Гнедич Петр Петрович
Сельская школа

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


Петр Гнедич

Сельская школа

I.

   В теплый августовский вечер, по широкой аллее, что вела от церкви к господскому дому Залесья, обширного имения в черноземной полосе России, неторопливою поступью шли двое. Один -- очень высокий и очень худой господин, с крохотною головкой, большими на выкате глазами и седоватою бородкой, был владелец Залесья, его превосходительство Лев Сергеевич Глебов; другой -- приземистый и коренастый -- священник Залесья, отец Виталий. Лев Сергеевич шел подрагивающею походкой, мерно переступая сухими длинными ногами, не поворачивая головы к собеседнику, помахивая палкой с гуттаперчевым наконечником и выговаривая слово за словом с такими гримасами, точно он их не произносил, а выплевывал. Так имеют привычку говорить туристы-англичане, а Лев Сергеевич, надо заметить, был до некоторой степени англоман, и даже с супругой своею, Надеждою Платоновной, говорил глаз на глаз по-английски, хотя и плохо. Отец Виталий шел, отстав от "статского генерала" на пол шага, без особенного подобострастия, изредка щурясь слезящимися глазками и запахивая потертую шерстяную рясу. Лицо его было не то добродушно, не то апатично; он все старался попасть своему путнику в ногу, но по причине малого роста это не всегда ему удавалось. Разговор между ними шел оживленный, даже горячий. Говорили о Залесской школе.
   -- Я с этим совершенно не согласен, не согласен в принципе, -- говорил Лев Сергеевич, -- по моему мнению, подчинять школу местному духовенству немыслимо. Учителя все-таки должны быть земские. Я об этом говорил там, протестовал, доказывал (Лев Сергеевич махнул тростью потому направлению, где должен был быть по его соображению в данную минуту Петербург); я говорил, но был подавлен большинством... Я не утверждаю что теперешние школы chefs-d'oeuvre'ы -- сохрани Бог! Реформируйте их так, чтоб они были целесообразны, дайте опытных педагогов-техников, и вы увидите, что будет... Наконец, контроль со стороны священника может быть всегда: он законоучитель, он может следить за правильностью преподавания, за легальностью уроков...
   -- Строй жизни, ваше превосходительство, -- не спеша возразил священник, выждав когда он сделает передышку, -- строй жизни народной у нас таков, что с православием разъединить его нельзя. Местный пастырь всегда ближайший его руководитель и преподаватель все же наиболее надежный чем от земства. Я пожалуй тоже оговорюсь, что желательны были бы усовершения в нашем сословии и быте... Но все же, ваше превосходительство, духовенство будет надежнее.
   Лев Сергеевич даже остановился.
   -- Ах, Бог мой! -- проговорил он, подергивая плечами и смотря куда-то в пространство, -- мы с вами стоим на разных точках зрения. Я смотрю на школу как на средство выйти народу из давящего его пауперизма.
   -- Пауперизма? -- несколько удивленно повторил отец Виталий.
   -- Да-с, пауперизма. Пауперизм может быть уничтожен только развитием среди народа технических знаний. Школы в земствах должны снабжать крестьянина именно знаниями прикладными. Мужик должен быть практически знаком с кустарным производством; если у него есть способность к столярному ремеслу, пусть будет столяром, к сапожному -- сапожником... Ясно ли я выражаюсь?
   -- Ясно, -- подтвердил священник.
   -- Очень рад. Теперь представьте себе округ, в котором, положим, пять школ. В школах учат чтению, письму, закону божьему и кроме того специальность каждой -- какое-нибудь ремесло. В одном селе -- токарное искусство, в другом -- башмачное, в третьем -- еще там какое-нибудь... Мальчик, сообразно способностям, совершенствуется в том или другом производстве. Вы понимаете, что из этого может выйти?
   Он опять остановился и торжественно махнул палкой по воздуху.
   -- Ведь это вся Россия (он подчеркнул "вся") будет специализирована. Можно было бы обязать, -- вот как в воинской повинности, -- обязать приписываться к какому-нибудь цеху. Раз ты не принадлежишь к касте земледельцев, не имеешь ученого ценза, -- ты должен быть приписан к цеху... Взгляните на древний Египет. Вы знаете -- что способствовало его политической целостности? Помните хорошо регулирование каст?
   Отец Виталий с беспокойством запахивал рясу. Ему так много-много хотелось возразить его превосходительству, но неловко было прервать. Генерал говорил без остановки, без запинки и притом с такою самоуверенностью, что едва ли можно было бы убедить его каким бы то ни было доводом.
   -- В древнем Египте вся сила государственного строя, -- продолжал он, -- заключалась в строгой замкнутости каст. Переход из одной в другую наказывался смертною казнью. Вот где государственная сила, вот те краеугольные камни, на которых зиждется благоустройство, вот рамки, в которые должны быть заключены элементы политического быторазвития!
   При слове "рамка" он даже сделал очень картинный жест палкой по воздуху, наглядно очертив какие это рамки и какого размера.
   -- Но если не ошибаюсь, ваше превосходительство, -- несмело возразил отец Виталий, -- в древнем Египте именно первенствовало жреческое сословие.
   Лев Сергеевич посмотрел на своего собеседника как-то сбоку и сверху. Нижняя губа его далеко выдвинулась вперед.
   -- Оно доминировало, -- с сожалением сказал он, -- и вот причина, что народ остался в убийственном квиетизме.
   -- Да и вообще мне кажется, ваше превосходительство, -- продолжал священник, -- в древний Египет ходить нам за примерами слишком далеко. Я осмеливаюсь противоречить вам, так как вы сами изволили потребовать от меня решительного мнения...
   -- Ах, я понимаю ваш угол зрения, -- возразил с сожалением Лев Сергеевич, -- вы по своему сану и положению и не можете ответить мне иначе. Вам это вполне простительно. Свободной шири взгляда у вас и быть не может: у вас на первом плане: что скажет благочинный.
   Священник даже обиделся.
   -- Благочинный тут не причем, ваше превосходительство: я говорю согласно моему убеждению. Верую твердо, что только в церковной школе спасение.
   -- Там то же говорят, -- косо усмехнувшись сказал Лев Сергеевич, махнув опять по направлению Петербурга. -- Их не переспоришь. Я ушел от дел, меня не понимают. Я отстранился, и на время отдаюсь течению... Посмотрим, что из этого выйдет, посмотрим.
   Теперь они были пред высоким крыльцом, представлявшим собою фонарь из цветных венецианских окон. Отец Виталий остановился, в ожидании что генерал предложит войти, но тот шел по ступеням, постукивая резиновым концом палки о плиты, не оглядываясь и полагая, что собеседник несомненно будет следовать за ним.
  

II.

   Однако в комнаты они не вошли. Лев Сергеевич тут же, в фонаре, сбросив с себя шляпу, присел на маленький буковый диванчик и предложил священнику тоже садиться. Он вынул платок, надушенный чем-то сладким и приторным, провел им за ушами и вокруг шеи.
   -- Да, -- сказал он, словно что-то припомнив, -- так как же у нас школа будет поставлена?
   -- Школа основывается вашим превосходительством, вы полный ее хозяин.
   -- Я уже сказал вам, что мне желательно было бы создать именно образцовую школу с изучением прикладных знаний. Но это в будущем. Пока возведут здание, пока что...
   Лев Сергеевич любил высокий стиль. Он никогда не говорил: "построят", но всегда "возведут здание". Он пописывал некогда в одной приостановленной газете и всегда выражался звучным слогом. Он любил выражения: "замкнутый ковчег", "разнузданный зверь", "колебание основ" и "средостение". Его статьи, правда, проглаживали редакционные публицисты, и даже значительно. Он и тогда писал что-то об утилитарных школах, но его мало замечали; но вот теперь, разобиженный, удалившийся на покой, он решил привести в исполнение свою мысль о школе. Фундамент будущего "здания" был уже выведен; "здание" предполагалось обширное, с помещениями для слесарни, токарни и еще чего-то. Теперь больше всего беспокоила его мысль об учителе.
   -- Пока я хотел бы достать такого преподавателя, который бы внушил детям, -- продолжал он, -- что моя теория имеет практическую подкладку, так что разве слепой этого не поймет... Пусть учитель подготовит ребят, научит читать, писать, а к весне мы приищем что-нибудь подходящее.
   -- Читать да писать и я могу научить, -- заметил отец Виталий.
   Лев Сергеевич уставился на него.
   -- Вы со звуковым методом преподавания знакомы?
   -- Я обещаю, что к весне ребята будут читать, ваше превосходительство. Звукового метода я не знаю, но убежден, что обучу скоро.
   Лев Сергеевич с сожалением почмокал.
   -- Но зачем же затруднять детей? Звуковой метод так прост... Вы спросите вашего сына, вероятно он знает... Да! Чуть не забыл -- что такое ваш сын?
   -- Он в академии. У меня на побывке.
   -- Способный малый?
   Отец Виталий запнулся.
   -- Со способностями...
   -- Да, у него в лице, в глазах есть... Я его сегодня видел мельком, но у него есть... (Он повертел указательным пальцем перед носом). Он в медицинской?
   -- В духовной... Но желает идти по светской службе.
   -- Аа!.. почему же?
   -- Призвания не чувствует.
   -- Прекрасно... Что же, не может ли он быть у нас учителем?
   Священник тряхнул головой.
   -- Я бы его не порекомендовал, ваше превосходительство.
   -- Что же?
   -- Слишком современных понятий. Матерьялизму много в нем.
   -- Что ж, это до известной степени прекрасно. Он может действовать по программе, вы будете следить за ним.
   -- Отказываюсь, ваше превосходительство.
   -- Ого, вот он какой! Вы пришлите-ка его ко мне. Это интересно...
   Лев Сергеевич даже встал от волнения. Он никогда не видал "этих молодых, новых"... Теперь вдруг выходит случай познакомиться с ними.
   -- Знаете, батюшка, вы его пригласите ко мне... пусть придет завтра к обеду.
   -- Не пойдет, ваше превосходительство.
   -- Отчего?
   -- Скажет, что вы ему не пара.
   Лев Сергеевич вдруг осклабился и засмеялся совсем беззвучно.
   -- Мы не пара по положению, но нас может связать общее дело...
   -- Я ему передам, только сомневаюсь.
   Генерал запустил руки в карман своей тужурки и нахмурился.
   -- Да... а вы ему все-таки передайте.
   Он прошелся по фонарю, сосредоточенно что-то обдумывая. Отец Виталий следил за ним исподлобья глазами.
   -- Вы говорили, что в алтаре течет? -- внезапно сказал он. -- Скажите пожалуйста, а разве церковных сумм нет?
   -- Помилуйте, ваше превосходительство, какие же у нас церковные суммы...
   -- А кружечный сбор?
   -- Гроши. Я бы обратиться к вам не осмелился, если бы не крайняя нужда.
   -- Удивляюсь как не отнесут к земству такие церковные починки...
   Он пожал плечами, и пригладил свои густые, седеющие, коротко подстриженные усы.
   -- Хорошо, я пришлю рабочих... Пусть работают в праздник после обедни... Дело богоугодное, лучше чем пьянствовать.
   Отец Виталий встал, генерал протянул ему руку.
   -- Очень рад, -- сказал почему-то он. -- Так пожалуйста передайте сыну приглашение. Скажите, что в исходе шестого завтра я его жду. Может быть и поладим.
  

III.

   В тот же вечер, когда ее превосходительство Надежда Платоновна уже легла в постель, Лев Сергеевич вошел в ее спальню. Это практиковалось ежедневно. Надежда Платоновна имела обыкновение очень долго мыться перед сном. Это была чрезвычайно сложная процедура, требовавшая серьезного внимания и необычного количества склянок и пудры. Когда она, свежая, вымытая, вся напудренная, ложилась в постель, ко Льву Сергеевичу отправлялась горничная звать к ее превосходительству. Он в той же тужурке (но отнюдь не в халате) отправлялся к супруге. Супруга лежала в кружевах, с челкой прикрученною на замшевые папильотки, позволяла себя целовать в щечку и ручку и садиться возле себя на постель. Кстати сказать, Надежда Платоновна была очень красивая женщина, лет тридцати двух-трех и совершенно была не под пару с мужем.
   И на этот раз, как всегда, Лев Сергеевич вошел к ней, приложился осторожно, словно это была не живая женщина, а давным-давно высохшая мумия, подвинул одеяло и сел возле.
   -- Как от тебя сигарой пахнет, ужас! -- сказала она, с досадой поводя по губам рукой. -- И потом ты постоянно подстригаешься, и у тебя усы оттого всегда колются.
   Лев Сергеевич снисходительно улыбнулся и снова поднес к губам ее ручку, чмокнув ее как можно осторожнее.
   -- Завтра у нас к обеду гости, -- сказал он.
   -- Кто это?
   -- Тетушка Инна Осиповна.
   Надежда Платоновна мгновенно села на кровати.
   -- Как, опять? Не может быть!
   -- Вот посмотри -- письмо от нее.
   Он передал жене маленький конверт, из плотной рубчатой бумаги, на котором удивительным, почерком было написано только:
   "В Залесье, генералу".
   В письме тетушка извещала, что будет назавтра к обеду, "а также и ночевать".
   -- Нет, ведь это ужасно! -- сказала Надежда Платоновна.
   Лев Сергеевич, очень довольный ужасом жены, хохотал, словно мелкою дробью сыпал.
   Тетушка Инна Осиповна была глухонемая, и объясняться с нею можно было только знаками, которых Надежда Платоновна не знала, или с помощью переписки, для чего тетушка всегда возила маленькую книжку с карандашиком и надписью "Notes". Перспектива таких объяснений с тетушкой всегда повергала ее в полное отчаяние.
   -- Другой гость еще интереснее.
   Надежда Платоновна тоскливо посмотрела.
   -- Ну?
   -- Видишь ли, сегодня я пошел к нашему попу, по делу об этой школе. Только, представь себе, к нему приехал сын...
   -- Ты поповича позвал? Знаешь, ты просто невыносим!
   -- Дай мне досказать. Представь себе фигуру: красная рубашка, косой ворот, фуражка набекрень заломана, высокие сапоги и в очках. Это прелесть. Лицо экспрессивное, парень здоровенный...
   -- Ну и что же?
   -- Я ему кланяюсь, а он всем туловищем качнулся и носом повел. Понимаешь: это из нынешних. Надо полагать "народник". Я хочу с ним посоветоваться насчет школы.
   -- Ты, с ним?
   -- Да... да. У них чистота взгляда. Понимаешь: нет этого нароста, скорлупы, что вокруг нас; это дети природы.
   -- Так и иди к нему, зачем же сюда его тащить! Что за мерзость! Да еще к обеду. Я не выйду. Ты там как хочешь, а я скажу, что у меня мигрень и запрусь у себя.
   Она сердито потянула себе на плечо одеяло, повернулась лицом к стене и даже закрыла концом простыни ухо, желая этим показать, что не желает даже слушать дальнейшего разговора. Но это движение нисколько не испортило веселого настроения Льва Сергеевича; напротив, он, отогнув простыню, стал целовать именно закрытое ухо и ближайшую часть душистой шейки, чем и вызвал грациозный протест со стороны дражайшей половины.
   -- Ты только выслушай меня, -- говорил он, -- приглашение это мотивировано двумя причинами.
   Но Надежда Платоновна сразу не могла его слушать. Ее шейка ужасно боялась щекотки, особенно когда ее целовали жесткие усы Льва Сергеевича. Ей было и смешно, и досадно, и больно, и весело.
   -- Тут две причины, -- продолжал статский генерал. -- Во-первых, этот попович -- тип. Ты знаешь этот тип только по беллетристике, в жизни сталкиваться с ними не приходилось. Ведь это герой, современный герой романа: сельский учитель борющийся со средой. Какой простор для наблюдателя! Смотри на появление его в нашем доме как на спектакль. Может быть он будет нести чепуху и ничего путного из его разговора я не вынесу, ну, не велика беда! А быть может это самородок, а если я при помощи его осуществлю свою идею школы...
   -- Ты мне так надоел с этою школой. Ну что ты понимаешь в школе? Наконец ты сам говоришь, что тетушка приедет...
   -- А это и есть вторая причина, -- подхватил Лев Сергеевич. -- Я их сведу за столом. Вообрази тетушкин ужас! Я посажу их рядом. Он будет есть руками и перегрызать мосталыги. Инна Осиповна будет нюхать одеколон и закрывать глаза... Это будет такой спектакль... Они нас позабавят.
   Мысль эта в самом деле показалась Надежде Платоновне забавною.
   -- Только ты предупреди прислугу, -- сказала она улыбаясь, -- чтобы на него не косились.
   -- Я тебя попрошу тоже быть к нему повнимательнее, даже более чем он этого заслуживает. Пожалуйста. Эти люди очень щепетильны, с большим гонором. Я знаю их.
   Положим, что он совсем их не знал, но это было так по его предположению.
   -- Вообще мне интересно было бы коснуться кой-каких вопросов, узнать его взгляды. Думаю, что я был прав, когда протестовал в комиссии...
   Когда он вспоминал про Петербург и комиссию, лицо его всегда выражало соболезнование. Поражение его было слишком сильно, рана не могла затянуться так скоро...
   -- В начале октября, -- сказал он, -- мы поедем за границу; там на свободе я напишу, я окончу свои Письма. Я убежден что они окажут свое влияние... Хотя бы для одного этого мне необходимо ознакомиться с нашею "учащеюся молодежью"... то есть не петербургскою, не тою, что обедает с кокотками у Донона и носит пробор сзади, -- ту молодежь я знаю досконально...
   Он довольно подробно начал излагать пред женой основную идею, которая будет проведена чрез все Письма. Надежда Платоновна сначала слушала внимательно, но потом вдруг сказала:
   -- Ну, остальное ты мне доскажешь когда-нибудь потом.
   Лев Сергеевич, нисколько не протестуя, поднялся с кровати.
   -- А жаркое на завтра ты какое заказал? -- спросила генеральша.
   -- Утки. Много развелось их, переводить надо. С огурцами, это недурно.
  

IV.

   Для тетушки приготовили комнату, вставили свечи в подсвечники, постлали постель и огородили ее ширмочками, на которых были изображены амуры стреляющие из лука. В умывальник налили воды, развешали на вешалках полотенца. Тетушка приехала утром, в маленькой дорожной коляске, заложенной четверкой вряд, с серебряными бубенцами. Племянника она торжественно поцеловала в щеку, еще торжественнее положив ему на темя ладонь правой руки, с таким движением, с каким, по всем вероятиям, израильские патриархи благословляли свое потомство. Потом она рассказала ему знаками, как у нее в имении был пожар -- загорелся овин, как она выскочила безо всего (дело происходило ночью), попала со страху в репейник и перецарапала себе икры, отчего и лечится вазелиновою мазью. Лев Сергеевич качал утвердительно головой, поддакивал, в знак соболезнования брался за щеку, закрывал глаза и открывал рот. Когда тетушка переоделась с дороги и надела чепец с лиловыми лентами, к ней подсела Надежда Платоновна, и у них началась переписка. Инна Осиповна очевидно находилась под сильным впечатлением репейника, потому что первым долгом спросила Надежду Платоновну: "нет ли у тебя где ссадин", и когда та ответила что нет, она написала: "а то я дала бы тебе вазелина". Потом тетушка спросила: "бросается ли коровам в голову молоко?" Надежда Платоновна ответила: "об этом надо спросить у скотницы". Тетушка не унялась и продолжала: "у моей belle-soeur два раза бросалось молоко в голову", на что та ответила: "да, это бывает часто". Потом тетушка спросила, почем она покупала кретон на платье, что было на ней надето и носит ли она филе-фронт. Надежде Платоновне очень смешно показалось слово фронт, ее стал душить смех, но Инна Осиповна посмотрела на нее очень серьезно и успокоилась только тогда, когда ей ответили, что она более года их не носит, потому что это блажь. Тогда тетушка внезапно написала: "Пойдем в сад, я хочу нюхать цветы". И они пошли.
   Тетушка заявила, что завтра в шесть часов утра поедет в город, что она у них мимоездом. Лев Сергеевич сообщил ей, что за обедом у них будет один из "этих". Она всполошилась, схватилась за свой мешочек, в котором она возила ломбардные билеты, защурилась и объяснила, что она ничего подобного выносить не может. Успокоили ее с большим трудом.
   Обед у Глебовых представлял в некотором роде священнодействие. Во-первых, к нему сзывали гонгом, хотя бы весь персонал обедающих состоял из генерала и генеральши. Во-вторых, его превосходительство являлся к столу во фраке, и только когда обедал один на один с супругой, надевал английский сюртук. В-третьих, у стола непременно находился метр-д'отель и два лакея, неслышно скользившие за высокими спинками стульев. Столовая была полутемная, глубокая, с резьбой в русском стиле, с большим киотом, пред которым теплилась большая лампада на цепях. Пенка была расписана петухами и цветочками. Скатерти, салфетки, люстры, солонки -- все было выдержано в строгом стиле. Лев Сергеевич очень гордился своею столовой, и показывая ее гостям всегда говорил:
   -- Рекомендую, дань национальности.
   Сын отца Виталия не оправдал предсказаний родителя и к обеду пришел. Оказалось, что его зовут Дмитрий Виталиевич Лебедев. Но, увы! Наружность его всех совершенно разочаровала: в комнату вошел рослый, недурной собою брюнет, с козлиною бородкой, черными смеющимися глазами, одетый в очень приличный сюртук и прекрасно накрахмаленную рубашку. При его входе Лев Сергеевич вскочил со своего места и долго тряс обеими руками руку гостя.
   -- Очень рад, -- повторял он, заглядывай ему в глаза, -- вы мне сделали огромное удовольствие тем что пришли. Позвольте вас представить моей жене.
   Надежда Платоновна была в конец разочарована, и кроме поповича так-таки ничего и не видела в нем. Тетушка тоже потрясла его руку и успокоила его жестами: "дескать, с тобой ничего не сделают, хоть ты и висельник, а не бойся!"
   -- А меня батюшка ваш уверял, что вы не придете, -- не без язвительности заметил Лев Сергеевич.
   -- Я сперва и не хотел идти, да отец уговорил меня: вам что-то надо касательно школы?
   -- Да, я с вами посоветоваться хотел, любезнейший Дмитрий Витальевич. Вы должно быть специалист по этой части? Мы пообедаем, Дмитрий Витальевич, и поговорим. Мне очень дорог ваш совет, Дмитрий Витальевич.
   Дмитрий Витальевич посмотрел на него не без изумления.
   -- Мы вот сейчас пойдем в столовую и потрапезуем.
   -- Я уж обедал.
   -- Ну, я знаю, у вас в два часа обедают. Теперь шесть: до тех пор можно проголодаться... Милости просим.
   Прежде чем уселись вокруг стола на отодвинутых стульях, Лев Сергеевич подвел гостя к закусочному столику.
   -- А водочки, почтеннейший Дмитрий Витальевич? Рыбки на закуску. Какой желаете, Дмитрий Витальевич? Вот макро, вот тон.
   Гость посмотрел на него с остервенением. "И чего он, как сорока, мое имя заладил?" -- подумал он.
   -- Макро или тона? -- приставал хозяин.
   -- Тона, -- с отчаянием выговорил гость.
   Несмотря на неловкость, происходившую преимущественно оттого, что рукава сюртука были гораздо длиннее манжет рубашки, Лебедев принялся за суп и пирожки весьма рьяно, и на вопрос: "хересу или мадеры?" ответил совершенно смело:
   -- Хересу.
   Более всего его смущала Инна Осиповна, которая не стесняясь смотрела на него через стол в лорнет; он ясно видел ее пухлое, красноватое лицо, хотя одна щека и загораживалась бутылкой. Порой она обращалась к племяннику и делала знаки, спрашивая у него:
   -- А что он судился?
   После супа, она вдруг спросила "не беглый ли он?" Лев Сергеевич нарочно ответил неопределенно: ничего, мол, наверно сказать не могу. Тетушка опять вонзилась в него глазами.
  

V.

   Лев Сергеевич для чего-то подливал гостю весьма усердно, то лафиту, то хересу, то наливок. В привычной голове "духовного студента" зашумело. Он стал поглядывать совсем развязно, и даже называть хозяина "ваше превосходительство", чего до обеда не делал. А тот стал еще вежливее, еще предупредительнее.
   -- Так вот-с, милейший мой Дмитрий Витальевич, -- говорил он, -- я решился побеспокоить вас по делу о моей школе.
   -- Слышал, -- возразил попович, -- отец уж мне это докладывал.
   -- Стало быть знаете ту программу, что я намерен преследовать?
   -- Это мужичков-то обучать технологии? Слыхал и даже изумлялся.
   -- То есть чему собственно?
   -- Собственно идее.
   Лев Сергеевич откинулся на спинку кресла. "Ага, начинается", -- с удовольствием подумала Надежда Платоновна.
   -- Что же, вы не согласны со мной?
   -- Насчет учреждения в Залесье технологического института? Не согласен.
   -- Что же вы находите?
   -- Да дико уж очень.
   У Льва Сергеевича на лбу выступил пот. Надежда Платоновна как-то пискнула над своею тарелкой. Но Лев Сергеевич все-таки принудил себя улыбнуться.
   -- Собственно, что дико?
   -- Мысль самая. Ну зачем все эти ремесла мужику?
   -- Мне желательно специализовать окрестные силы.
   -- Да они и так специализованы: пьют запоем круглый год, да соломой с крыш кормят коров.
   -- Мне кажется, образование внесет и благосостояние в край...
   -- Ну это вам кажется: -- закажите отцу молебен, может быть мерещиться перестанет.
   -- Я знаю сельский быт, изучал его.
   -- В Петербурге, сидя в своем кресле? С такими знаниями, ваше превосходительство, поверьте, далеко не уйдешь. Я вот народ с детства тоже изучал, кажется -- вот как его знаю, на ладони он у меня. А спросите вы, что ему надо: я не отвечу. А шут его знает, что ему надо!
   -- Но школы-то во всяком случае нужны?
   -- Зачем-с?
   -- Как, как!
   Лев Сергеевич отер платком лицо и пододвинулся ближе к столу.
   -- Затем школы нужны, что всякий образованный человек лучше темного.
   -- Да для кого лучше-то? Для вас лучше образованный, а для меня -- темный.
   -- Я не знал, что вы такой обскурант... Скажите пожалуйста, но выходя из такого положения придется пожалуй сказать что вся цивилизация, весь прогресс человечества -- нуль?..
   -- Эх, ваше превосходительство, ну какое вам дело до прогресса человечества, на кой он вам дьявол, с позволения сказать? Что вы приставлены от Бога что ли в блюстители этого самого прогресса?
   Он с сердцем положил себе на тарелку два куска утки и клюквенного холодного варенья.
   -- Мне это нравится, -- продолжал он, -- вертится человек весь век белкой и кричит: я во имя прогресса!..
   -- Ваше выражение более резко чем основательно, -- сохраняя тоже спокойствие в чертах, возразил Лев Сергеевич.
   -- Резко? Резко оттого что я к хересу не привык. А оно основательно, это уж вы поверьте.
   Ел он с удивительным аппетитом, хотя это был и второй обед. Глухонемая тетушка смотрела на него широко раскрытыми глазами и даже помогала ему сама, прищелкивая зубами, когда он перегрызал кости. Порой она переводила глаза на Надежду Платоновну и спрашивала знаками: хорошо?
   -- Но позвольте, любезнейший, -- говорил Лев Сергеевич, -- какие выше и лучше можно ставить себе задачи, как не желание по мере сил содействовать развитию человечества?
   -- Ну, вот толкуй тут с вами! Да поймите вы, что обо всем следует судить не по самой сущности предмета, а по результату, что он дает.
   -- Ну, что ж, результат по-моему, -- начал было Лев Сергеевич...
   -- Да нет же! -- крикнул Лебедев. -- Оттого что вы парня от сохи оторвете и космографию ему читать станете, он ни на волос счастливее не будет. Для какого ему лешего космография!
   -- Позвольте, -- загорячился и генерал, -- да я ему не отвлеченные знания хочу преподать, а то, что потребности его насущной касается.
   -- Насущная его потребность: борозда и водка. Сумейте удовлетворить его вот с этих двух сторон.
   -- To есть дать ему возможно больше земли и еще больше водки, -- это вы хотите сказать?
   -- Ну нет, такими разговорами только натощак заниматься можно, -- окончательно освирепев возразил Лебедев, впиваясь не без ожесточения в утиную ножку, хрустнувшую под его зубами.
   -- Ах!.. -- вырвалось у Надежды Платоновны, -- которая вспомнила про мосталыгу.
   Почтенный старичок-лакей тоже с соболезнованием посмотрел на молодого гостя; на его лице так и было написано: "эк, тебя, братец, угораздило!"
  

VI.

   -- Следовательно, -- заговорил после небольшой паузы Лев Сергеевич, -- вы окончательно не сочувствуете идее моей школы и не желаете способствовать ее осуществлению?
   -- Отчего же не способствовать? Ведь вы, надо полагать, учителям деньги платить будете?
   -- Натурально. Вы имеете право преподавания?
   -- В академии-то кончивши? Еще бы!
   -- Ну, вот и прекрасно.
   -- Только ничего прекрасного нет: попечитель округа меня не утвердит, особливо в должности законоучителя.
   -- Почему же?
   -- Решит, что неблагонадежен.
   -- Ну, я с попечителем знаком, для меня он все сделает... Наконец, я могу произвести давление.
   А тетушка обратилась к хозяйке с вопросом: "Что он здоров?". Та отвечала: "здоров". "Отчего же он так грызет?". "У него отличные зубы", -- ответил за жену Лев Сергеевич.
   В