Глубоковский Николай Никанорович
Послание к Евреям и историческое предание о нем

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


Послание к Евреям и историческое предание о нем

   

Современное положение вопроса о послании к Евреям и судьба последнего в древней Церкви

   Преобладающее в науке отрицание Павлова происхождения послания -- Свидетельства о нем древней Церкви -- на востоке (Климент Александрийский, Ориген, Евсевий Кесарийский, Лаодикийский собор 360 г., Дионисий Ал., Петр Ал., Александр Ал., св. Афанасий, Дидим, Кирилл Ал., Евфалий, Кирилл Иерусалимский, Епифаний Кипрский, Григорий Богослов, Василий В., Григорий Нисский, Амфилохий Иконийский, Иоанн Златоуст, Феодор Мопсуестийский, блаж. Феодорит, Афраат, Иаков Низибийский, Ефрем Сирин, Юнилий) и их авторитетность, удостоверяемая распространением послания и пользованием (в 1 Клим., у Поликарпа, Иустина, Феофила Антиохийского, валентинианина Птоломея). -- Ириней Лионский и св. Ипполип и западное церковное предание (Мелхиседекиане, Маркион, пресвитер Кай, Биктор Пиктавийский, "Амвросиаст", Момсеновский кодекс, Оптат Милевийский, Донатистские соборы, св. Киприан, блаж. Иероним, Иларий Пиктавийский, Люцифер Сардинский, К. М. Викторин Африканский, Пациан, Присциллиан, Фаустин, Амвросий Медиоланский, Руфин, Пелагий, Филосторгий, блаж. Августин, Иппонский собор 393 г. и Карфагенекий 397 г., Иннокентий I, Карфагенский собор 419 г.), причины и действительное значение колебаний западной традиций по вопросу о послании к евреям (и умолчания о нем в Мураториевом фрагменте). -- Тертуллиан и субъективность его свидетельства об авторстве Варнавы для послания к евреям, а равно сомнительность этого рода по отношению к Codex Claromontanus u Tractatus Origenis de libris ss. scripturarum. -- Общий итог древне-церковного предания о принадлежности послания к евреям св. Апостолу Павлу.

I

   Послание к евреям является одним из наиболее спорных по своей апостольской принадлежности в числе новозаветних писаний1. Но такая примрачность завещана историческим преданием и требует разъяснения именно на исторической почве. Заранее очевидно, что здесь нет желательной определенности сведений и фактической неотразимости их, если результат получился и остается столь безнадежным. Отсюда формулируется даже методологический принцип, что вопрос о рассматриваемом послании должен решаться внутренними основаниями (par ces raisons intrinseques) по причине противоречивости внешних свидетельств2, которые якобы убеждают, что ни у кого из древних не было традиционных известий, почему обязательно построят все по началам внутренней критики3. Однако подобный тезис может быть только в итоге исторического разбора, как безусловно неизбежный, а во главе или в устранение его он был бы прямою предзанятостью, возбуждая справедливое подозрение в тенденциозности отрицательного освещения фактических данных с уничтожающими приговорами о них. Это несогласно и с существом самого предмета, потому что новозаветные писания имели первоначально более частное предназначение и могут точно раскрываться в своем происхождении лишь по преемству сообщений от первых получателей, как мы принимаем этот критерий для всякой личной корреспонденции. Надо наперед установить, по крайней мере, непрочность исторической традиции, чтобы обращение исключительно к внутренним основаниям не было субъективным или пристрастным.
   Но в результате исторического процесса патристической эпохи было возобладание мнения о Павловом авторстве для послания к евреям, чем обеспечивалось его равноправное положение в новозаветном каноне в качестве апостольского документа. Оно является для нас апостольским писанием только в достоинстве Павлова произведения. Значит, от этого именно тезиса и должна отправляться историко-критическая проверка. Но тут мы наталкиваемся на новое разногласие -- со стороны конфессиональной исторической науки. Она категорически утверждает, что каноничность послания к евреям ничуть не колеблется отрицанием Павлова написания, и обусловливать оба эти элемента было бы грубейшею теологической ошибкой (une erreur theologique des plus grossires)4. Тогда Павлинистическая сомнительность послания не будет роковою для его канонического достоинства, раз последнее в древности не отвергалось и фактически бесспорно5. Каноничность почитается несвязанною прямо с автентичностью. Это дает место для обратных заключений, что шаткость недоумений касательно первой позволяет свободно удерживать послание к евреям в каноне среди Павловых писаний6, хотя бы второе было и не столь незыблемо. Папская Библейская Комиссия даже декретировала (24-го июня 1914 г.) возможность усвоения литературной обработки послания к евреям другому лицу7, как это допускалось не редко католическими писателями8, несмотря на постановление Тридентского собора в четвертом заседании 8-го апреля 1546 г. об апостольском достоинстве данного писания9. Этими соображениями по внешности вполне удобно обеспечивается счастливый выход из исторических коллизий, порождавших и научную и догматическую трудность. Ведь в патристической традиции было довольно пререкаемым Павлинистическое авторство данного новозаветного памятника. Научная логика отсюда выводит, что если он не Павлов, то сомнителен и канонически10, а догматическое мышление необходимо встречается с вопросом, как можно сохранять в каноническом сборнике среди Павловых посланий не автентичное по такому авторству произведение? Нельзя не констатировать, что католическая формула облегчает разрешение тяжелых исторических задач, но лишь за счет самой их исторической сущности, которою собственно и вызывается все осложнение. Беспристрастное наблюдение принудительно убеждает, что христианская древность ограждала каноничность новозаветных писаний именно автентичностью и связывала их обусловающим образом11 до такой степени, что все неподлинное со стороны апостольского происхождения готова была прямо усвоять еретикам12. В этих интересах она второе евангелие принимала за воспроизведение проповеди Петровой, а третье -- награждала санкциею Павла, не довольствуясь даже титулами известных учеников апостольских и, видимо, не допуская анонимной каноничности, как реально тёмной и потому спорной. Для сего были незыблемые принципиальные основания. Письменное благовестие было лишь отражением и закреплением устного, возникнув по нуждам внешних исторических обстоятельств. Евангельское просвещение требовало только фактического знания, а оно давалось устным оглашением. На последнее же были полномочны единственно слышавшие и усвоившие все евангельское содержание, т.е. некоторые избранные лица специального апостольского достоинства, являвшиеся носителями подлинного учения Христова, независимо от своей конкретной индивидуальности, поскольку лишь при этих предпосылках проповедь оказывалась истинно Христовой и божественно спасительной. Этим утверждается принцип апостольского строительства Церкви Христовой на земле и апостольского преемства в ней. Такие начала справедливо применялись и к новозаветным писаниям, где каноническая обязательность мотивировалась апостольским происхождением. В частности то же верно для послания к евреям, которое всегда принималось на Востоке и окончательно апробировано в своей канонической авторитетности под именем Павловым13. Посему от этого пункта должна исходить историческая критика его в качестве новозаветного канонического документа. А для исторической оценки литературного памятника больше и прежде всего дорого авторство, потому что самое влияние его по своей важности определяется уже последним, как законное или узурпаторское, благотворное или зловредное.
   По всем указанным соображениям для науки по преимуществу необходимо наперед точно констатировать и объективно взвесить.

Исторические свидетельства о Павловом происхождении послания к евреям

   Первым в ряду таковых является показание Климента Александрийского (ум. до 215 г.). Евсевий Кесарийский, заботливо собиравший данные о новозаветных апостольских писаниях, удостоверяет (Hist. eccles. VI, 14), что этот Александрийский учитель "в своих Начертаниях (ἐν ταῖς ὑποτυπώτεσι)... о послании к Евреям говорит, что оно принадлежит Павлу и было написано им для Евреев на еврейском языке (καὶ τὴν πρὸς Ἑβραίους δὲ ἐπιστολὴν Παύλου μὲν εῖναί φησι, γέγραφθαι δὲ Εβραϊκῇ φωνῇ), но Лука тщательно перевел его и издал для Еллинов; откуда -- оттенки выражения в нем те же, что и в Деяниях (Λουκᾶν φιλοτίμως αὐτὴν μεθερμηνεύσαντα ἐκδοῦναι τοῖς Ἕλλησιν, ὅθεν τὸν αὐτὸν χρῶντα εὑρίσκεσθαι κατὰ τὴν ἑρμηνείαν ταύτης τε ἐπιστολῆς καί τῶν Πράξεων). А что нет у него надписания "Павел Апостол", то этому так и быть надлежало: ибо он, -- говорит (Климент), -- писал послание к Евреям, имевшим предубеждение против него и подозрительно относившимся к нему, почему поступил весьма благоразумно, не оттолкнув их с самого начала объявлением своего имени. Потом несколько ниже (Климент) прибавляет: "И блаженный пресвитер сказал уже (ἤδη δὲ ὡς ὁ μακάριος ἔλεγε πρεσβύτερος), что так так Господь, являясь апостолом Вседержителя (ср. Евр. III, 1), был послан к Евреям, то Павел, быв посланным к язычникам и не пропиал себя апостолом Евреев -- частью из благоговения к Господу, частью же потому, что по преизбыточеству (сверх обязательного для него, ἐκ περιουσίας) написал он (послание) еще и к Евреям, будучи благовестником и апостолом для язычников".
   Свидетельство Климента Александрийского отличается достаточною обстоятельностью и вполне ясно в своих существенных элементах14. Главный из них тот, что послание есть несомненно писание самого св. Павла. Это выражается в качестве аксиоматического тезиса и потому предполагает прочную объективную опору в независимых и убедительных авторитетах. Ниже упоминается "блаженный пресвитер", которого обыкновенно и разумеют там, относя к почившему (ум. незадолго до 200 г.) Пантену. Данное отожествление для нас вполне несомненно, если потом именно это лицо в таком своем достоинстве тесно сближается с Климентом, а последний в вопросах новозаветного канона не мог ссылаться на неопределенную величину. Поэтому нельзя согласиться, чтобы кроме Пантена мыслился в таком квалифицированном титуле еще кто-нибудь другой15. Тем не менее нам думается, что было бы незаконно сводить все к этому единичному поручителю. Пантен привлекается к освещению лишь одного частного пункта, но основной принцип, очевидно, берется не только у него, хотя и принимается им. Для подобных широких построений Климент пользовался и соответствующим по объему масштабом, ибо касательно порядка Евангелий отмечал традицию древнейших пресвитеров (Eus. Hist. eccl. VI, 14,5: ὁ Κλήμης περὶτῆς τάξεως τῶν Εὐαγγελίων πάραδοσιν τῶν ἀνέκαθεν πρεσβυτέρων τέθειται). Это обеспечение справедливо допускать у Климента и для послания к Евреям, раз Евсеий не привносит какой-либо специальной мотивировки. Конечно, в числе прочих был и Пантен, но он имел важность в качестве "пресвитера", который хранил и защищал завещанное древними предание и сам служил для последующих учителей традиционным авторитетом, как обладавший прерогативами пресвитерства (Eus. Hist. eccl. VI, 14, 8--9).
   Со всех этих сторон кардинальная формула Климента о послании к Евреям представляется традиционно санкционированною. Естественно, что катехет и сам прямо цитует этом памятник среди посланий Павловых (ἐπεὶ καὶ Παῦλος ἐν ταῖς Ἐπιστολαῖς), давая Евр. V, 12 наряду с Кол. II, 816. Наше заключение подтверждается и другими наблюдениями. В послании к Евреям у Климента подчеркиваются особенности языка, сходного с речью Луки, а не Павла, и отсутствие для второго авторско-литературных обозначений в начале. Но при таких наглядных отрицательных инстанциях не могло бы возникать и мысли о Павлинистическом происхождении рассматриваемого документа, если бы это не было прочно удостоверено прежде их и вопреки им. В силу этого надо принять, что Павлово авторство было засвидетельствовано издавна и считалось непререкаемым, а теперь начинается лишь оправдание этого исконного убеждения известными критическими приемами. Нужда в этом обосновании явилась по причине некоторой внешней дисгармонии с прочими Павловыми писаниями и возбуждалась исключительно этим сопоставлением, вне коего для послания к Евреям не было никаких сомнений17. Потому кажется, что обозреваемое послание было принято Александрийцами в достоинстве Павлова писания по традиционному преемству, где -- само по себе -- не связывалось с серьёзными спорами или отрицаниями, ибо последние утверждают раннейшее господство отвергаемого в качестве общего мнения.
   Формулированные соображения с логическою законностью вытекают из слов Климента Александрийского и важны для дозировки обратных суждений. Говорится, что свидетельство Пантена и Климента ни в какой степени нельзя считать унаследованным, а это -- результат личного их разыскания18, почему является субъективным суждением и вовсе не извлечено из предания19. Но раз этим катехетам обязана своею верой в послание к Евреям Александрийская церковь, то для нее здесь будет просто школьное мнение20, не имеющее опоры в общем веровании и возникшее по догадкам21. Однако какие же побуждения и оправдания могли быть для подобного стремления и решения, если существовали уже отрицатели Павлинистического авторства у послания к Евреям?22 Тогда не оказывалось бы самой точки отправления для попыток утверждения без данной наличности сего в церковном суждении. Неудивительно отсюда, что и поборники "школьного" происхождения Александрийского тезиса не осмеливаются настаивать, что он изобретен именно в Александрии23. В таком случае нельзя этого думать о каноничности. Правда, допускается, что послание к Евреям приобрело ее здесь впервые24 довольно механически, ибо сначала от сборника 13-ти посланий Павловых было присоединено Παύλου к доселе анонимному, Πρὸς Ἑβριαόυς -- и лишь потом стали подыскивать доказательства25. И опять не видно для этого достаточных поводов. Ссылаются на известное предрасположение в пользу содержания26, что первоначально канонизировано, может быть, в Александрии послание к Евреям, как наиболее "Александрийское" писание во всем Новом Завете27. Но почему же это случилось, коль скоро по своему происхождению оно не имело ни малейшего притязания на принятие в канон28? И почему последнее должно было совершиться под эгидою Павла, если он никогда и никем не связывался с Александрией ни прямо, ни косвенно и если все внешние признаки ясно говорили против его? Пусть "александринизм" памятника нравился Пантену и Клименту, но именно эта типически резкая особенность представлялась бы совершенно несоответствующею эллинскому благовестнику при широкой известности других посланий его, явно не "александринистических". И коль скоро, не смотря на этот наглядный контраст, принимается и защищается для послания к Евреям Павлово авторство, то очевидно, что таковое было по независимому убеждению, традиционно унаследованному и освященному.
   В результате, и с отрицательной стороны подтверждается прежний вывод, что свидетельство Климента Александрийского не было его личным или только "школьным" мнением, а служило прочным наследственным достоянием, которое оставалось незыблемым даже при возникших недоумениях. Этим удостоверяется давнее существование солидного предания о Павловом происхождении послания к Евреям с обеспечением ему канонической санкции.
   К одинаковым заключениям направляет и Ориген (ум. 254-м или 255 г.). По словам Евсевия (Hist. eccles. VI, 25), в своих специальных беседах этот знаменитый Александриец говорил, что "в послании, написанном к Евреям, характер речи (ὁ χαρακτὴρ τῆς λέξεως) не имеет той словесной простоты Апостола, который сам называл себя невеждою словом (2Кор. XI, 6), т.е. по своей фразировке (τῇ φράσεί), между тем каждый, умеющий постигать различия фразеологий, должен согласиться, что данное послание по складу выражения (σύνθεσει τῆς λέξεως) есть наиболее греческое. Но, с другой стороны, всякий внимательный читатель апостольских писаний найдет справедливым и то, что мысли послания удивительные, ничуть не уступающие содержащимся в общепризнанных посланиях" (Павловых). По этому предмету Ориген держался того убеждения, что "мысли, несомненно, Апостола (Павла), а фразировка и изложение (ἡ δὲ φράσις καὶ ἡ σύνθεσις) принадлежат кому-либо из памятовавших апостольские назидания и как бы ученически (точно) записавшему (ὡσπέρεὶ σχολίογραφήσαντος) сказанное учителем. Итак: если какая-нибудь церковь принимает это послание за Павлово, она и в этом достойна похвалы, ибо древние мужи не напрасно передали его в достоинстве Павлова (οὐγὰρ εἰκῆ οἱ ἀρχαῖοι ἄνδρες ὡς Παύλου αὐτὴν παραδεδώκασι). Но кто именно написал послание (τίς δὲ ὁ γράφας τὴν ἐπιστολήν), -- об этом, по истине, знает только Бог, а -- по дошедшим до нас сведениям -- одни говорят, что написал это послание Климент, бывший епископ Римский, другие же говорят, что это -- Лука, написавший (ὁ γράφας) Евангелие и Деяния".
   Ориген начинает с разъяснения отношений послания к Евреям к остальным Павловым посланиям и старается сохранить и оправдать за первым принадлежащий ему Павлинизм Он идет от константирования разности, чтобы утвердить возможное для него тожество. Но признание одних разностей не могло служат даже предлогом для Павлинистических разысканий о послании к Евреям и -- тем менее -- вести к положительному решению. Вообще, никогда различие не дает тожества, а если в рассматриваемом случае было иначе, то здесь не могло быть другой причины кроме той, что второе заранее принималось незыблемо и теперь лишь раскрывается по его действительной силе. Отрицание удостоверяет наличность обратного утверждения. И Ориген отмечает потом, что последнее было воспринято от "древних мужей", имевших такие основания, которые знаменитый Александриец считал вполне резонными, не смотря на достаточную дисгармонию своих взглядов. При этом и традиция удостоверяла послание к Евреям ὡς Παύλου не в том смысле, что принимал Ориген, а тогда несомненно, что это было свидетельством в пользу полного авторства Павлова, без всяких ограничений. Наконец, ссылаясь на предание, Александрийский учитель должен был разуметь прежде всего местное. Посему фраза о какой-либо церкви, принимающей послание к Евреям за Павлово, относится вовсе не к Александрийской и ничуть не подчеркивает условность ее мнения, а допускает законность подобного суждения в церковных кругах внеАлександрии.
   Совокупность всех этих наблюдений убеждает, что Ориген разрешает конфликт унаследованной традиции с научными взглядами29, поскольку она была объективно устойчивой30 и говорила о каноническом усвоении послания к Евреям в Александрийской и (некоторых) других церквах31. Наряду с Климентом, -- Ориген лишь оправдывает традиционное свидетельство32, привнося к нему свои разъясняющие толкования. Поэтому фактически совершенно неправильно, яко бы это было не традиционным тезисов, но "школьным" александрийским мнением33, которое разделяли только редкие, составлявшие исключение, общины. Не менее ошибочно34, будто Ориген воспроизводит преемственное суждение не Александрийской церкви, но одной своей катехетической школы, при чем и в ней утверждалось лишь отдаленное, посредствуствующее участие Павлово для послания к Евреям35. Напротив, более твердо, что в Александрии признавали автором именно Павла и никто не допускал иного лица в качестве конкурента36. Посему нельзя согласиться, что тут было простое предположение, а не традиционное наследие37. Бесспорно совсем обратное, и весь вопрос теперь в достоинстве традиции. Для нее подчеркивают, что разумеемые гомилии Оригена составлены около 240 г. и своими данными не простираются дальше Пантена38, обнимая исключительно его и Климента Ал.39, или вообще несколько отдельных авторитетных писателей прежнего времени40. Но голос "древних мужей" оправдывает исповедание Павлова авторства для послания к Евреям и в других церквах кроме Александрийской и, очевидно, не покрывается пределами последней41. В таком случае незаконно мыслить единственно этих двух лиц42 и ограничиваться рамками их эпохи, хотя и не простираясь непосредственно до века апостольского43.
   В итоге имеем, что Ориген констатирует давнюю церковную традицию в пользу Павлова происхождения послания к Евреям. Как же он сам относился к ней и какое значение придавал? По этому предмету существует немалое разногласие по причине неодинакового понимания фразы: τίς δὲ ὁ γράφας τὴν ἐπιστολὴν, τὸ μὲν ἀληθὲς θεὸς οῖδεν. Одни в этом "писателе" видят собственно автора, как безусловного творца произведения44, и естественно усматривают здесь у Оригена отрицание авторского соучастия Павлова45. Внешним оправданием сему служит то, что, немного спустя, Лука называется тоже ὁ γράφας для третьего Евангелия и книги Деяний, конечно, в достоинстве их литературного создателя. Но механическое соотношение нужно оценивать по соответствие предмету речи. А в нашем контексте вполне ясно, что Ориген с почтением принимает даже предание о всецелом авторстве Павловом и допускает его к церковному признанию без всяких оговорок. Поэтому уклонение от данной нормы было возможно у него только для внешней литературной оболочки. И приводимые Евсевием слова решительно выражают, что все содержание Ориген безусловно усвоял Апостолу Павлу, а вопрос мог быть лишь о литературной форме, обязанной кому-нибудь другому46. Тут ὁ γράφας указывает на ученика апостольского47, изложившего мысли благовестника в своей стилистической обработке48. Но раз и с этой стороны дело рисуется неясным, -- здесь не без основания находят вероятность идеи о некотором непосредственном авторстве Павловом в послании к Евреям и для самого Оригена49.
   Последний отмечает два взгляда на послание к Евреям: традиционный -- о прямом литературном происхождении от Апостола Павла -- и свой собственный -- о литературной отделке учеником Павловым готового апостольского материала, сохраненного в неприкосновенности. Важно уяснить взаимную их пропорциональность по взгляду этого великого Александрийца. Но для него несомненно, что он приписывал Апостолу Павлу 14 посланий50 и среди них для послания к Евреям не одобрял отрицаний, цитуя его под именем Павлова51. Так, напр., в толковании на книгу Числ (hom. III, 3) приводится Евр. XII, 18, 22, 23 в качестве свидетельства Павла Апостола в послании к Евреям52. И это убеждение было настолько прочно, что Ориген защищал его решительно против всяких покушений. Предание о распилении Исаии он подкрепляет упоминанием Евр. XI, 37, прибавляя, че если некоторые усматривают тут апокрифическое сведение и будут отвергать написание сего послания Павлом (τῶν ἀθετούντων τὴν Ἐπιστολήν, ὡς οὐ Παύλῳ γεγραμμένην), то сам Ориген намерен другими аргументами специально раскрыть, что это послание есть Павлово (πρὸς ὃν ἄλλων λόγων καд ἰδίαν χρῄζομεν εἰς ἀπόδειξιν εῖναι Παύλου τὴν ἐπισιολὴν) в указанном смысле53 -- непосредственного апостольского составления. Бесспорно, что эту теорию Ориген считал по существу правильною и всецело разделял практически54, почему собственные соображения могли иметь только гипотетический характер личной догадки относительно внешних особенностей послания, которое всегда было для него Павловым.
   Значит, вера и убеждение Оригена были на стороне Павлова происхождения и канонического достоинства послания к Евреям55, и в этом пункте он сходился с Климентом Александрийским, одинаково пытаясь осветить его литературную своеобразность в некоторых чертах. Но для обоих было незыблемо Павлово авторство в качестве древней традиции, столь почтенной и внушительной, что вполне допускалась ее церковная обязательность по христианскому миру и вне Александрии. Климент и Ориген рисуются пред нами компетентными свидетелями широкого и преобладающего церковного предания. Естественно, что последнее не могло замыкаться осведомленностью этих двух лиц, а должно было с точностью отражаться у изучавших его специально по вопросу о новозаветном каноне. Иначе колебалась бы авторитетность рассматриваемого предания и оказывалась спорною сто распространенность. Со всех этих сторон весьмы важно воззрение Евсевия Кесарийского (ум. 340 г.), который циутет обоих Александрийцев и является представителем научного церковно-богословского знания IV века. О Клименте Александрийском он говорит (Hist, eccles. VI, 13, 6), что в своих "Строматах" тот пользуется свидетельствами и из пререкаемых писаний (κέχρη ται... καὶ τοῖς ἀπὸ τῶν ἀντιλεγομένων γραφῶν μαρτυρίας): так называемой Премудрости, Соломона и Иисуса, сына Сирахова, послания к Евреям и посланий Варнавы, Климента и Иуды. Отсюда иногда выводят, что рассматриваемое послание было спорным и для самого Евсевия, но такое заключение ошибочно и покоится на недоразумении56. Надо выяснить, в каком смысле данный документ называется "пререкаемым" и как к этому относится историк. По первому пункту Евсевий не считает справедливым скрыть, что некоторые отвергали послание к Евреям, ссылаясь на Римскую церковь, которая спорила (в пользу того), что оно -- не Павлово (I list. eccl. III, 3, 5: τινὲς ἠθετήσασι τὴν πρὸς Ἑβραίους πρὸς τῆς Ῥωμαίων ἐκκλησίας ὡς μὴ Παύλου οὖσαν αὐτὴνἀντιλέγεσθαι φήσαντες). Но тут -- просто историческая справка -- больше -- археологического свойства, ибо пред этим категорически упоминается, что Павлу явно и очевидно принадлежат четырнадцать посланий (τοῦ δε Παύλου πρόδηλοι καὶ σαφεῖς αἱδεκατέσσαρες). К ним сопричисляется и послание к Евреям поскольку лишь изъятием именно его эта сумма сократилась у Кая до 13-ти (Hist. eccl. VI, 20,3), а тогда очевидно, что полнота достигалась внесением этого послания. И в трактате о терапевтах Евсевий предполагает (Hist. eccl. II, 17, 12) у них толкования на древних пророков, какие сод