Гирс Дмитрий Константинович
Письма к Н. А. Некрасову

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Том 51/52: Н.А. Некрасов. II / АН СССР. Ин-т рус лит. (Пушкин. Дом). - М.: Изд-во АН СССР, 1949. -- 675 с., ил. -- 10 000 зкз. -- (Лит. наследство / Ред.: П.И.Лебедев-Полянский (глав. ред.), И.С.Зильберштейн, С.А.Макашин; Т. 51/52)
   

Д. К. ГИРС

   Первая попытка завязать сношения с литературным миром была предпринята Дмитрием Константиновичем Гирсом (1836--1886) осенью 1861 г. Служа тогда еще саперным офицером в г. Остре Черниговской губ., он отправил в редакцию "Современника" свою комедию "Калифорнский рудник", но обратился не к Некрасову, а к Добролюбову.
   Ответ Добролюбова неизвестен, да вряд ли он и был, так как Добролюбов в то время, когда пришло письмо Гирса, находился при смерти. Как бы то ни было, комедия Гирса в "Современнике" не появилась, и литературные отношения автора с редакцией некрасовского журнала, повидимому, тогда не установились.
   В 1862 г. Гирс вышел в отставку и в этом же году начал под псевдонимом "Дмитрий Константинбвич" печатать в "Русском Вестнике" свои "Записки военного".
   В 1864 г. Гирс приступил к работе над большим романом "Старая и юная Россия", в котором попытался по-новому осветить рознь между двумя поколениями. Работа над этим романом подвигалась, однако, очень медленно. Тем не менее, в 1868 г. материальные затруднения заставили его предложить роман "Отеч. Зап.", несмотря на его незаконченность и необработанность.
   Получив согласие редакции, Гирс принялся спешно за обработку романа: он переставлял главы, переписывал их заново и т. д. В результате печатание романа, который должен был состоять из трех частей, остановилось на половине второй части. ("О. З.", 1868, III, IV). Неблагоприятные отзывы о напечатанных частях романа, отмечавшие спешный характер работы, заставили Гирса с еще большим рвением отнестись к отделке дальнейших частей, и продолжение откладывалось от книжки к книжке вплоть до конца года, когда, через четыре месяца после произнесения речи на похоронах Писарева, Гирс был арестован и сослан. Находясь в течение двух лет в ссылке, он еще раз сделал попытку переработать роман, и отрывок из него даже был напечатан в "Деле" 1870 г., но все же роман так и остался незаконченным.
   Переделывая по нескольку раз свое произведение, Гирс очень нетерпимо относился к любому редакторскому вмешательству в текст его рукописи, даже и тогда, когда вносимые изменения были вызваны цензурными причинами.
   Содержание печатаемых писем Гирса и сводится, с одной стороны, к оправданиям в задержках по сдаче материала, с другой стороны -- к протестам против исправления рукописи редакцией. Последнее письмо Гирса относится к тому времени, когда, вернувшись из ссылки, он предложил Некрасову свою старую комедию "Калифорнский рудник", которая и была напечатана в "О. З.", 1871, ІІ и III.
   После смерти Некрасова Гирс поместил в "Отеч. Вап." еще ряд своих произведений: "В финансовом агентстве. Рассказ петербургского пролетария" (1882, II), "Дневник нотариального писца. Очерки, заметки и воспоминания" (1882, III и V) и "Под дамокловым мечом. Рассказ русского непоседы" (1882, VII).
   Письма печатаются по автографам ИЛИ (Ф. 202, оп. 2, No 23).

0x01 graphic

<1>

Четверг, 1 февраля 1868 г.

Милостивый государь
Николай Алексеевич!

   Затруднительные обстоятельства в денежном. отношении вынуждают меня обратиться к Вам с следующего рода предложением, на к<оторое>, по тем же самым причинам, мне необходимо было бы скоро получить категорический ответ. Дело вот в чем-с.
   Я целые четыре года трудился над большим социальным (в смысле общественном) романом. Предполагается ему дать заглавие: Старая и Юная Россия. Но это не окончательное, так как, хотя это заглавие соответствует вполне всей фабуле романа, -- но можно предвидеть, что такая вывеска будет слишком бить в глаза. Я его здесь привожу потому, что оно рельефнее других выясняет цель романа. Исходя из того предположения. -- подтверждаемого опытом,-- что теперь уже значительно поулеглись страсти, возбужденные бурями начала шестидесятых годов -- и что теперь есть возможность уже на многое смотреть объективно, а также, что всё тогда народившееся успело теперь вырасти, окрепнуть и выясниться -- я задался мыслею попробовать сопоставить его в лице лучших своих представителей -- с "отцами" -- так сказать взяв и из них только лучших. Этот опыт холодного наблюдения дал, смею думать, тот же благоприятный вывод для молодого поколения, который прежде угадывался только, так сказать, инстинктом молодого сердца. Это не есть безусловная рьяная апология всему новому. Нет, я старался показать, что и за всею утрировкою, шаржем иногда невинным, -- лежали побуждения честные и справедливые и что в лучших представителях они не являлись столь угловатыми, какими видело их общество. -- Не будучи поклонником той узкой практичности, к<ото>рую теперь так рекомендуют обществу многие витии, -- я однакож из наблюдений над жизнью не могу не видеть самого глубокого драматизма в тех случаях, когда теории приходилось сталкиваться с жизнью. И этому в романе отведено довольно места. С другой стороны, зная, как всякому художеств<енному> произведению вредит с одной стороны -- теоретичность и кройка по шаблонам, с другой -- слишком страстное, субъективное отношение автора к своим героям, -- я старался, насколько для меня было возможно, относиться к ним спокойно и беспристрастно. особенно в таком святом деле, каков суд над двумя сторонами -- и вот почему, с одной стороны, -- суд над молодым поколением предоставлено произнести самим противникам их, а с другой -- из старого поколения выставлены такие яркие и часто симпатические представители1.
   Роман весь готов. Но он в таком испещренном виде в черновых, что необходимо перебелить. Первая часть будет готова в понедельник, 5 февр<аля>, вторая -- не ранее как через две недели, а третья -- к 10-му или 15 марта. Между тем, я нахожусь в положении человека, переплывшего океан и утопающего в виду берега. В самом деле, почти ничего не пиша, кроме итого, в течение 4 лет, весь будучи поглощенным одною этою работою, столько перенеся для нее, -- я теперь не в состоянии заплатить за его переписку, так как сам решительно не могу этим заняться, будучи поставлен в необходимость едва успевать приготовлять переписчику оригинал. Сам же переделывая окончательно и переписывая -- я не кончил бы до мая, и тогда пришлось бы отложить печатание до осени или будущего года. В таком положении я поставлен в необходимость продать кому-нибудь хоть отрывок из него, чтобы иметь возможность прожить это время и окончить переписку. -- Поэтому я обращаюсь к Вам; Ваш опытный взгляд вероятно усмотрит по отрывку, интересная ли это вещь или нет. -- Конечно, о целом нельзя и говорить не видав, -- но, отложив это до представления полного романа, я решаюсь Вам предложить взять отрывок интересный, из первой части. -- В предлагаемых главах находятся несколько типов с каждой стороны, и, думаю, что это и в отрывках может быть прочитано с большим интересом. Я Вам его оставлю вместе со всею первою частью и, если мы не сойдемся по представлений второй части, то Вы можете его напечатать... Мне нужно 150 р., а в отрывке будет много больше 3 печат<ных> листов.
   Нельзя ли, чтобы я его Вам прочитал лично? Это заняло бы Вас только часа на 1 1/2. Скорость Вашего решения мне всего важнее. Прошу Вас оставить мне ответ у швейцара на клочке бумаги.
   Мне принадлежат> десять рассказов из Зап<исок> военного, печатав<шихся> в Русск<ом> Вест<нике под псевдонимом Константиновича2.

Готовый к услугам Д. Гирс

   1 В оставшемся незаконченном романе Гирса "Старая и юная Россия" изображена рознь между двумя поколениями -- людьми сороковых годов и шестидесятниками. Симпатии Гирса -- целиком на стороне младшего поколения. В его романе даже те представители старшего поколения, которые не чужды освободительных идей, на деле, при столкновении с жизнью, оказываются в одном лагере с реакционерами и, несмотря на свои симпатии к "детям", ведут с ними настоящую борьбу. Стараясь показать, насколько новые демократические веяния проникли во все уголки помещичьей России, Гирс дает типы молодых представителей этих веяний в различных кругах общества: в аристократической семье (Толя Забуцкий), в чиновничьей и офицерской среде (Оглобин, молодой Тавров), в семье священника (Яша, сын Калятинского попа), в среде трудовой интеллигенции (врач-общественник д-р Маркинсон) и в семье управляющего имением (армейский офицер Теленев, приезжающий в гости к отцу).
   2 Рассказы Гирса "Из записок военного". -- "Русский Вестник", 1862, IV; 1864, IX, X, XII; 1865, V, VIII.
   

<2>

<Начало февраля 1868 г.>1

   Условие, к<ото>рое Вы ставили, милостивый государь Николай Алексеевич, -- для того, чтобы было Вам возможно скоро прочитать -- четкость рукописи, вынудило меня придержать рукопись, пока не будет переписана вся первая часть. -- Буду все-таки просить не задержать ответом.
   Предлагаемый отрывок начинается с VI главы.

Д. Гирс

   1 Датируется по связи с предыдущим письмом.
   

<3>

<18 февраля 1868 г.>

Милостивый государь,
Николай Алексеевич!

   Вставку в роман я счел нужным значительно переделать и даже распространить. Во всяком с л у чае, она сегодня будет Вам доставлена. Прошу Вас назначить, если это нужно, к которому часу ее Вам занести. Если бы она могла у меня пробыть подольше, до вечера -- лучше бы было: я мог бы лучше обделать. Я ей придаю особенное значение. Типография все равно, я думаю, сегодня не работает, да и место вставки на половине романа.

Д. Гирс

   18 февр<аля>
   
   Я буду просить сделать распоряжение, чтобы мне доставлялись корректурные листы... Тут два шага, а задерживать я не буду.
   

<4>

<20 февраля 1868 г.>

   Сегодня, часам к 6 вечера, я только могу принести ее1 к Вам, уважаемый Николай Алексеевич... Стенограф задержал меня целые полторы суток... Сам принесу ее сегодня...

Ваш Д. Гирс

   1 Речь идет, повидимому, о вставке в роман (см. предшествующее письмо), которую Гирс намеревался доставить Некрасову 18 февраля, но не смог, так как "стенограф задержал... полторы суток". Отсюда и датировка записки.
   

<5>

<Март 1868 г.>1

   Несмотря на то, что я был в 10 ч., не застал уже Вас дома, уважаемый Николай Алексеевич. Я хотел опять беспокоить Вас просьбою о деньгах, как это мне ни совестно: я к сегодняшнему дню обязался произвести последнюю уплату в 100 р. из моих долгов и буду иметь затем кредитором одну редакцию "Отеч<ественных> Записок". Я позволяю себе просить у Вас еще 175 р. -- Надеюсь в конце этого же месяца доставить Вам статью, как и обещал уже, за которую возьму только в мае 300 р.,-- все же остальное пойдет в уплату Вам и Краевскому. Зная, что Вы, добрый Николай Алексеевич, всегда любезно помогали деньгами и мне лично, и всем другим сотрудникам, позволяю надеяться, что моя докучливость не оскорбит Вас и Вы, как и последний раз с 190 р., не откажете мне в просимых 175 р. теперь и поверите моей искренней благодарности, с которою я всегда принимаю от Вас помощь.

Вас уважающий
Д. Гирс

   Как и последний раз, деньги можно оставить на мое имя или в конторе "Голоса" или у Василия, буде Вы не рассчитываете в 4 ч., когда я заеду, быть дома.
   
   1 Датируется условно, на основании сопоставления с памятной записью Некрасова о денежных суммах, выданных им Гирсу в 1868 г. (см. ниже приписку к письму 15-му).
   

<6>

<Конец марта -- начало апреля 1868 г.>1

   Я просмотрел Ваши помарки в IV главе. Повидимому, дело неважное, а, по поводу его, нужно теперь же нам серьезно объясниться, так как подобные недоразумения могут случиться и вперед, и мы, из пустых страхов, будем сами себе, мне кажется, вредить. Я просмотрел вскользь Ваши изменения. Признаюсь, я вполне не мог еще вынести впечатления, насколько в общем изменился характер сцены, и потому просил типографию как можно скорее прислать мне измененную корректуру, т. е. вторую. Но уже по частностям я мог видеть, что сцена, кажется, в самом деле, "значительно" изменена.
   Два обстоятельства заставляют меня отстаивать эту сцену в ее первоначальном виде2.
   1) То, что читатель, выслушавший рассказ автора о недостатках какого-нибудь лица в романе, охотнее потом выслушивает возможность присутствия в том же лице и хороших качеств, потому что замечает в авторе беспристрастье. А в моем положении -- это все для успеха романа. Мне- придется обеим сторонам высказать что-нибудь горькое. Если я не заручусь на первых же порах доверием к своей честности в читателе, то многие, в том числе и критика,--всегда у нас судящая о романе под известными углами своей точки зрения, -- будут иметь возможность передергивать и говорить, что я несправедливо говорил, что я приписывал одним -- одно хорошее, другим -- одно дурное... Особенно это трудно будет мне именно потому, что я имею указать в старом поколении не одно дурное -- как до сих пор почти всегда делалось--но и хорошие стороны... Застарелое предубеждение -- составившееся годами -- трудно будет разбить, если не будет видно, что я умел замечать и темные пятна его. То же должно случиться и в отношении моих суждений о молодом поколении. Я уже и то слишком страстно предан ему, и один бог видит, как мне трудно поэтому сохранять здесь спокойствие и удерживать нужный, по тем же причинам, баланс.
   Если бы у меня была цель только проехаться остроумно насчет пьяненького попа, то я, конечно, не стоял бы. Такого мелкого юмора я не только не оправдываю, но и осуждаю. Тема эта уже чересчур избита. Мне эта сцена нужна была потому, что я имею кое-что впереди сказать и хорошего за этого пьянчужку. В цензурном же отношении, так сказать, я думаю, что Ваши опасения преувеличены. Явного осмеяния тут нет. (Впрочем, кое-что, действительно, можно выкинуть). Грех о. Ивана есть его единоличный грех и настолько же может ронять все духовенство, как и тот же порок в каком-нибудь лице другого сословия или касты. Явным осмеянием можно было бы назвать только такую сцену, где осмеивались бы основные недостатки священнического сана. Тут этого нет. В конце 1867 г. в О<течественных> З<аписках> был рассказ кажется [Решетникова] Успенского, где гораздо ядовитее выставлялось невежество нашего священства... 3 Но ничего, сошло же.
   Если же Вы скажете, что зачем я взял такой мелкий недостаток человека, -- то что же делать, когда вообще в русском человеке -- как и во всем русском -- и грехи-то мелки, это даже не пороки, строго говоря, а слабости.
   2) Потом, без этой скрашивающей сцены глава эта будет выходить чересчур бедна, мне кажется. Уже и без того, эти три главы носят на себе какой- то диалогический характер, и кажущееся резонерство Теленьева будет бить еще сильнее глаз читателя. А между тем все это мне нужно, и без этого впоследствии не будут читателю понятны отношения этих мужиков к Теленьеву. Выкинув все характеристичное в сцене с попом -- остается один скелет какой-то.
   Поэтому я буду просить перенести в новую корректуру порельефнее места, соглашаясь смягчить некоторые выражения. Если же цензура потребует потом перепечатать одну-две страницы, то мы так и сделаем -- и я охотно приму это на свой счет. А то теперь выходит, что мы делаем такие им уступки, каких сам цензор не потребовал бы.
   Вообще, я просил и прошу еще раз одного -- свободы и свободы (более или менее Вы не можете отказать мне в том, чтобы я до сих пор -- в известной Вам уже части романа -- неумеренно ею пользовался). Только при этом условии я могу принять на себя некоторую нравственную обязанность отвечать -- более или менее, конечно, -- за то, что весь роман выйдет сколько-нибудь рельефнее других, теперь появляющихся. Только при этом -- и нравственно перед всеми честными людьми и материально -- он будет нам всем выгоден. Только свободы я просил и в начале и, неужели, при незначительности всех других моих условий, -- я и на это не могу рассчитывать?
   Переговорите в этом же смысле и с А. А. Краевским, если сочтете нужным. Я, право, не ломлю на пропалую и знаю, что нужно изгибаться с нашими порядками, но ведь есть предел же. Несправедливо же будет, если мне станет ломать потом критика бока не по моей вине. Если же нельзя будет сделать вставок (в отдельных оттисках -- все сойдет и, я уверен, что сойдет благополучно), -- то я буду просить в местах выкидок поставить точки. Пусть критика видит, что тут что-то не договорено, да и перед публикою -- я слишком серьезно смотрю на цели моего романа -- перед публикою я не хотел бы двуличничать. Если у нас нельзя говорить всего -- если нет свободы -- то и пусть публика знает. Это последняя уступка, к<ото>рую я могу сделать.
   Я объяснился. Мое личное уважение к Вашей публичной деятельности и к такому прекрасному журналу, каким могут сделаться в Ваших руках О<теч.> З<аписки>, давало мне право говорить откровенно.
   Я постарался, как Вы видите, сохранить полное хладнокровие.

Ваш Д. Гирс

   На полях: Разрешите мое [недоразумение] нетерпение. Напишите.
   
   1 В этом, как и в четырех следующих недатированных письмах, речь идет о последних этапах авторской и редакторской работы над рукописью 4-й главы 11 части романа Гирса, появившейся в "О. З.", 1868, IV (дата выхода --10 апреля). Отсюда и условная датировка писем 6, 7, 8, 9 и 10, написанных (в непосредственной близости друг к другу) в дни, когда апрельская книжка журнала уже набиралась (см. в наст. письме упоминания о "новых корректурах").
   2 Речь идет о сцене опьянения калятинского попа Ивана в эпизоде на постоялом дворе, из 4-й главы II части романа. Гирсу пришлось, видимо, примириться с цензурными сокращениями текста, внесенными самой редакцией "О. З.". На это указывает как осторожность допущенных в данной сцене выражений, так и явный пропуск некоторых наиболее ярких подробностей; так, например, в печатном тексте ничего не говорится об опьянении попа; поп любит выпить, но не напивается допьяна; между тем, глава 6-я начинается с того, что отец Иван находился после угощения в таком бесчувственном состоянии, что сыну его пришлось продолжать путь уже одному. Вынужден был Гирс уступить и в вопросе о точках: пропущенные места ничем не обозначены.
   3 Имеется в виду рассказ Решетникова "Никола Знаменский" -- "О. З.", 1867, XI.
   

<7>

<Конец марта -- начало апреля 1868 г.>

   Пусть будет по-Вашему. Я только все-таки остаюсь при мнении, что это не подлежало бы духовной цензуре -- и, внесенное в отдельные оттиски, пройдет благополучно... Дело все-таки настолько важно для меня в том, чтобы появился целый роман, -- что не стоит делать скандала из пустяка, хотя этот пустяк -- я объяснял -- и важен для меня здесь.
   Кассационный Депар<тамент> Сената, по делу Вундта1, положительно объяснил, какие места могут подлежать духовной цензуре. Там сказано, что ей подлежат только места чисто духовного содержания, т. е. богословские. -- Богословскою же эту сцену уже никак нельзя назвать. Прикажите печатать как Вы желаете. Смотрите на это все-таки, как на наши личные недоразумения... Может я и не опытен в делах с цензурою.

Ваш Д. Гирс

   На обороте: Его высокоблагородию
   Николаю Алексеевичу
   Некрасову
   
   1 В 1866 г. П. А. Гайдебуров издал русский перевод книги немецкого философа Вундта "Душа человека и животных". Ввиду того, что в этой книге трактовался, между прочим, вопрос о религиозных верованиях человека, Гайдебуров был предан суду за непредставление книги Вундта на предварительный просмотр духовной цензуры. Петербургский окружной суд и судебная палата вынесли обвинительный приговор. Уголовный же департамент Сената, по кассационной жалобе Гайдебурова, отменил этот приговор, дав указания, в каких случаях книги должны представляться на предварительный просмотр духовной цензуры.
   

<8>

<Конец марта -- начало апреля 1868 г.>

   Николай Алексеич! Помещать три или шесть листов в книжке -- это для меня все равно. Даже согласен с Вами, что лучше, чем больше над ним можно будет сидеть и обрабатывать... Поэтому -- это совершенно предоставляется Вашему усмотрению. Но что касается до того, что будто главы пишутся накануне сдачи в типографию, то это совершенно неверно, и я Вам здесь, для примера, прилагаю некоторые из них в оригинале. По самому виду истрепанной бумаги и вылинялости чернил Вы можете усмотреть, что это давно все писано, даже может несколько лет уже прошло. В таком виде у меня весь роман готов, и я имел бы возможность доказать это, но, по совершенно посторонним причинам, не могу теперь этого сделать.
   Когда-нибудь [я даю слово Вам] я Вам скажу и, уверен, что Вы меня оправдаете.
   Теперь же я писал только те вставки и делал переделки, к<ото>рые понадобились, вследствие новой перетасовки всех глав. Так, Маркинсон прежде являлся у меня впервые в доме Таирова. Теперь это первая глава II части, а прежде это было в первой части. Так я Вам при свидании занесу даже окончание этой главы, к<ото>рое теперь у меня отнесено гораздо дальше. От этого-то и приходится делать переделки и дописывать. Из этих тринадцати глав я теперь вновь написал только главы полторы. Необходимость поскорее выдвинуть главных героев заставила меня сделать эту перетасовку1.
   В отношении будущего же, действительно, постараюсь раньше подготовлять. Теперь это не случилось потому, отчасти, что Вы мне позволили доставлять прямо в типографию -- и это избавляло меня от важного расхода на переписчика, ибо, если бы Вы согласились читать в том виде, как у меня оригинал ведется, то Вам бы это было и затруднительно и потребовало бы большой траты времени. Обойтись без переделок на самой корректуре -- тоже невозможно, но я думаю, что это и для Вас и для меня все-таки легче. Все-таки переделки и вставки составляют сотые части текста. Неужели и этого уже права я не имею?
   В отношении же литературных достоинств этой части, к<ото>рые Вы ставите ниже достоинств 1-й ч<асти>, то не мне, конечно, судить, но есть люди, к<ото>рые читали и к<ото>рые на этот счет не сходятся с Вами во взгляде. (Это не значит однакож, чтобы я не доверял Вашему вкусу или опытности). Они находят, что эта часть гораздо живее и интереснее, и я потому должен и им доверять, что. во-первых, это-то и есть публика, и, во-вторых, я слышал от них о первой части, когда еще не появлялась она в печати, -- то же, что теперь, мне положительно это известно, сотни повторяют как в публике, так и в литературных кружках. Без опасения быть уличенным в излишней нескромности, я могу уже теперь сказать, что первая часть имела в публике... ну, хоть некоторый успех. А я мог бы сказать и больше. Но первая часть, по-моему, менее всех интересна. Понятно, как мне дорог теперь каждый шаг и понятно с какою бы радостью пользовался бы я Вашим опытным советом, если бы мы могли хотя в главном взгляде сойтись. Вы ошибаетесь потому, мне кажется, что мы теперь находимся в романе в таких местах, где не являются, перемежаясь, прежние, теплые, симпатические места по отношению автора к изображаемым явлениям, но в том-то и искусство, чтобы не всё и не разом давать читателю, а приберегать до нужного времени. Этим я себе и объясняю недоразумение Ваше3.
   Перед Вашею совестью и сотнями уже прочитавших только первую часть я смею утверждать, что мой роман не делает бесчестья журналу, удостоившему меня чести печатать его у себя, и потому слова Ваши, что мой роман причиняет такие затруднения журналу и типографии, что будто, можно подумать, что с другими авторами это и не случается -- это мне очень горько слышать. Я уже не стою, значит, и снисхождения самого пустячного... Пусть время покажет, стоил ли или нет роман этого.
   Дайте совет искренний, как я должен поступать теперь. Если это будет из доброжелательства -- то охотно приму... Если же я очень Вас затрудняю и причиняю только одни хлопоты -- то скажите откровенно; я, во всяком случае, помню Ваши права хозяина дома и буду с этим соображаться, что делать.
   Типография жалуется, что я виною, а нужно еще и то принять во внимание, что суета эта потому, что хотят уже не в месяц, а в полмесяца эту апрельскую книжку выпустить. Ведь мартов<ская> вышла 13 марта.
   Во всяком случае, нужно видеть Вашу переделку VII главы 3. Прошу Вас вернуть мне прилагаемый оригинал.

Ваш Д. Гирс

   1 Переделка, на которую Гирс ссылается в начале письма, сводилась не только к перестановке глав. Первое появление в романе доктора Маркинсона дано в 10-й главе I части при совершенно других обстоятельствах: изгнанный из дому Оглобин идет пешком к калятинскому попу наниматься в работники. Его догоняет тройка, на которой едут молодой Тавров и д-р Маркинсон, вызванный графом Забуцким к больной дочери. Маркинсон предлагает Оглобину сесть в коляску и подвозит его к дому калятинского попа. Маркинсон попадает к Тавровым на обратном пути от Забуцких (1-я глава II части).
   2 Как видно из этого письма, Некрасов считал II часть романа в литературном отношении ниже I части. Это мнение Некрасова не было единичным. Такой же взгляд высказал впоследствии Буренин; восторженно встретивший появление I части романа в рецензии в "С.-Петербургских Ведомостях" (No 80, от 22 марта 1868 г.), он был разочарован II частью. ""Автор", -- писал он, --еще продолжает "выводить" новые лица. Чуть ли даже не главный герой романа является лишь в конце его. Подобное "ведение" романа обнаруживает явную неопытность и неуменье автора управиться как следует с материалом" (там же, No 106, от 20 апреля 1868 г.).
   3 Глава 7-я, переделку которой Гирс просит показать ему, так и не была напечатана. Неизвестно, произошло ли это вследствие цензурного запрета или по причине несогласия Гирса на сделанные Некрасовым исправления, но между главами 6-й и 8-й стоит только цифра 7 и два ряда точек, а затем в конце дана сноска: "Редакция считает справедливым заявить, что в этой первой половине II части 7-я глава не могла явиться в печати по совершенно не зависящим от автора обстоятельствам. -- Ред.".

0x01 graphic

<9>

<Конец марта--начало апреля 1868 г.>

Николай Алексеич!

   Оригинал готов у меня,--но пустить ли его в эту книжку1, я решительно колеблюсь. Дело в том, что в самом начале 2-я и 3-я главы, по-моему, бледны: я ими не доволен. Их я недавно написал и вставил. Это -- первая любовь Суринской к мужу. Я чувствую, что тут что-то очень хорошее самостоятельное выйдет, а то, что написано, не удовлетворяет меня. Я волнуюсь, тороплюсь, а оттого ничего не выходит. Нужно успокоиться и дня на два эти главы не читать -- и потом уже приняться и переделать 2. Я уже испытал это и прежде. Это бывает со мной. Не смея задерживать дольше -- я и то виноват перед Вами -- я лучше буду просить отложить это окончание II ч<асти> 3 до следующей книжки. Я Вам доставлю оригинал к выходу книжки, и тогда он опять может пойти вперед. К тому времени я успею, вероятно, отделать 2-ю и 3-ю главы, и тогда этот кусок выйдет таким, что вознаградит то неудобство, что был сделан перерыв. Остальным всем в этой половине я очень-очень доволен. Верьте, что я не сижу сложа руки. Вы сами мне рекомендовали -- лучше обдумывать и понемногу пускать, чем торопиться. Извините великодушно за хлопоты, к<ото>рые я причинил. В конце концов все-таки будет выигрыш для этого дела, я твердо уверен, зная, что у меня еще припасено в кармане.

Преданный Вам
Д. Гирс

   На обороте: Его высокоблагородию
   Николаю Алексеичу Некрасову
   от Д. К. Гирса
   
   1 Т. е. в 4-ю, апрельскую.
   2 2-я и 3-я главы II части романа подверглись коренной переработке; в печатной редакции в них нет ничего о первой любви Суринской к мужу; лишь в 13-й главе Наталья Суринская, расходясь с мужем, рассказывает матери о своей любви к нему.
   3 Окончание II части было отложено и так и не появилось в печати.
   

<10>

<Начало апреля 1868 г.>

Многоуважаемый Николай Алексеевич!

   Видно придется уже до следующей книжки отложить продолжение. Я такие сделал перестановки и сокращения, что это потребовало большой переделки, и я еще и теперь не мог окончить так, чтобы можно было Вам представить. Когда я Вам потом покажу переделки, Вы сами убедитесь, Николай Алексеевич, что роман много выиграл. Я постарался избегнуть растянутости первой половины второй части. Хотя перерыв печатания и представляет для романа и редакции неудобства своего рода -- я знаю -- но прошу извинения -- это будет единственный перерыв, и я уверен, что это послужит на пользу и роману и журналу. Перерывы же в печатании случались со многими большими романами -- и это ничего. Но нужно оговорить, как бы<ло> оговорено на обертке о "Живой душе", что отложен роман до следующей книжки1.
   К выходу этой книжки 2 я надеюсь представить Вам чистенький оригинал окончания второй части.

Преданный Вам
Д. Гирс

   1 "Живая душа" -- роман Марко Вовчок ("О. З.", 1868, I--III, V).
   2 Четвертая книжка "О. З." за 1868 г. вышла в свет 10 апреля. Отсюда и датировка письма.
   

<11>

<14 апреля 1868 г.>

Николай Алексеич.

   Раньше 17-го числа, а может даже вечера 18-го, оригинала я никак не могу доставить. Опять понадобилось перестанавливать, а, следовательно, и переделывать... Но зато, думаю, что эта вторая половина II части выйдет очень интересною и разнообразною. Это мне необходимо. Пусть другие статьи идут вперед, это неважно. Главное еще несколько дней времени. Зато, надеюсь, будет опять почти такой же интерес, как и в первой части.

Ваш Дмитрий Гирс

   14 апреля. 10 ч. вечера
   
   На обороте: Его высокоблагородию
   Николаю Алексеевичу
   Некрасову
   

<12>

<25 апреля 1868 г.>

   Через неделю, т. е. 2 мая, будет готово все наверно. Следовательно, если может еще попасть окончание второй части в майскую книжку, то буду очень рад. Беру, значит, еще неделю, к<ото>рую Вы предлагаете. Обещаюсь наверно. Мне самому не хотелось бы делать перерыв -- и только настоятельная необходимость заставляла просить у Вас этого. Я сделал большие сокращения -- и думаю, что роман от этого значительно выиграл: я стараюсь пользоваться всеми замечаниями и толками, к<ото>рые доводится слышать вокруг, и хорошо понял теперь, что публике понравилось в первой части -- стараюсь, чтобы и впереди она встретила то же.
   Очень жалею, что Вы не застали меня дома в воскресенье, сожалею особенно потому, что это было в воскресенье, и я был дома; но когда я занимаюсь, то хозяева имеют приказание говорить, что меня нет дома, я же забыл сказать им предупрежденье, чтобы Вас приняли. Извиняюсь теперь перед Вами, Николай Алексеич, и постараюсь, чтобы этого не случилось другой раз. В будни теперь меня, действительно, трудно застать, так как я с утра ухожу заниматься к моему переписчику и бываю там почти целый день; но в воскресенье я занимаюсь уже дома. Мне же сказали, что Вы были, когда я окончил заниматься, часа через два после Вашего ухода. Еще раз извиняюсь.

Преданный Вам
Д. Гирс

   

<13>

5 июля <1868 г.>

   Вы мне позволили, многоуважаемый Николай Алексеич, сказать откровенно, если мне нужно будет более 150 р., к<ото>рые я уже получил от Вас третьего дня. Так как теперь я вижу, что не обойтись еще без 50 р., то я и просил бы Вас прислать мне их до расчета. Можно прислать с этою посланною или нельзя ли дать записки на контору "Голоса".

Вам преданный
Его высокоблагородию Д. Гирс

   На обороте:
   Николаю Алексеевичу Некрасову
   от Д. К. Гирса
   

<14>

24 окт<ября 1868 г.>

   Я все-таки не исправил всей рукописи настолько, чтобы можно было ее Вам представить, уважаемый Николай Алексеич. Мне самому совестно, опять повторяю. Но я работаю непрерывно, и весь расчет в дне или в двух днях. Зато в корректуре уже ничего не нужно будет исправлять... Опасных мест тоже тут не будет пока... Подождем до завтрашнего дня. Завтра уже можно отдать хоть прямо в набор. Для меня настолько важно окончить в этом году, и следовательно, чтобы в ноябрьской книжке началось печатание, -- что я все-таки буду умолять Вас не сердиться пока и подождать до завтра.

Преданный Вам
Д. Гирс

   Я бы представил Вам первую половину, но в первой главе я делаю теперь приставку, и это удерживает меня. Завтра к вечеру надеюсь разом все представить.
   На обороте: Его высокоблагородию
   Николаю Алексеевичу Некрасову
   от Д. К. Гирса

0x01 graphic

<15>

Вологда, 10 ноября <1868 г.>

   Опасения мои и слухи оправдались, многоуважаемый Николай Алексеич; как Вы видите, с понедельника на вторник, в ночь, меня арестовали, в 3 ч., а в 6 ч. я уже был на железной дороге1. Ни с кем не пришлось даже проститься. У меня не было никакой теплой одежды. Я выехал в городском осеннем пальто, не в состоянии был даже взять белья, к<ото>рое было у прачки, -- без вещей, так как предупрежден был, что за вещи на железной дороге должен сам платить, а у меня в кармане было всего несколько рублей. Доехал благополучно, без значительных стеснений, но слегка простудившись и совсем без денег, так как никаких денег мне не отпускалось. Тут страшные морозы стоят. Здесь, в Вологде, я не останусь, мне объявили. Может быть, назначат уездный город Великий Устюг или какой-нибудь другой. Тогда придется еще 450 в<ерст> на Север передвинуться. Придется или пешком, этапным порядком, иттп пли ехать на свой счет с полицейским чиновником. Это составит новых 37 1/2 р. Обещали, что, может быть, дадут из казенных заимообразно, но я должен вернуть поскорее эти деньги. Я думаю согласиться. Я надеюсь на Ваше благородство и доброту. Вы уже доказали мне и то и другое столько раз, что я уверен, что не откажете и на этот раз. Мне нужно 300 р. Я прошу их у Вас до расчетов по роману, над к<ото>рым только и буду сидеть и к<ото>рый теперь для меня составляет все утешение в моем несчастье.Я уверен, что Вы не откажете в просьбе и особенно человеку в теперешнем моем положении: без знакомых, без теплого платья -- на страшных морозах, каковы здешние, -- и без денег. В таком положении, я Вас буду просить передать немедленно эти 300 р. в Книжный магазин для иногородних (Нев<ский> пр<оспект> дом Рогова). Там из этих денег уплатят мои мелкие долги, оставшиеся в Петербурге, всего рублей на 150; купят мне шубу и вместе с вещами моими, оставшимися еще в Петербурге, и остальными рублями сто, -- вышлют мне все это сюда в Вологду немедленно. Тогда я могу свободнее вздохнуть, и на эти деньги надеюсь прожить месяца четыре, так как жизнь здесь очень дешева, кажется. Я уверен, уважаемый Николай Алексеич, что Вы не откажете. У меня только на Вас и надежда пока, и мои единств<енные> средства к жизни-- это роман. А я все-таки отплачу Вам хорошею работой. Писать мне не запрещено. Вся история вышла, как я догадываюсь, из-за речи моей на похоронах Писарева. -- Сюда меня выслали на 2 года. Через два года я опять могу вернуться в Петербург; но, я надеюсь, что и этот срок мне будет сокращен еще, так как за меня будут хлопотать сильно. Здесь мне стеснений не делают, и я ни на что жаловаться не могу. Литературные мои занятия могут итти совершенно свободно. Хочу этими двумя годами хорошенько воспользоваться и много написать: постараюсь замкнуться дома и как можно менее знакомства иметь. Да и не с кем: страшная глушь! Ради всего благородного в Вас, умоляю не отказать мне теперь в деньгах. Рассчитывая на Вас, я дам согласие здешнему начальству принять на свой счет переезд в Устюг; деньги -- 37 р.-- должен им вернуть, когда получу от Вас.
   Прошу Вас сохранить ко мне прежние хорошие отношения по журналу; Вы увидите, что я буду стоить этого.

Преданный Вам
Д. Гирс

   Прошу Вас не делать пока в объявлениях о журнале никаких заявлений о романе, так как в декабре я надеюсь представить Вам его весь целиком и тогда Вы, сообразно с этим, сделаете, что нужно. Прикажите Типографии прислать мне из отдельных оттисков моего романа следующие листы: всю первую часть, второй части -- 3, 4, 5-й листы. У меня их нет, а нужно для справок. О<течественных> З<аписок> III No тоже зачитан у меня кем-то. Листы эти передайте тоже в Книж<ный> Мага<зин>.
   P. S. С этими 300 р. я Вам всего буду должен 575 р., да за два NoNo Отечественных > Зап<исок>.
   В романе же будет наименьшее 15 печ. листов.
   Вместе с тем я пишу Книжному магазину для иногородних, и он, получив от Вас деньги, распорядится о высылке мне всего нужного. Адрес мой: на мое имя, через канцелярию Вологодского губернатора.
   Рукой Некрасова карандашом: Послано по этому письму не 300, а 150 р. В марте послано 100 р. -- всего к 1 апр<еля> 525.
   
   1 В начале ноября 1868 г. Гирс был арестован и выслан из Петербурга за речь, произнесенную на похоронах Писарева, происходивших 30 июня 1868 г. на Волковой кладбище.
   

<16>

<Тотьма, конец 1868 г.>

   Благодарю Вас, уважаемый Николай Алексеич, за деньги. Я сильно, сильно занимаюсь. Я уверен, что Вы останетесь довольны тем, что из всего этого выйдет. Вы забыли исполнить еще одну мою просьбу: приказать выслать мне отдельные оттиски романа -- все листы I части и 3, 4, 5-й II части. Ради бога, поскорее прикажите конторе вытребовать из Типографии и выслать мне с первою почтой прямо на мое имя в г. Тотьму, Вологодской губ. Поминутно нужны справки, а у меня нет оттисков; потерялись от I части и совсем не получил из Типографии указанные листы II части. -- О<течественные> З<апис>ки тут нельзя достать.

Преданный Вам
Д. Гирс

   

<17>

<Арзамас, декабрь 1869 г.>

Уважаемый Николай Алексеевич!

   Я нашел нужным дать Делу отрывок из моего романа1, оно просило моего сотрудничества, а в то же время я очень нуждался в деньгах, о чем писал Вам еще 4 месяца тому назад; но Вы не могли, вероятно, моей просьбы исполнить тогда. Я не хотел бы, однако, уважаемый Николай Алексеич, чтобы Вы видели в этом факте что-либо неблагоприятное для моих отношений к Вашему журналу, к<ото>рый попрежнему я люблю и дорожу к<ото>рым. Чтобы не казалось это одними только словами, я решаюсь послать Вам большой отрывок (очень законченный) из романа, к<ото>рого (т. е. романа) печатать вполне в новом виде еще не нахожу пока возможным. Отсылаю Вам его с следующею почтой. Нельзя ли в февральской книжке поместить? Листа 3--4 будет. Не дадите ли мне по 75 р. за лист? Дело за свой лист предложило мне ту же сумму, а Ваш лист много больше. Впрочем, этот вопрос совершенно отдаю на Вашу совесть -- я решительно лишен способности торговаться. Как знаете! -- дело совести.
   Если не найдете возможным печатать этот отрывок, то бога ради сохраните оригинал -- другого списка нет у меня. Удержите до тех пор, пока я поручу кому-нибудь получить от Вас или передать Неделе или другому какому журналу. Также, если будете печатать, прикажите оригинал сохранить и вернуть Вам; я пришлю к Вам доверенное лицо за ним -- нужен он мне очень. Кстати, пришлите мне 3 листа отдельного оттиска II части моего романа, где выпущенная в журнале 7 глава; мне очень ее нужно-- списка у меня нет с нее. Ничего не бойтесь высылать: ко мне можно посылать и Писать все свободно.
   Прикажите, пожалуйста, высылать мне в 1870 г. Отеч<ветвенные> Зап<иски>, как прежде это делалось. Это вам небольшой расчет. Дело тоже мне бесплатно будет высылаться.
   Вам преданный

Д. Гирс

   Адрес: Д. К. Гирсу, г. Арзамас.
   Мне осталось только еще десять м<еся>цев неволи. -- Богатые материалы дала мне эта двухлетняя жизнь в провинции. Пишу также Два года ссылки. Вполне убежден, что, с незначительными выпусками, можно будет напечатать это и здесь, в России. Стараюсь писать без всякой раздражительности.
   
   1 Отрывок "На краю пропасти" из романа "Старая и юная Россия" -- "Дело", 1870, I.
   

<18>

<Петербург, 19 декабря 1871 г.>

Многоуважаемый Николай Алексеевич!

   Препровождая Вам рукопись под заглавием: "Калифорнский рудник"1, вполне оконченную, прошу Вас, буде возможно, напечатать ее в Отеч<ественных> Зап<исках>. По предмету, о котором трактует это сочинение, ничего не было и нет обстоятельного в нашей литературе -- и самый этот вопрос известен только публике по наслышке о грандиозности существовавшего еще недавно -- а отчасти существующего и ныне -- безобразия на этот счет. Думаю, что Ваш опытный взгляд усмотрит, что статья эта может быть прочитана публикою с тем же интересом, с каким в свое время были замечены в Соврем<еннике> "Откупное дело" и "Дворянские выборы"2. Я бы только просил Вас просмотреть рукопись самому и до конца. Те, кому я прочитывал места из этого сочинения, одобряли вполне, но заметили, что некоторые места необходимо смягчить; может, это и правда, и я прошу Вас такие места отмечать на полях; я доверяю Вашему знанию цензурного такта и готов смягчить по Вашему указанию. Несмотря на объемистость рукописи, думаю, что более 20 п<ечатных> листов не выйдет, и NoNo в трех она может быть окончена3. Об условиях умалчиваю, предоставляя этот вопрос Вашему усмотрению. Само собою, что состоящий за мною долг Вам, по счетам за мой роман Ст<арая> и Юн<ая> Россия, -- буде желаете, -- можете поставить в счет гонорара за настоящую статью.
   Я бы просил дать мне ответ, хоть по городской почте, в возможно скором времени.
   Прошу Вас верить всегдашнему моему уважению и доброму чувству к Вам.

Готовый к услугам
Д. Гирс

   19 декабря <18>71 г.
   
   Адрес мой: С. П. Б., Б. Садовая, против Юсупова сада, д. Яковлева, кв. No 9.
   P. S. У меня жена нездорова, и потому я почти не выхожу из дому, но при первом случае буду лично у Вас.
   Если бы эта статья могла быть напечатана только с оговоркой редакции, то препятствий с моей стороны не имеется4.

Д. Г.

   Еще раз позволяю себе просить -- просмотреть поскорее; мне хотелось бы иметь Ваш ответ до наступления праздников; Ваша опытность позволит Вам оценить эту статью в отношении того -- пригодна ли юна для От<еч.> Зап<исок> по нескольким прочитанным выдержкам из нее. А для меня время до праздников страшно дорого. Еще раз прошу Вас верить моему уважению к Вам и желанию сохранить добрые отношения к редакции От<еч.> Зап<исок>.

Ваш Д. Гирс

   
   1 "Калифорнский рудник. Сцены прошлого" Д. Гирса был помещен в "О. З.", 1872, II, III. В этом произведении вскрываются чудовищные злоупотребления, имевшие место в офицерской среде при рекрутских наборах во время Крымской кампании.
   2 Имеются в виду "обличительные" произведения: Вл. Елагина, "Откупное дело" ("Совр.", 1858, IX и X) и С. Зиновьева, "Дворянские выборы" ("Совр.", 1862, II).
   3 Как указано, "Калифорнский рудник" был напечатан не в трех, а в двух книжках и занял не 20, а всего лишь 11 1/2 листов. Таким образом, повесть появилась в печати с большими сокращениями, сделанными, вероятно, по соображениям цензурного порядка.
   4 "Калифорнский рудник" печатался без "оговорки редакции", но с большим подстрочным примечанием от автора, на писанным явно с целью ублаготворения цензуры.
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru