Глубоковский Николай Никанорович
Ходатай Нового Завета

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Ходатай Нового Завета.

Экзегетический анализ Евр. I, 1-5.

   Во всяком деле важно не только основоположительное замышление, но и осуществляющее исполнение, которое воплощает предположенную идею и фактически оправдывает ее своею успешностью. Верное всегда и вообще, -- это требование оказывается еще более несомненным для широких предприятий всемирно-исторического значения, где самая грандиозность внушает естественные сомнения и убедительно постигается лишь в соответственном конкретном выражении. Понятно, что -- с человеческой стороны -- отмеченная норма является самою настоятельною но отношению к божественному домостроительству, совершающемуся по недоведомым советам и планам Божиим. Но именно в силу их абсолютности здесь невозможна адекватная реализация в нашем ограниченном мире, а потому гарантиею служит единственно лишь достоинство исполнителя, который обеспечивает должный успех своим личным превосходством. Так христианская мысль неизбежно и необходимо приходила к принципиальному рассмотрению самого фундамента своей веры в выяснении божественных преимуществ Ходатая Нового Завета. Нужда этого рода коренилась в свойстве предмета и должна была вызываться самым его бытием постепенного раскрытия и прочного утверждения в апостольскую эпоху. Теперь всячески натурально, что мы находим мотивированный ответ на эти кардинальные запросы уже в первой главе апостольского документа, усвоенного св. Павлу под именем "Послания к Евреям". Правда, последнее сразу начинается торжественным вступлением без всяких личных указаний и эпистолярных предварений, обычных в Павловых писаниях. Однако по существу отсюда вытекает разве то, что тут не было в этом фактической надобности за достаточною взаимною известностью автора и читателей. Посему что вовсе не исключает, что в данном случае мы имеем литературное произведение, аналогичное, напр., 1 Ин. Применительно к изобретенной проф. Ад. Дейсманом терминологии, -- Евр. в отличие от других писаний Павловых будет собственно "посланием" (Epistel), между тем все прочие суть специально "письма" (Brief). Отсутствие личных рекомендаций и обращений к адресатам может говорить, что все они более или менее знали писателя и -- в своих руководителях -- представляли не очень многочисленный круг лиц сходного с ним настроения. Об этом же свидетельствует категоричность вводных заявлений, которые высказываются в качестве бесспорных истин. Автор отправляется от них с незыблемостью, чтобы осветить во всей глубине и раскрыть свое целостное воззрение. Он согласен с первыми получателями в общих мессианско-догматических формулах {Ср. Prof. D Bernhard Weiss, Der Hebraerbriet in zeitgeschichtlicher Beleuchtung в "Texte und Untersuchungen" 3 Reihe, V Band, 3 Helt (XXXV. 3), Leipzig 1910, S. 4. См. и ум. F. W. Farrai, The Epistle of Paul the Apostle to the Hebrews (Cambridge 1906), p. 60.} и просто констатирует их в собственном божественно-христианском достоинстве по сравнению с откровением в Ветхом Завете. Этим прямо внушается, что и писатель и читатели были иудеохристиане. Для них здесь был жизненный интерес, особенно обострявшийся под влиянием благовестия Павлова. Эта тема обсуждается в Евр. более спокойно и теологически. Очевидно, горячий кризис резкого напряжения уже миновал, но далеко не исчезла еще потребность для иудеохристианской мысли и совести в том, чтобы не смущаться оставлением иудейства. В этом слышится непосредственный отголосок самой христианской жизни, лишь постепенно преодолевающей переход от старого к новому. Это -- не простая теоретическая конструкция, анализирующая давно минувшее. В Евр. пред нами рисуется ситуация даже не послания Варнавы, а -- скорее -- времен апостольских и именно Павловых, когда она создавалась всем течением и складом христианской действительности. В таком случае кто же всего более вызывался и обязывался отвечать на эти жизненные запросы, как не тот, в ком был главнейший источник, способствовавший их фактической настоятельности? В этом пункте исторические нужды совпадали с догматико-теоретическими постулатами, причем вторые устраняли личные эпистолярные обращения, не отнимая у Евр. характера действительного послания, а первые давали ему живую воспринимающую среду, препятствуя его пора обращению в чисто "теологический трактат" {Таким доселе называет первую главу Lie. Dr. Hans Windisch (Der Hebräerbrief erklärt в Handbuch zum Neuen Testament herausg. von Hans Lietzmann IV Band, .3 Abteilung, Tübingen 1913, S. 10), хотя Prot. Alexander Nairne справедливо замечает (The Epistle of Priesthood: Studies in the Epistle to the Hebrews. Edinburgh 1913. p. 302), что здесь видна "более живописательная, чем философская манера" аргументации, как и вообще Евр. носит характер послания (р. 300). Равно "the Epistle is no а controversial treatise" (А. В. Daridson, Hebrews, p. 35).}.
   Всякий успех в разрешении взятой задачи мог достигаться лишь при обеспеченной солидарности в некоторых общих предпосылках, чтобы они служили бесспорными тезисами убеждающей аргументации. На этом и необходимо было сосредоточиться сразу ко взаимной пользе писателя и читателей, почему эпистолярные наслоения не соответствовали целям и только ослабляли бы силу авторитетного внушения во имя не личных отношений, но единых истин {Cp. у Prof. Dr. Bernhard Weiss. Der Brief an die Hebraer в Kritisch -- exegeticher Kommentar über des Neue Testament begründet von H A. W. Meyer, ХIII Abt., Göttinge, 1897, S. 38.}. Последние, служа точкою отправления, оказываются по своей мотивировке фундаментом всего дальнейшего построения {Посему ум. Prof. Franz Delitzsch правильно утверждает (Commentar zum Briefe an die Hebräer mit archäologischen und dogmatischen Excursen über das Opfer und die Versöhnung, Leipzig 1857. S. 1). что Евр. 1. 1-3 относится ко всему посланию, содержа все основные мысли и предуготовляя их последовательное развитие.} и возводят к высшему от общепризнанного. Это прежде всего незыблемый факт (I. 1), что в Новом Завете глаголал и открывал верховную волю тот же Бог Ветхого Завета. Но тогда -- при абсолютности причины -- становилась сомнительною самая необходимость этого новшества, которое могло оправдываться в своем бытии лишь особыми отличительными чертами по сравнению со старым. Так потребовалась соотносительная характеристика обоих. Для сего писатель и отмечает сразу характерною для его литературного стиля (ср. V, 8, 14. VII, 3. IX, 10 и др.) аллитерацией типические свойства ветхозаветного домостроительства, что при нем Бог говорил πολυμερῶς καὶ πολυτρόπως. А если содержание в ветхом и новом одно но единству первоисточника или первовиновника, то данные термины могут и должны указывать в нем только разности со стороны состава, в его объеме, и по способу. В этом смысле πολυμερῶς отмечает не разновременность и продолжительность соответственно разным открываемым частям {См. ум. Prof. Herrmann con Soden в Hand--Commentar zum Neuen Testament III, 2 (Freiburg i. B. 1892), S. 17: " πολυμερῶς weist auf die zeitliche Dauer, πολυτρόπως auf die Mannigfaltigkeit des Iuhalts wie der Form der Offenbarung hin".}. Конечно, многочисленность их не совсем гармонирует с единократностью, но это уже побочная идея, а главным является именно многочастность самого содержания (ср. Прем. Сол. VII. 22), в котором сообщались Богом многие части. Сами но себе они все истинны и своим множеством обеспечивают высокую полновесность ветхозаветного откровения; -- однако множественность, не сведенная к единству, ни в каком случае не выражает целого и не исчерпывает его, хотя бы и не являлось скудною фрагментарностью (ср. 1 Кор. XIII. 9). Такая многочастность содержания неизбежно сопровождается и многообразностью форм при его обнаружении. В своем целом все эти части имеют одинаковый вид служебного соподчинения ему, как его слагаемые, заимствующие в нем все отличительные черты равного характера. Напротив, будучи оторваны и разрознены, они приобретают уже обособленную типичность в своем фактическом выражении и действительном применении. Значит, это не способы, орудия и посредства разного сообщения {Если при этом разумеют сны, видения, символические образы и т. п. (Hans Windisch, S. 10), то справедливо указывается, что здесь речь о сообщении Бога не пророкам, а чрез них отцам (Prof. I). Eduard Riggenbach, Der Brief an die Hebräer в Kommentar zum Neuen Testament herausg. von Prof. D. Dr. Theodor Zahn, Band XIV. Leipzig 1913. S. 4; Prof. A. S. Peake, Hebrews. Edinburgh, p. 73), почему отсюда нельзя выводить идеи о несовершенстве пророческого познания (Prof. Marcus Dods, The Epistle to the Hebrews в The Expositor's Greek Testament. London 1910, p. 248 a: A. S. Peake. Hebrews, p. 72) или глаголания (Prof. Dr. Friedrich Bleek, Der Hebräerbrief, Eberfeld 1868, S. 85) в смысле апостольского исповедания (1 Кор. ХIII, 9): εκ μέρους γινώσκομεν καὶ εκ μέρους προφητεύομεν. Ср. и ум. Prof. Robert Kübel, Pastoralbriefe, Hebräerbrief und Offenbarung Johannis в Kurzgefasster Kommentar zu den heiligen Schriften Alten und Neuen Testaments sowie zu den Apokryphen, herausg. von Proff. Hermann L. Strack und Otto Zöckler. N. T., V Abteilung. zweite Auflage, neubearbeitet von Lic. Ed. Riggenbach und O. Zöckler (München 1898), s. 92.}, а разные качественно формы, свойственные этим частям при их отдельном возвещении людям и постепенном утверждении в мире {Ср. у Примазия (Migue lat. LXVIII, col. 686) "multis modis, hoc est multi-qualitatibus".}. Разные части предлагались для восприятия в своих различных видах (ср. Иов. V, 13 в S.4 Макк. I, 25. III, 21. XIV, 11. XV, 24: τὴν τῶν στρεβλῶν πολύτροπον ποικιλίαν). При первом второе безусловно необходимо и в свою очередь убеждает, что множественность содержания ограждалась в своем достоинстве и действии равною множественностью отражения, способствуя общему успеху. Многообразность здесь понятна сама собою, но особо подчеркивается потому, что в В. З. она выделяется слишком характерно, причем ей постепенно усвоялось неподобающая, собственная или самостоятельная важность. Нет надобности выяснять, что специально разумеется под множественностью материальных частей и внешних образов. И тогда и теперь одинаково бесспорно, что в В. З. Бог сообщал много откровений и во многих формах -- религиозно-морального заповедания, иерархическо-культового установления, гражданско-теократического устройства, мессианско-пророческого предвозвещения. Везде тут были сражения божественной истины, которые при последовательном накоплении должны были оказываться вместе, хотя бы исторически появлялись в разные эпохи. Но это было лишь простое сосуществование, ибо все части напоминали буквы рассыпанного алфавита {Ср. J. Grange Radford, The Eternal Inheritance: Expositions from the Epistle to the Hebrews (London 1913). p. 10.} и, -- оставаясь раздробленными и обособленными, -- даже при своем численном обилии не могли составить целого, пока не объединятся в своем первоисточнике. А таковым со всех сторон и было ветхозаветное домостроительство. В нем содержались в достаточной полноте все новозаветные истины, -- и тем не менее лишь фактическое воплощение обнаружило их внутреннюю, органическую солидарность, в какую они должны были слагаться в живой действительности.
   До тех пор в них были разные по содержанию и форме преломления целого, предуготовлявшие его совершенную реализацию. О последней по ним не все могли догадываться точно, ибо возможен был субъективизм комбинаций и предположений относительно общего на основании многого. Но эта множественность почерпалась в едином и разнообразно освещала его, а потому постепенно должна была все отчетливее и нагляднее открывать будущее завершение. И это продолжалось πάλαι -- во все времена, когда Бог говорил во пророках вплоть до проглаголания в Сыне. т. е. не только древле, а и во все дальнейшее течение, которое, как исчерпанное прошлое, является теперь сплошною минувшею древностью (ср. Иуд. 4). Πάλαι противополагается нынешнему Сыновнему вещанию и потому обнимает весь предшествующий период. Для него пригодно πάλαι, поскольку он обветшал, прошел и не воротится, будучи сменен и антиквирован своим увенчанием. Здесь прямо чувствуется Павлово "древняя мимоидоша" с явным оттенением, что для сего уже нет места, поелику теперь "быша вся нова" (2 Кор. V, 17). То было сказано: -- тут акт законченный согласно форме аориста (λαλήσας) {) Конечно, здесь аорист имеет значение plusquamperf., как эта часто бывает в подобных причастных предложениях, особенно в придаточных, о чем см. у Fr Delitzch. S 2.}, хотя и не единичным, раз его действие простирается на все протяжение πάλαι, -- издревле и доселе. На всем этом пространстве глаголание Божие никогда не прекращалось, если и выражалось многообразными частичными обнаружениями. Это не отрывочные, бессвязные и неупорядоченные звуки, ибо но излюбленному в Евр. (II. 2, 3. III, 5. IV, 8. V, XI, 18. XII, 25) глаголу λαλεῖν необходимо предполагается живая, непосредственно говорящая личность в самом процессе произнесения, а тогда -- ее речь не есть нечто лишь записанное и почерпаемое в авторитетном документе ссылкою γέγραπται, но постоянно звучащее слово, которое в Писании и чрез Писание всегда говорит (λέγει I, 6, 7. IV, 14 и др.) людям. В результате получается непрерывное откровение, объединяемое своим активным производителем, который может стремиться только к свойственному единству. Естественно, что должна быть преемственность и в самих хранителях. Таковыми были "отцы" в определенном смысле (τοῖς πατράσιν) и именно те, которым Бог глаголал чрез пророков, или еврейские (ср. Ин. VII, 22. Рим. IX, 5. XV, 8. Сир. XLIV: πατέρων ὕμνος). Это, бесспорно, "отцы" и для писателя с читателями в качестве предков {См. и Prof. Dr. Joh. Heinr. Auq. Ebrard. Der Brief an die Hebraer (Konigsberg 1850). S. 12.}, почему отсюда несомненна еврейская национальность адресатов {См. и Fr. Bleck. S. 85: Ed. Riggenbach. S. 2.}. Конечно, "отчество" было пропедевтическим предварением Сыновнего глаголания и в нем распространяется на всех его соучастников или на все христианское общество {H. v. Soden, S. 17: Prof. D. Alfred Seebery. Der Brief an die Hebräei (Leipzig 1912) S. 11.}, но это уже косвенное применение данного достоинства, которое приобретено раньше и существует независимо, будучи прочным достоянием еще доблагодатной эпохи, куда оно переходит по простой фактической наличности без всякой непосредственной мотивировки в прямых отношениях. Все преимущество берется помимо связей с "нами", или в его историческом положении, когда восприемниками откровения были старшие поколения, способные усвоить и сохранить точно и передать неповрежденно дальнейшим поколениям. И если глаголание Божие не было всецелым, а варьировалось по содержанию и форме, то все его звуки концентрировались в авторитетных носителях и чрез них путем живого предания достигали всех родов, хотя бы не каждый слышал их из собственных уст Божиих. Таково было в еврейском народе религиозно-воспитательное, национально-государственное и семейно-бытовое устройство, где все покоилось на преемстве младших старшим, детей -- отцам. Последние -- по живому общению с предками и чрез них с самим первоисточником -- были незыблемыми поручителями священной истинности сообщения, -- и апелляция, что это "от отец" (Ии. VII, 22), являлась высшим удостоверением у евреев, которые почивали на "преданиях старцев" и блюли все "речения отцев".
   Указанным способом "патриотической" традиции гарантировалась сохранность божественного откровения, но его надо было наперед обеспечить в пунктуальности сообщения, а это ограждалось самым достоинством функционировавшего посредства -- ἐν τοῖς προφήταις. Они тоже рисуются специально определенною величиной, но -- соответственно объему πάλαι -- не могут замыкаться кругом строго пророческих лиц, как и терминологически включаются в разряд τῶν ἁγίων ἀπ᾽ αιῶνος προφήτων (Лк. I, 70. Деян. III, 21) Авраам (Быт. XX, 7), Моисей (Второз. XXXIV, 10 и ср. XVIII, 18). Давид (Деян. II, 30) и вообще все богодухновенные мужи (Ис. CIV, 15). Пророки, конечно, были высшими представителями божественного озарения и проникновенного прозрения, но чрез них только говорил Бог, и всякий Его избранник обязательно являлся до известной степени профетическим, поскольку передавал волю Божию, а она, даже регулируя настоящее, непременно предуготовляла и приоткрывала будущее (ср. 2 Петр. I, 21). Тем не менее главнейшими провозвестниками его были собственно пророки, которые и служат олицетворением всего ветхозаветного глаголания, ибо в нем были maxima pars, показывая его основной характер и обнаруживая внутреннюю природу всех других представителей. И если их было много, -- этим только достигалось надлежащее совершенство передачи многочастного и многообразного содержания. II успех усугублялся еще тем, что пророки не были здесь механическими орудиями пассивного свойства. Правда, в эллинистической речи ἐν с dat. может равняться διά с accus.. но по сравнению со вторым сочетанием (II, 2. 8) первое при именах лиц не является простым евраизмом {Против Fr. Delilzsch'а, видящего здесь beth instrumentш (S. 3), см и В. Weiss'a, у Meyer'а XIII, S. 39.} чистой орудности (Аввак. II. 1) и удерживает особый оттенок -- активного соучастия посредников в данном деле (см. IV, 7), где они бывают рациональными и ответственными исполнителями функционирующей в них силы {См. к сему M. Dods, p. 249 и ум. Bishop Brocke Foss Westcott, The Epistle to the Hebrews (London 31909), p. 6.}. Последняя, сохраняя свою самобытности, обеспечивает соответственное осуществление избранными ей органами, которые разумно воспринимают и верно сообщают полученное. В этом смысле и пророки были сознательными вместилищами верховных откровений, почему естественно передавали их по назначению со всею точностью и с наилучшим эффектом. Преисполненные божественного вдохновения, -- они постигали подлинную его энергию и могли осведомлять о ней других с должным разумением и со всеми необходимыми разъяснениями. Так ветхозаветное провозглашение было глаголанием самого Бога, Который устами пророков непосредственно говорил людям.
   В результате теперь имеем, что в Ветхом Завете 1) был божественный источник непрерывного откровения, 2) последнее сообщилось во множестве своих частей и многообразно, 3) ограждалось "отцами" по восприятию и передаче, 4) доходя до них чрез уполномоченное и бесспорное пророческое посредство. Божественно авторитетное и неизмеримо богатое содержанием, -- это пророчество путем постепенного накопления достигло такого предела, что ждало лишь объединяющего подсчета и решительного вывода. Требовался в божественном глаголании заключительный аккорд, и он раздался "в последок дний сих" (I. 2). В этом сочетании первый член представляется завершительным для всего разумеемого периода {Ср. Prof. Ed. K. Aug. Riehm, Der Lehrbegriff des Hebräerbriefes (Pasel und Ludwigsburg 21867), S. 73-74, 78-79, 205-209.}, который по необходимости бывает уже позади. Действие не было бы "на последок" дней, если бы они продолжались доселе. Здесь очевидна хронологическая смена всего раннейшего позднейшим, почему второе никоим образом не может ни предварять, ни обнимать того, будучи для него конечным итогом. Вся фраза неотразимо внушает, что те дни прошли, принадлежат минувшему и не могут относиться к функционирующему "последку", откуда ясно, что слабо засвидетельствованное ἐπ᾽ ἐσχάτων возникло по грамматической приспособительности и должно уступить более прочному текстуально ἐπ᾽ ἐσχάτου (χρόνου). Тогда это будет последняя грань тех дней (ср. IX. 26), в которых не отмечалось бы подобного выделения, раз все они были фактически таковы {Это видим у Fr. Delitzxch'a, по которому остаток образуется именно из этих дней (S. 2), но тогда правильнее было бы называть их прямо последними, как и выражает редакция επ᾽ ἐσχατων τῶν ημερῶν τούτων.}, и не подчеркивалось бы тесной связи, если бы тут был остаток чего-то иного, сопутствуемый ими {Так получается у B. Weiss'а, что дни Мессии отвисятся к 0x01 graphic
 οὖτος, а ἔσχατον обнимает все предшествующее (Meyer XIII. S. 39-40).}. В этом случае получается окончательное увенчание всего предыдущего развития. Но там были пророческие предвозвещения, и потому здесь констатируется божественное осуществление. В силу этого "последок" обнимает время мессианского исполнения древних пророчеств, когда те дни будут простираться на предшествующую подготовительную эпоху. Тут выразительность ударения на τούτων не может удостоверять наличности {Напр., Hans Windisch находит, что по Евр. I, 2 "тот век" стал "этим" в "тех днях" (S. 11).} и свидетельствует лишь о технической терминологии. Вся фраза будет аналогичною но своему строению традиционной формуле 0x01 graphic
 (Быт. ХLIХ, 1. Числ. XXIV, 14. Иерем. XXIII. 20. ХЫХ, 39 [XXV, 19]), а это сочетание обозначало мессианскую эпоху (Иса. II, 2. Дан. X. 14. 1 Петр. I, 20. Кимхи: Ibicumque legifnr Beaharith hayamim, ibi sermo est de diebus Messiae. P. Нахман: Extremum dierum consensu omnium doctorum sunt Dies Messiae). Получается обычное для всего иудейского сознания и всем понятное различение несколько позднейшей терминологии между 0x01 graphic
 (ὁ αἰὼν οὗτος ὁ νῦν καιρός) и 0x01 graphic
 (ὁ μέλλων αιών ὁ ᾽αἰὼν ἐκεῖνος ὁ αἰὼν ὁ ἐρχόμενος). В средине их, как заключение того века и переход к будущему, полагается "последовк" для мессианского утверждения грядущего славного царства {Ср. Dr. А. Tholuck, Kommentar zum Briefe an die Hebräer (Hamburg 1836), S. 115. A. S. Peake, Hebrews, p. 73.}. Радостные в качестве увенчивающего завершения, -- эти дни были вместе с тем и тяжелым переломом воссоздания нового в замену старого, которое должно было устраняться даже по самой своей подготовительности. Это момент болезненного рождения путем 0x01 graphic
 (ὠδῖνες Мф. XXIV, 8), после чего следует критический период фактического утверждения со всякими потрясениями, которые являются неизбежными спутниками столь грандиозных пертурбаций. По данной теневой стороне мессианская эпоха еще тяготеет к прошлому {Ср. С. J. Vaughan, The Epistle to the Hebrews with Notes (London 1890 p. 3; Prof. Marvin R. Vincent. Word Studies in the New Testament, vol IV (New York 1908), p. 379.} и по этому свойству рисуется в Новом Завете в качестве "последних дней" (Деян. II, 17. Иак. V, 8 и ср. 2 Тим. III, 11, "последней годины" (1 Ин. II. 18), "последнего времени" (ἐπ᾽ ἐσχάτου χρόνωυ Иуд. 18) и "конца времен" (ἐπ᾽ ἐσχάτου τῶν χρόνων 1 Петр. I, 20). В этом пункте иудейская традиция сильно колебалась, то причисляя дни Мессии или к веку нынешнему или к веку будущему, то считая их особым промежуточным периодом. Христианская мысль склоняется к этому третьему решению, хотя видит здесь больше связующее звено между завершаемым напоследок прошлым и открываемым будущим, которое однако же действует фактически и ныне, как предуготовление к тому абсолютному торжеству, когда "Бог всех будет во всех" (1 Кор. XV, 28). И писатель Евр. выдвигает по преимуществу собственно эту внутреннюю связь, констатируя, что в конце одного периода произошло в настоящем совершеннейшее увенчание его высших стремлений. В нем не отмечается никаких разграничений, ибо это есть настоящее, поскольку Бог сказал в Сыне решительное и неповторяемое слово (aor.), которое господствует всецело. С этой стороны все дальнейшее бывает сплошным целым и единым, хотя и в разных стадиях -- основания, утверждения, торжества.
   Новым строи вполне обеспечен в своем бытии, так как покоится на прочном фундаменте предшествующего предварения, где все элементы были величественны и священны, а в целом все направлялось к мессианскому исходу, поелику все пророки пророчествовали именно о [до] Мессии (Schabbath 63a). Новое не просто вытесняет прежнее, когда для него нужно бы отыскивать и оценивать держащие и скрепляющие опоры. Оно созидается на равнейшем и гарантируется его достоинствами, будучи божественною вершиной всех грандиозных сооружений. "В последок дний" говорит тот же Бог и, конечно, в свойственном Ему тоне. Тут уже самый заключительный аккорд, в котором слагаются в стройную гармонию все прежние разрозненные звуки, и он может только продолжаться, а не повторяться, когда свидетельствовалась бы внутренняя слабость, нуждающаяся в усилении и никогда не достигающая полноты по причине своих органических дефектов. У нас удостоверяется обратное, что Бог сказал раз навсегда (ср. IX, 20). ибо аорист означает здесь закопченную единократность соответственно строгой единичности посредника -- ἐν υἱῷ -- в отличие от множественности равнейших предтеч -- ἐν τοῖς προφήταις. Этот новый деятель нарочито характеризуется по своему сыновству, как тот, кто есть сын {Ср. Adolph Saphir. Expository Lectures on the Epistle to the Hebrews, part I. new ed., London (1884), p. 36, l. A. S Peake. Hebrews, p. 73.}. Безчленность имени специально выдвигает это основное, существенное качество, с рельефностью оттеняя, что в нем почерпается вся важность и ходатая и его дела. Правда, такая безчленность иногда указывает лишь знакомые, обычные и общеизвестные термины, но и в этом техническом употреблении всегда отмечается для взятого свойства его очевидное и устойчивое преобладание в предмете, почему последний и определяется чрез него. Эта особенность в пашем примере тем несомненнее, что ведь и "отцы" и "пророки" равно были принятыми и понятными наименованиями, а однако при них имеются точные грамматические квалификации. Если этого нет при υἱῷ, -- мы обязаны выводить, что в нем подчеркивается собственно его сыновство, как эссенциально доминирующее у него настолько, что этим выражается вес достоинство самой природы. Значит, посредником ныне служит Сын в особенном, исключительном смысле самой тесной натуральной близости к Богу по естеству.
   Отсюда прямо вытекает, что чрез Него мы должны получать наивысшее откровение, -- не просто завершительное для всего предшествующего, по согласию с последним, но и абсолютно заключительное, по увенчанию его, раз не может быть ничего лучшего по сравнению с явлением Отца в Сыне (Мф. XI, 27. Лк. X, 22. Ин. I, 18. VI, 46. XIV, 9). Несомненный по общему понятию сыновства, -- этот тезис подкрепляется и раскрывается частнейшими предикатами, какие у него необходимы в разумеемой конкретной личности, когда отвлеченная идея приобретает типическую индивидуальность. И мы видим, что сыновние отношения нового посредника сопровождаются чрезвычайными преимуществами в самом деле, поскольку "Бог положил Его наследником всего". Что сын наследует отцу, -- это тогда было еще бесспорнее, чем теперь, ибо наследничество почиталось безусловно данным в самом сыновстве и фактически осуществлялось с неизбежностью jure haereditatis (Гал. IV, 7 и ср. Рим. VIII, 17). В рассматриваемом случае допустима лишь та особенность, что сын единственный получал все достояние со всеми правами первородства. Вопреки сему в Евр. говорится о специальном поставлении Божием, без которого наследование -- теоретически -- могло бы и не совершиться (ср. Гал. IV, 1-2). Очевидно, здесь констатируется нечто такое, что доставляется Богом заслужившему в обсуждаемой области, в которой обетованные богатства с исключительною собственностью принадлежат Ему и достаются лишь достойному по нарочитому усмотрению Божию {В таком случае нельзя здесь усматривать догматически-предзанятой мысли о божественном предопределении Сыновнего воплощения независимо от человеческого падения, которое, якобы, условливало лишь фактический способ -- как это делает, напр., Br F. Westcott, р. 8.}. У нас же трактуется о пророческих предвозвещениях, увенчанных откровением в Сыне, или о мессианских благах. Значит, к ним и относится разумеемое наследование со всею безграничностью, отмечаемою безчленным πάντων для самого разнообразного множества. Сын приобрел описываемую привилегию в силу того, что про