Гофмансталь Гуго
Сказка 672 ночи

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

[]
[]

Гуго фон Гофмансталь.

Сказка 672 ночи

I.

   Прекрасный купеческий сын, у которого не было ни отца, ни матери -- вскоре после того, как ему исполнилось двадцать пять лет, пресытился всякого рода общественной и светской жизнью. Он запер большинство своих апартаментов и распустил всех своих слуг, за исключением четырех, преданностью которых он особенно дорожил. Его ничто уже не радовало. Он не представлял себе женщины, красота которой могла бы покорить его настолько, чтобы он захотел видеть ее всегда около себя. Он все больше и больше вживался в свое абсолютное одиночество, что, по-видимому, всего более соответствовало его характеру. Он, далеко, не чуждался людей. Наоборот, он весьма охотно бродил по многолюдным улицам и общественным садам и разглядывал лица прохожих. Он не оставил также своей привычки ухаживать за своим телом, за красотой ногтей своих и убранством своего дома. Великолепие ковров, тканей и шелка, точенных и расписных стен, подсвечников и канделябров из дорогого металла, хрустальной и фарфоровой посуды приобрело для него такое значение, какого он себе никогда до того не представлял. Постепенно он понял, в каком дивном сочетании существуют все краски и формы.
   В поглощающих друг друга орнаментах, он увидел фантастические образы мировых чудес. Он понял формы цветов и животных и преобразование цветка в животное; дельфинов, львов и тюльпаны, жемчуг и канкус. Он понял борьбу тяжести колонн и сопротивление твердой почвы, -- стремление воды вверх и обратно вниз. Он понял счастье движение и величие покоя, танцы и неподвижность. Он понял цвета растений, шкур диких животных и лиц народов, цвет слоновой кости, цвет бурно-клокочущего и, спокойно сверкающего моря. Он постиг луну и звезды, мистический шар, мистические круги и, приросшие к ним, крылья ангелов. Он долгое время был опьянен этой величавой, глубокой красотой, принадлежащей ему. Под впечатлением этого, дни его протекали в красоте и были полны смысла. Все окружающее его перестало быть" для него чем то мертвым и низменным, а стало, наоборот дивным наследием, божественным созданьем рода человеческого.
   И, все-таки, он чувствовал ничтожность всех этих предметов также, как и красоту их. Мысль о смерти никогда не покидала его. Часто она являлась к нему под шум и смех разнообразного общества, часто ночью, часто за едой.
   Но так, как он был совершенно здоров, то эта мысль не была ужасной. Скорее, наоборот, -- в ней было нечто возвышенное и умилительное. Особенно резко она выступала в его сознании в те моменты, когда он вдохновлялся думами обо всем прекрасном, воспоминаниями своей молодости или сосредоточием своего одиночества. Его душа часто наполнялась гордостью в те моменты, когда он в зеркале, в творчестве поэтов, в своем собственном богатстве, в своем уме улавливал черты прекрасного. Никакие жестокие афоризмы не омрачали души его.
   Он говорил себе:
   -- Твои ноги ведут тебя туда, где ты хочешь умереть. --
   Он казался самому себе прекрасным королем, сбившимся с пути в лесу на охоте, среди чуждых деревьев, предоставленным неведомой судьбе.
   Он говорил себе:
   -- Когда дом готов, является смерть. -- И видел ее, медленно подымающуюся по разрисованному полу палаццо между двумя львами -- смерть со скрытой тайной во взоре.
   Он хотел жить абсолютно одиноким, но четверо слуг окружали его, словно собаки и, хотя он почти не обращался к ним, он чувствовал, все-таки, что они непрерывно только тем и заняты, чтобы угодить ему. И он в свою очередь стал временами думать о них.
   Экономка была старая женщина; умершая дочь ее была мамкой купеческого сына; -- все другие дети ее также умерли. Она была всегда молчалива. Величие старости исходило из бледного лица ее и бледных рук. Он любил ее потому, что она прожила всю свою жизнь в этом доме и потому, что с ней вместе, словно двигались воспоминание его детства, голосъгего матери, которую он глубоко любил
   Она с его позволения взяла в дом свою дальнюю родственницу, которой едва минуло пятнадцать лет. Девушка была очень замкнута, сурова по отношению к себе самой и ее было трудно разгадать.
   Однажды, -- она, движимая каким-то смутным побуждением ее мрачной души, выбросилась из окна во двор. По счастливой случайности, она упала на мягкую панель и отделалась изломом одного ребра, которым она попала на камень. Когда ее уложили в постель, купеческий сын послал к ней своего врача. Вечером он сам заглянул к ней, чтобы узнать о ее здоровьи. Глаза ее были закрыты и он в первый раз долго и внимательно разглядывал ее. Он был поражен редким сосредоточенным благородством лица ее. Только губы ее были слишком тонки и в иих сквозило нечто некрасивое и страшное. Она вдруг открыла глаза, быстро и злобно взглянула на него и зло, закусив губы, преодолевая боль, повернулась спиной к стене, таким образом, что ей пришлось лечь на больной бок. В ту же секунду мертвенно-бледное лицо ее сделалось зеленоватым. Она лишилась чувств и, словно, мертвая упала в своем прежнем положении.
   После ее выздоровления купеческий сын долгое время не заговаривал с ней при встречах. Он несколько раз спрашивал старую экономку -- не чувствует ли себя молодая девушка тяжело в его доме и получал всегда отрицательный ответ. Единственного слугу, которого он решил оставить в своем доме, он узнал однажды у персидского посла за ужином. Тот прислуживал там. В нем было столько вежливости и предупредительности и в то же время, он обнаруживал такое сознанье собственного достоинства и уверенности в себе, что купеческий сын с большей охотой присматривался к нему, чем ко всем окружавшим его. Его, поэтому особенно порадовало, когда этот же слуга через четыре месяца, встретившись с ним на улице -- с той же почтительной серьезностью, как и в тот вечер и без тени навязчивости поклонился ему и предложил свои услуги. Купеческий сын сразу узнал его по его худому, тонкому лицу и выдержанной воспитанности. Он тотчас же взял его к себе в услужение, отпустил двух своих прежних слуг и с тех пор пользовался за столом и вообще, исключительно, услугами этого серьезного, скромного человека. Последний почти никогда не оставлял дома, несмотря на то, что ему предоставлялось право делать это каждый вечер. Он вымазал поразительную преданность к своему господину, каждое желанье которого он предугадывал и все симпатии и антипатии которого, он молча переносил. Господин в свою очередь все больше и бльше привязывался к нему.
   Хотя он и пользовался исключительно услугами этого слуги, но овощи и печенье приносила всегда молодая горничная -- двумя или тремя годами старше той девушки.
   Видя, последнюю издалека или при свете факелов, ее можно было назвать скорее некрасивой, так как тогда терялось благородство отдельных черт. Но так, как он видел ее ежедневно вблизи, он не мог не заметить необыкновенной красоты ее ресниц и губ. Медленные,сосредоточенные движение ее красивого тела красноречиво говорили ему о дивном, замкнутом душевном мире ее.
   Когда летняя жара в городе становилась особенно невиносимой и вдоль домов распространялся накаленный жаркий воздух, -- когда в душные лунные ночи, ветер гнал белые столбы пыли по пустынным улицам, купеческий сын отправлялся со своими четырьмя слугами на свою виллу, которая имелась у него в горах, в узкой, окруженной горами долине.
   Там было много подобных вилл богатых людей. С обеих сторон стекали водопады в пропасти и образовывали прохладу. Луна почти всегда пряталась за горами, но громадные, белые облака вставали из-за темных громад, величаво плыли по темному небу и скрывались за горами, расположенными на противоположоой стороне. Здесь жил своей обычной жизнью купеческий сын в доме, деревянные стены которого впитывали в себя прохладу окружающих садов и свежесть водопадов. В послеобеденные часы, он сидел обыкновенно вплоть до захода солнца в свем саду и читал книгу, в которой описывались войны великого короля прошедшего века. В те моменты, когда он упивался необыкновенными приключениями героевъ -- ему приходилось вдруг вздрагивать, так как он чувствовал, не подымая головы, что на него обращены взоры слуг его. Он чувствовал, что они, не произнося ни слова, смотрели на него, каждый из другой комнаты. Он слишком хорошо знал их. Он чувствовал их жизнь гораздо сильнее и острее, чем свою собственную. По отношению к себе, он чувствовал временами нечто вроде сожаление или удивление, -- по отношению к ним же, он чувствовал странную боль. Он чувствовал с поразительной ясностью, как обе старухи приближаются к смерти, с каждым часом, с каждым едва заметным, неуловимым изменением их лиц, каждой черточки их, которые были ему слишком хорошо знакомы. А две девушки вживались в однообразную, ровную, безпросветную жизнь. Ужас их жизни запечатлелся во всем существе его, подобно страху и смертельному отчаянью человека, пробудившемуся от тяжелого кошмарного сна, которого он не может припомнить. Чтобы не поддаваться обману сознанья этого ужаса, он ходит иногда взад и вперед по аллее сада. Но он чувствовал на себе их взгляды и не мог думать ни о чем другом. Не подымая головы, он знал, что старуха сидит теперь у ее окна, подперев свою голову безкровыми желтыми руками. Он чувствовал призрачно-застывшую маску лица ее с беспомощными, чужими глазами, боровшимися со смертью. Не подымая головы, он чувствовал, как слуга его, прячась за шкаф, в нескольких шагах от окна, ждет его возвращение. Уединяясь в самые отдаленные уголки сада, он нервно ломал податливые, тонкие хворостинки и не мог отделаться от сознанья, что ^Ц на него устремлены глаза двух девушек. Старшая чудилась ему неподвижной и печальной, с неопределенными мучительными желаньями во взоре,-- младшая же то безразличной, то вдруг лукаво-сосредоточенной. И это его удручало. У него всегда было такое ощущение, что глядя на него, они видят нетолько его, шагающего с поникшей головой или, наклонившегося у роз, -- а видят всю его жизнь, его глубокую сущность, загадочность его души.
   Невыносимая боль и смертельный ужас проникали все существо его от сознания неизбежности жизни. Гораздо ужаснее того, что они непрерывно наблюдали за ним было то, что они заставляли его думать о самом себе. Он не мог приходить ни к каким заключениям и это его утомляло. Сад был слишком невелик, чтобы он мог спрятаться от них. Когда же он приближался к ним, ужас его окончательно проходил и он почти забывал все то, что было перед тем. Тогда он переставал, испытующе наблюдать за ними, а спокойно смотрел за их движениями и ему казалось, что он начинает жить их жизнью.
   Младшая девушка встречала его временами на лестнице или в передней. Трое остальных бывали всегда вместе с ним в комнате. Однажды, он увидел отраженье старшей девушки в слегка наклоненном зеркале. Она проходила соседнюю, высокую комнату. В зеркале же ему показалось, что она выходит откуда-то из глубины. Она шла медленно и упорно, но высоко подняв голову. В каждой руке, она несла тяжелую, темно-бронзовую фигуру. Казалось, что она напрягается не от тяжести фигур, а от красоты ее тела, с дорогим украшением живого, густого золота, -- спадающих на затылок тяжелых кос, -- словно королева на поле битвы.
   Он был очарован ее величавой красотой, но тут же чувствовал, что он не будет испытывать никакой радости если будет держать ее в своих объятиях. Он сознавал, что красота его служанки рождала в нем стремление, а не желание. Поэтому, он отвел свой взор от нее, оставил комнату, вышел на двор и, охваченный трепетным беспокойством, бродил в тени между домами и деревьями. Он направился к берегу реки, где жили садовники и продавцы цветов и долго искал там цветы. Он, собственно знал, что ему не найти цветов, которые своей формой и запахом на одну минуту, хотя бы, навеяли бы ему то спокойствие, и манящую притягательность, какую заключала в себе красота его служанки, которая волновала и беспокоила его.
   В то время, как он лихорадочными глазами, вглядывался в вспотевшие стекла оранжерей или наклонялся над грядками на открытом воздухе, в мозгу его непроизвольно, -- да даже, мучительно и помимо его воли, повторялись давно забытые им стихи любимого поэта.

II.

   В это время случилось так, что он получил письмо, приведшее его в беспокойство. Письмо было без подписи. В нем неясно указывалось на то, что нынешний слуга купеческого сына совершил в доме персидского посланника, у которого он служил до того, какое то тяжкое преступление. Неизвестный автор этого письма, по-видимому, питал особенную ненависть к слуге, угрожал ему. По отношению к купеческому сыну, он выражался также неделикатно, и, опять таки, прибегая, к угрозам.
   Было не ясно,-- о каком преступлении шла речь и какую цель вообще преследовал автор письма, который не назвал себя и не выставил никаких требований. Он прочитал это письмо несколько раз и чувствовал, что, если ему придется лишится своего слуги по такому неприятному поводу, он будет очень огорчен. Чем больше он думал, тем сильнее он волновался и тем невозможнее казалась ему потеря хотя бы одного из своих слуг, с которыми он в силу привычки и других тайных сил окончательно сросся.
   Он шагал взад и вперед по комнате. Злоба и раздражение настолько душили его, что он снял свою тужурку и кушак и топтал их о земь. У него было такое чувство, словно кто то оскорбил и осквернил его душу, словно его заставляли бежать от самого себя и отречься от всего, что было дорого ему. Он сочувствовал самому себе и чувствовал себя, как всегда, в такие мометы, ребенком. Он видел уже, как вырвали из его дома его четырех слуг и ему казалось, что вместе с ними вырвали бузшумно его душу, все его до боли сладкие воспоминанья, все его полусознаваемые ожиданья, все то, что не поддается определению. Ему казалось, что все это вырвано для того, чтобы быть выброшено где-нибудь, как куча ненужного хлама и мусора. Он теперь только понял то, что волновало его до злобы в детстве, -- безпредельную любовь отца его к принадлежащему ему богатству.
   Он понял теперь, что великий король прошлого мог умереть, лишившись своих владений. Все эти владение были завоеваны им,-- они были так многочисленны, что, в действительности, он даже не владел ими, но ему дорого было сознанье того, что он завоевал их и, что только он в праве считаться королем их.
   Он решил сделать все, чтобы привести дело к покою, которого он так жаждал. Не сказав слуге ни слова о письме, он собрался и поехал в город. Он решил раньше всего отыскать дом, в котором жил персидский посланник, так как он надеялся найти там, так или иначе, исходную точку.
   Он явился туда почти к вечеру и не застал никого дома, -- ни посланника, ни свиты его. Только повар и старый писец сидели в прохладном уголку у ворот. Они были так несимпатичны, давали на все отрывистые, короткие ответы, так что он недовольно повернулся к ним спиной и решил явиться на следующий день в более счастливый час.
   Так как его собственная квартира была заперта,-- он никого не оставил в ней на лето,-- то ему, как чужестранцу пришлось подумать о месте для ночлега. С любопытством чужестранца он бродил по знакомым улицам и дошел до берега небольшой речки, которая к |сц этому времени почти всегда высыхала. Погруженный в свои мысли, он отправился оттуда в жалкий переулок, где жили много уличных проституток. Не обращая никакого внимание на направленье своей дороги, он вскоре очутился на заброшенной, пустынной улице, кончавшейся высокой лестницей. Он остановился на лестнице и оглянулся на пройденный им путь. Ему видны были верхушки высоких домов. Там и сям виднелись красные занавесы на окнах и безобразные, запыленные цветы. Широкая, высокая долина реки казалась проникнутой мрачной грустью. Он направился дальше и очутился в квартале, которого он никогда до того не видел. И, всетаки, одно место, где пе- рекрещалось несколько улиц показалось ему удивительно знакомым, словно он видел его во сне. Он отправился дальше и очутился у ювелирной лавки. Это была жалкая лавчонка, которая подходила как раз к этому месту. На выставке были жалкие, бесценные вещи. Наш герой, который знал толк в драгоценностях, заметил там более или менее красивый камень.
   Взгляд его вдруг остановился на старомодной драгоценности из червонного золота в оригинальной оправе, которая напомнила ему почему-то старуху-экономку. Он, по-видимому, видел на ней нечто подобное, когда она была молодой женщиной. Ему показалось, что бледный, как бы меланхолический камень должен удивительно гармонировать со старостью и общей внешностью старухи.
   Старомодная форма также была проникнута печалью. Он вошел в маленькую лавченку, чтобы купить эту вещь. Ювелир был очень рад видеть у себя такого редкого, изящно одетого покупателя и захотел ему показать самые лучшие камни, которых он не выставлял в окне. Из вежливости к старику, он согласился на это, хотя не имел ни малейшего желание покупать себе еще что-нибудь. Кроме того, при его теперешнем образе жизни, он не мог бы применить их в качестве подарков. Он стал вдруг нетерпелив и растерялся в то же время, так как ему захотелось освободиться от старика и, все-таки, он не мог оскорбить его. Он решил купить еще какую-нибудь мелочь и уйти. Он безразлично разглядывал через плечи ювелира маленькое серебряное ручное зеркало, наполовину потускневше. Вдруг ему почудился в другом зеркале внутри первого образ девушки со светлыми волосами святых ангелов по обеим сторонам. Мельком он почувствовал удивительную грацию ее роскошной головы. И тотчас же подумал, что на ее шее была бы удивительно красива тонкая золотая цепь и он попросил показать себе цепи.
   Старик открыл дверь и пригласил его войти в соседнюю комнату. Это была низкая, жилая комната, в которой находились, однако, драгоценности в ящиках под стеклом и на отдельных местах. Он нашел здесь цепь, которая ему понравилась и спросил старика о цене за обе драгоценности. Старик предложил ему еще роскошные седла, но он ответил, что, как купеческий сын, он не упражнялся в верховой езде и не находит ничего особенного, как в простых, так и в дорогих седлах. Он расплатился и намеревался двинутся к двери.
   В то время, как старик бережно упаковывал драгоценности в бумагу, купеческий сын неожиданно очутился у низкого окна и взглянул в него.
   Он увидел принадлежащий, по-видимому соседнему дому, прекрасно обработанный огород, на заднем плане которого находились две оранжереи и высокая каменная ограда. Ему захотелось увидеть эти оранжереи и он попросил старика указать ему дорогу.
   Ювелир вручил ему пакет и повел его через соседнюю комнату во двор, который соединялся калиткой с огородом.
   Наш герой тотчас же двинулся по направленью к ближайшей оранжерее, вошел туда и увидел массу дивных великолепных нарциссов и анемонов. Когда он через некоторое время поднял глаза, он заметил, что солнце уже спряталось. Он не хотел оставаться дольше в чужом саду, а решил взглянуть только снаружу сквозь стекло во вторую оранжерею и уйти. Проходя мимо второй оранжереи, он вдруг испугался и отскочил назад.
   Человек прислонился лицом к стеклу и смотрел на него.
   Через некоторое время он пришел в себя и увидел, что то был ребенок, лицо которого и светлое платье были прислонены к стеклу. Но когда он ближе присмотрелся к нему, он испугался *еще сильнее, -- лихорадочная дрожь прошла по всему его телу, к горлу его подступили спазмы.
   Ребенок, глядевший на него неподвижно и со злобой, удивительно напоминал пятнадцатилетнюю девочку, жившую у него в доме. Все было одинаковым: светлые брови, изящные, дрожащие ноздри, тонкие губы. Как и та, эта приподымала слегка правое плечо. Все было таким же, но у этого ребенка все это давало выражение чуть ли не ужаса.
   Он не понимал, что возбуждало в нем такой страх. Он знал только, что он не в состоянии уйти, зная, что это лицо будет смотреть сквозь стекло вслед ему.
   В страхе он подошел к двери оранжереи, хотел раскрыть ее, но она была заперта снаружи. Он решительно отодвинул тяжелый засов внизу и почти бегом направился к ребенку. Ребенок пошел ему навстречу и, не произнося ни слова, прислонился к его коленям и пытался слабыми маленькими руками вытолкать его. Он молча переносил это. Страх его немного улегся. Он наклонился над лицом ребенка, которое было смертельно бледным, а в глазах сверкала ненависть и злоба.-- Его страх прошел окончательно в ту секунду, когда он погладил волосы ребенка. Но тотчас же он вспомнил волосы той девочки, которые он гладил однажды, когда она лежала больной в своей кровати и рука его невольно потянулась назад. Она перестала толкать его. Она отошла назад на несколько шагов и смотрела прямо перед собой. Он был не в силах вынести вида ее слабой, одетой в белое, тщедушной фигурки и ужасного, бледного личика ее. Он был объят страхом. Он нащупал в своем кармане несколько серебряных монет и дал их ребенку, потому что они сверкали и звенели. Ребенок бросил их ему под ноги, повернулся к нему спиной и медленно отошел. Минуту он стоял неподвижно и ощущал страх, что девочка может выйти наружу и смотреть на него сквозь стекло. Он хотел бы немедленно уйти, но было лучше подождать, пока ребенок выйдет совсем из сада. Странные ощущение овладели им. Чтобы избавиться от них, он принялся считать цветы кругом.
   Когда он покончил с этим, он двинулся к двери чтобы выйти, но дверь не поддавалась. Ребенок запер ее снаружи. Он хотел кричать, но боялся собственного голоса. Он стал стучать в стекло. Но в саду и в прилегающем к нему доме царила мертвая тишина. Позади него что то шелохнулось. Это листья на деревьяхъ -- сказал он себе. И, всетаки, он с сильно бьющимся сердцем замер и в страхе вглядывался в полутьму перед собой. Он увидел вдруг нечто вроде квадрата линий. Он прополз туда, не обращая внимание на растоптываемые им по пути цветы и ветви деревьев. Квадрат был отверстием двери и поддался его напору. Свежий воздух обдал лицо его. Он слышал позади себя шорох и треск помятых ветвей и листьев и ему казалось, что это после бури.
   Он находился в узком промежутке между каменными стенами. Сверху глядело темное небо, а стены были вышиною в человеческий рост. Увидя со всех сторон стены, он почувствовал себя на миг снова в плену. Нерешительно он двинулся вперед. По правую сторону в стене было отверстие в аршин, из которого перекладина вела через пустое пространство к находящейся на противоположной стороне платформе.
   В нижней части ее была небольшая дверь.
   Купеческий сын, в своем нетерпении поскорее выбраться из своего невольного плена, торопливо стал приближаться туда. Но к несчастью он вспомнил, однако, что он находится на вышине нескольких этажей над глубокой каменной пропастьио. Он почувствовал страх и ужас. В своей беспомощности, он дрожал всем телом и видел уж приближение смерти к себе. Он опустился на колени и закрыл глаза.
   В эту минуту свесившиеся вперед руки его нащупали ограду. Он налег на нее, она подалась, он бросился вниз и очутился на твердой почве.
   После пережитых им нелепых пыток он не способен был даже радоваться. Он направился к первому дому, спустился там по лестнице и оттуда снова вышел на улицу, которая была безобразна своей обыкновеь/ностью.
   Он был настолько разбит и истерзан, что абсолютно ни на что не реагировала Оградная пустота наполняла его,-- он вышил на другую улицу, оттуда снова на другую и так далее. Он следовал по направлению к тем кварталам, где жила аристократия, намереваясь найти там ночлег для себя. Он мучительно жаждал ложа, на котором он мог бы отдохнуть. С чисто-детской искренностью, он вспомнил свою широкую кровать.
   Вспомнил он также и о тех кроватях, которые заказывал великий король прошлого для себя и для своих приближенных, когда те вступали в брак с дочерьми подвластных ему королей; -- для себя кровать из золота, для приближенных из серебра. В это время он очутился у низких казарм, где жили солдаты.
   Он не обратил на это никакого внимание. На одном из решетчатых окон сидело несколько солдат с бледно-желтыми лицами и прокричали ему что-то вслед. Тогда он поднял голову и почувствовал тяжелый, спертый запах, шедший из казарм. Но он не понимал, чего они хотели от него.
   Но так как, они нарушили его безразличное шаганье, он заглянул во двор, мимо ворот которого он проходил в это время.
   Двор был большой и печальный и в сумерках он казался еще большим и особенно печальным. В нем было немного людей, а дома вокруг него были низкие, жалкие, покрашенные в желтую краску. В одном месте к стойлу по прямой линии были привязаны около двадцати лошадей. Перед каждой находился солдат в загрязненном кучерском фартуке. Вдали виднелос много солдат. Все они двигались медленно и однообразно и несли на плечах тяжелые мешки. Когда они приблизились, он увидел, что в этих мешках был хлеб, который они молча несли за спинами. Он смотрел за ними некоторое время и ему показалось, что они несли в мешках печаль их жизни. Он подошел к тем, которые стояли у лошадей. Они были похожи на тех, кто носил хлеб и на тех, что сидели на окне. Они все были, по-видимому из окрестных деревень.
   Большинство лошадей глядели свирепо. Последняя лошадь у самого конца была особенно велика и безобразна. Она все время пыталась укусить в плечо человека, чистившего ей хребет. У этого человека были впалые щеки и смертельный ужас застыл в его глазах.
   Купеческий сын почувствовал к нему необыкновенно трогательное сочувствие. Он хотел чем-нибудь порадовать этого человека и стал шарить в кармане, желая дать ему несколько серебряных монет. Он не нашел ничего и вспомнил, что он отдал все серебро той девочке в оранжерее, которая бросила его в сторону. Он хотел отыскать золото -- у него было семь золотых монет, взятых им в дорогу. В этот момент лошадь повернула голову и взглянула в его сторону необычайно свирепым взором. При виде этого, он вспомнил вдруг давно забытое им человеческое лицо. Воспоминание, связанное с этим лицом не вырисовывалось особенно ярко. Он знал только, что это было на двенадцатом году его жизни, во время самой счастливой поры его детства.
   Он вспомнил, что это лицо принадлежало безобразному бедняку, которого он часто видел в лавке отца своего. Лицо его было искажено страхом потому, что люди, окружавшие его, угрожали ему всякими ужасами, если он не скажет, где он достал золотую монету, которая была в руке у него.
   Купеческий сын начинал сердиться и все шарил по всем своим карманам. Но вдруг его что-то осенило, он вынул руку из кармана, при этом сверток с драгоценностями упал под ноги лошади. Он наклонился, лошадь ударила его со всей силы копытом, и он упал на спину. Он громко застонал, колени его подымались кверху, а ноги стучали безпрерывно о пол. Пара солдат пришли и подняли его.
   Он ощутил запах их одежд, такой же, как тот, который исходил из их казарм. Он хотел вспомнить где он обонял такой запах и в ту же секунду лишился чувств.
   Солдаты тотчас же понесли его в свои казармы и положили его там на низкую, железную кровать. Они обшарили все его карманы, достали золотую цепь и те семь золотых монет и затем только отправились позвать их врача.
   Через некоторое время он открыл глаза и почувствовал новыносимые боли во всем теле. Еще более испугало его то, что он был один в печальной комнате.
   Преодолевая свои боли, он повернул голову к стене и увидел на однои из полок три громадных хлеба, таких же, какие он видел раньше за спинами солдат.
   Один момент он всецело был поглощен своими болями и смертельным ужасом, перед которым боли казались ему менее мучительными. Затем он забыл на минуту ужас и стал думать о том, каким образом, все это произошло.
   И тогда он ощутил острый, непобедимый страх, который он знал и раньше.
   Он сжал кулаки и проклинал своих слуг, толкнувших его к смерти: один побудил его отправиться в город, старуха в ювелирную лавку, девочка в заднюю комнату лавки и оттуда в оранжерею, а затем вплоть до этого двора под ноги лошади. Он упал назад, объятый смертельным ужасом.
   Он плакал, как ребенок не от боли, a от ужаса и зубы его лихорадочно сжимались.
   С горечью он стал думать о всей своей жизни и все, что ему было дорого, показалось ему ничто жным. Он так презирал свою преждевременную смерть, что с ненавистью думал о всей своей жизни, толкнувшей его к смерти. Это душевное возбуждение лишило его последних сил. Голова у него закружилась и он заснул на миг беспокойным, тяжелым сном. Затем он проснулся и хотел кричать, так как он все еще был один в комнате, но голос не повиновался ему. И тут же внутри его что-то оборвалось, кровь хлынула из горла, и он скончался с искаженным лицом, с полуоткрытым ртом, в котором виднелись зубы и че люсти, что придавало всему лицу его чуждое, злобное выражение.

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сказка 672 ночи. Сб. рассказов / Гуго фон-Гофмансталь; Пер. Оскара Норвежского. -- Санкт-Петербург: Современная литература, 1908. -- 111 с.; 19 см.