щорсе
    Поэтам-формалистам
    Поэтическая лихорадка
    Призыв
    С каждым днём
    Сентиментальный монолог
    "Помню вечер я..."
    У Днепра
    Прощание
    "Сквозь туман и холод зимний..."
    Гроза
    Облака
    Никогда, никогда
    Поэту юродивых
    Единство
    Рифма
    Молчащему

Стихи Михаила Голодного

   Баллада о дезертире Осоке Кудель и командире Тернике
   В рейхстаге
   Возвращение
   Волки
   Время-пряха тянет нитку
   Детство
   Долго дорогая
   Люби до смерти. Мне в любви
   Любовь - война
   Мир поющий
   Мой стих
   Не выйдет это, господа!
   Осенняя степь
   Партизан Железняк
   Песня о Щорсе
   Поэтам-формалистам
   Поэтическая лихорадка
   Призыв
   С каждым днём
   Сентиментальный монолог
   

Баллада о дезертире Осоке Кудель и командире Тернике

Николаю Островскому

             Смушковая шапка,
             Серая шинель.
             По полю гуляет
             Снежная метель.
   
             А в тепле за чаем
             Два дружка сидят.
             Рыж один, как пламя,
             А другой щербат.
   
             Говорит щербатый:
             "Мне начхать на мир.
             Я Кудель Осока,
             Вольный дезертир.
   
             У меня в деревне
             Мельница и дом.
             Брат мой при хозяйстве.
             Хорошо живём.
   
             Ну, а ты, товарищ?
             Кто ты есть такой?
             Почему качаешь
             Рыжею башкой?.."
   
             Отвечает рыжий:
             "Не чихай на мир.
             Я товарищ Терник,
             Красный командир.
   
             У тебя в деревне
             Мой отряд стоит.
             За рекой у белых
             Брат в петле висит.
   
             Не растопишь бани,
             Не поспишь с женой,
             Скоро в снег уткнёшься
             Мёртвой головой.
   
             Ну, вставай, Осока,
             Выходи на двор!
             Кровью я отмою
             Чёрный твой позор..."
   
             По полю гуляет
             Снежная метель.
             Смушковая шапка,
             Серая шинель...
   
             1932
   

В рейхстаге

             Брожу среди руин рейхстага.
             Под щебнем в мусоре бумага,
             С гербом империи у края,
             Бесшумно тлеет, догорая.
   
             А туча над просветом крыши
             Бросает злую тень на ниши,
             Куда укрылись от потомка
             Четыре короля-обломка,
             Все безголовые (по моде).
             Как чучело на огороде!
   
             Стоит среди безвестных статуй
             За Карлом Первым Оттон Пятый,
             А рядом -- Фридрих Барбаросса,
             С лицом расколотым, без носа;
   
             И тупо каменные очи
             Уставились из вечной ночи
             На незнакомого поэта,
             Пришедшего с другого света.
   
             Я говорю: "Ну что, вояка?"
             Но статуя молчит, однако.
             Читаю надписи на стенах
             О днях, для памяти священных:
             "Дошёл с боями из Ростова
             Иван Игнатьевич Подкова!"
             "В Берлине мы, ура, ребята!
             Рука Потапкина Игната".
   
             А дождик -- странный гость в рейхстаге --
             Стучит по щебню, по бумаге,
             По мрамору, по ржавой жести,
             И звук -- как шёпот дальней вести,
             Как матери-природы слово
             О безвозвратности былого.
   
             Брожу среди колонн тяжёлых,
             Дверей разбитых, статуй голых...
             Где вход, где выход -- неизвестно.
             Пролом в стене выводит честно
             Меня на улицы Берлина.
   
             Туманно, сыро и пустынно.
             Ни голоса людей, ни света,
             Как мёртвый глаз луна-планета
             Скользит в тумане надо мною,
             Всё одевая пеленою.
   
             Плывёт осенних туч ватага
             Над зданьем бывшего рейхстага.
   
             1946
   

Мир поющий

             Мир поющий, полный звонов
             И огней,
             Я люблю тебя, зелёный,
             Всё нежней.
   
             Твой простор голубоватый --
             Сторож гор --
             Мне остался верным братом
             До сих пор.
   
             Не пахал твоих полей я,
             Не косил,
             Но в бою с врагом посеял
             Ряд могил,
   
             Чтобы кровь узнавший колос
             Выше рос,
             Чтобы пел весёлый голос
             Звонче кос.
   
             Вышина твоя живая
             В тишине
             Всё расскажет, остывая,
             Обо мне, --
   
             Как я шёл со смертью рядом
             По полям,
             Как мешали радость с ядом
             Пополам,
   
             Как любил тебя, зелёный,
             Всё нежней,
             Мир поющий, полный звонов
             И огней!..
   
             1924
   

Мой стих

             Всегда во мне живёт мой стих.
             Пою ли я, иль не пою, --
             Средь сотен голосов чужих
             Его я голос узнаю.
   
             Я бурею гражданских дел
             Его венчал, сзывая в бой,
             Чтоб он будил, чтоб он гремел
             То лёгкой флейтой, то трубой.
   
             Чтоб мог я с ним в одно сливать,
             Что ненавижу, что люблю.
             Он будет для меня звучать,
             Как я хочу, как я велю!
   
             Я с ним брожу вдоль старых стен
             И жадно вглядываюсь в тьму,
             Он слышит запах перемен,
             Пока не слышных никому.
   
             Пространств высоких смутный гуд,
             Движенья вихрь и блеск огня,
             Отображаясь, в нём пройдут
             Через меня и от меня.
   
             И в час, когда весенний гром
             К победе призовёт живых,
             Паду я на землю бойцом
             И рядом -- мой последний стих.
   
             1925
   

Не выйдет это, господа!

             Давно ль мы грозною стеною
             Шли в бой за мир и честь труда?
             Опять пугают нас войною...
             О чём шумите, господа?
   
             Не вы ли русскую отвагу
             Расхваливали в дни, когда
             Кровь окропляла путь к рейхстагу?..
             Долой цилиндры, господа!
   
             От слов хвалебных что осталось?
             От них ни звука, ни следа.
             Играет бомбой мистер Даллес...
             С огнём играет, господа!
   
             Мы этим шуткам знаем цену.
             От этих шуток иногда
             Бывало тяжко джентльмену...
             "Какому?" -- "Многим, господа!"
   
             Не с тех времён ли спорим с вами
             И повторяем громко: "Да,
             В своей стране мы правим сами,
             Себе мы сами господа!
   
             Претит нам ярмарка свободы,
             Где продаются без стыда
             Любовь, и песни, и народы,
             И ваша совесть, господа!"
   
             И оттого кричу открыто:
             "Кровь павших в битве -- не вода!
             Ничто народом не забыто:
             Поосторожней, господа!
   
             Он видит правду в дружбе с нами,
             Ей не изменит никогда,
             Он вам не даст играть словами...
             Не проиграйте, господа!
   
             А мы не слово -- дело ценим.
             И воля, словно сталь, тверда...
             Нас не поставишь на колени,
             Не выйдет это, господа!"
   
             1947
   

Осенняя степь

             В осенний тусклый свет рядится
             Дождливой осени рассвет.
             Стоит-летит на месте птица,
             Как будто ей пять тысяч лет.
   
             Идёшь, идёшь, и всё знакомо:
             Дорога, насыпи, овраг.
             И двести километров к дому
             Пройти без отдыха -- пустяк!
   
             Но вот в тумане холм покатый
             И за оврагом перевал.
             И кажется, здесь был когда-то,
             И кажется, что не бывал.
   
             Как древний ящер, дачный поезд
             Ползёт от насыпи в Херсон.
             И, рыжим дымом в небе кроясь,
             Походит на забытый сон.
   
             Какой? -- Не вспомнишь, не опишешь,
             Он тенью в памяти мелькнёт,
             И долго голос детства слышишь,
             Пока он в сердце не замрёт.
   
             1940
   

Партизан Железняк

             В степи под Херсоном высокие травы,
             В степи под Херсоном курган.
             Лежит под курганом,
             Заросшим бурьяном,
             Матрос Железняк -- партизан.
   
             Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону;
             В засаду попался отряд.
             Налево -- застава,
             Махновцы -- направо,
             И десять осталось гранат.
   
             "Ребята, -- сказал, обращаясь к отряду,
             Матрос-партизан Железняк, --
             Херсон перед нами,
             Пробьёмся штыками,
             И десять гранат -- не пустяк!"
   
             Сказали ребята: "Пробьёмся штыками,
             И десять гранат -- не пустяк!"
             Штыком и гранатой
             Пробились ребята...
             Остался в степи Железняк.
   
             Весёлые песни поёт Украина,
             Счастливая юность цветёт.
             Подсолнух высокий,
             И в небе далёкий
             Над степью кружит самолёт.
   
             В степи под Херсоном -- высокие травы,
             В степи под Херсоном -- курган.
             Лежит под курганом,
             Заросшим бурьяном,
             Матрос Железняк -- партизан.
   
             1935
   

Поэтам-формалистам

             Я мог бы тоже рифмой ловкой
             На вздохи снова отвечать,
             Я б тоже мог инструментовкой,
             Как музыка сама, звучать.
   
             Я б мог, как многие иные,
             Всю славу взявшие уже,
             Заставить строфы неживые
             Мычать на "мэ", жужжать на "жэ".
   
             Но миллионы ждут иного, --
             И яростно, день ото дня,
             Кую для них стальное слово
             У ненасытного огня.
   
             И вижу -- с толпами, живая,
             Родится песня без прикрас,
             И сотни тысяч, распевая,
             Идут с улыбкой мимо вас, --
   
             За то, что вы, меняя кожу,
             В душе не расставались с ней,
             За то, что рифма вам дороже
             Всемирной родины моей.
   
             1936
   

Поэтическая лихорадка

             Три дня, как мой голос вернулся ко мне, --
             За песнею -- песня другая...
             "Что с вами?.. Вы бродите точно во сне!"
             Не слышу. Не вижу. Не знаю.
   
             Москва зеленеет. И парит три дня.
             Присяду. Вон столик свободный,
             Но нет, не ослышался -- кличут меня.
             Вот снова: "Голодный! Голодный!"
   
             Как стёкла цветные висят небеса.
             Кто мог их так низко повесить?
             И душно. Должно быть, четыре часа...
             А может быть, семь или десять?..