Гиппиус Зинаида Николаевна
Мой лунный друг

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.11*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    О Блоке


Зинаида Гиппиус

Мой лунный друг

О Блоке

  
   Воспоминания о серебряном веке.
   Сост., авт. предисл. и коммент. Вадим Крейд.
   М.: Республика, 1993. -- 559 с.
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И пусть над нашим смертным ложем

Взовьется с криком воронье...

Те, кто достойней, Боже, Боже.

Да внидут в царствие Твое!

  
   Это не статья о поэзии Блока. Немало их у меня в свое время было. Это не статья и о Блоке самом. И уж во всяком случае, это не суд над Блоком. И не оценка его. Я хочу рассказать о самом Блоке, дать легкие тени наших встреч с ним,-- только. Их очень было много за двадцать почти лет. Очень много. Наши отношения можно бы назвать дружбой... лунной дружбой. Кто-то сказал, впрочем (какой-то француз), что дружба -- всегда лунная, и только любовь солнечная.
  

1

  
   Осень на даче под Петербургом. Опушка леса, полянка над оврагом. Воздух яблочно-терпкий, небо ярко-лиловое около ярко-желтых, сверкающих кудрей тоненьких березок.
   Я сижу над оврагом и читаю только что полученное московское письмо от Ольги Соловьевой.
   Об этой замечательной женщине скажу вкратце два слова. Она была женой брата Владимира Соловьева -- Михаила. Менее известный, нежели Владимир, Михаил был, кажется, глубже, сосредоточеннее и, главное, как-то тише знаменитого брата. Ольга -- порывистая, умная, цельная и необыкновенно талантливая. Ее картины никому не известны; да она их, кажется, мало кому и показывала; но каждый рисунок ее -- было в нем что-то такое своей новое, что он потом не забывался. Она написала только один рассказ (задолго до нашего знакомства). Напечатанный в "Сев. вестнике", он опять был такой новый и особенный, что его долго все помнили.
   Не знаю, как случилось, что между нами завязалась переписка, И длилась годы, а мы еще никогда друг друга не видали. Познакомились мы сравнительно незадолго до ее смерти, в Москве. Тогда же, когда в первый раз увидались с Борей Бугаевым (впоследствии Андреем Белым). Семьи Бугаевых и Соловьевых жили тогда на Арбате, в одном и том же доме, в разных этажах.
   Кажется, весной 1903 года Михаил Соловьев, очень слабый, заболел инфлюэнцей. Она осложнилась. Ольга не отходила от него до последней минуты. Закрыв ему глаза, она вышла в другую комнату и застрелилась.
   Вместе их отпевали и хоронили. Ольга была очень религиозный человек и -- язычница. Любовь ее была ее религией.
   Остался сын Сергей, шестнадцатилетний. Впоследствии -- недурной поэт, издавший несколько книг (немножко классик). Перед войной он сделался священником.
  

2

  
   В тот яркий осенний день, с которого начинается мой рассказ, из письма Ольги Соловьевой выпало несколько отдельных листков. Стихи. Но прочтем сначала письмо.
   В нем, post scriptum: "...a вы ничего не знаете о новоявленном, вашем же, петербургском, поэте? Это юный студент; нигде, конечно, не печатался. Но, может быть, вы с ним случайно знакомы? Его фамилия Блок. От его стихов Боря (Бугаев) в таком восторге, что буквально катается по полу. Я... право не знаю, что сказать. Переписываю Вам несколько. Напишите, что Вы думаете".
   Вошли ли эти первые робкие песни в какой-нибудь том Блока? Вероятно, нет. Они были так смутны, хотя уже и самое косноязычие их -- было блоковское, которое не оставляло его и после и давало ему своеобразную прелесть.
   И тема, помню, была блоковская: первые видения Прекрасной Дамы.
  

3

  
   Переезд в город, зима, дела, кажется, религиозно-философские собрания... Блок мне не встречался, хотя кто-то опять принес мне его стихи, другие, опять меня заинтересовавшие.
   Ранней весной,-- еще холодновато было, камин топился, значит, в начале или середине марта,-- кто-то позвонил к нам. Иду в переднюю, отворяю дверь.
   День светлый, но в передней темновато. Вижу только, что студент, незнакомый; пятно светло-серой тужурки.
   -- Я пришел... нельзя ли мне записаться на билет... в пятницу в Соляном Городке Мережковский читает лекцию...
   -- А как ваша фамилия?
   -- Блок...
   -- Вы -- Блок? Так идите же ко мне, познакомимся. С билетом потом, это пустяки...
   И вот Блок сидит в моей комнате, по другую сторону камина, прямо против высоких окон. За окнами -- они выходят на соборную площадь Спаса Преображения -- стоит зеленый, стеклянный свет предвесенний, уже немеркнущее небо.
   Блок не кажется мне красивым. Над узким высоким лбом (все в лице и в нем самом -- узкое и высокое, хотя он среднего роста) -- густая шапка коричневых волос. Лицо прямое, неподвижное, такое спокойное, точно оно из дерева или из камня. Очень интересное лицо.
   Движений мало, и голос под стать: он мне кажется тоже "узким", но он при этом низкий и такой глухой, как будто идет из глубокого-глубокого колодца. Каждое слово Блок произносит медленно и с усилием, точно отрываясь от какого-то раздумья.
   Но странно. В этих медленных отрывочных словах, с усилием выжимаемых, в глухом голосе, в деревянности прямого лица, в спокойствии серых невнимательных глаз -- во всем облике этого студента -- есть что-то милое. Да, милое, детское,-- "не страшное". Ведь "по какому-то" (как сказал бы юный Боря Бугаев) всякий новый взрослый человек -- страшный; в Блоке именно этой "страшности" не было ни на капельку; потому, должно быть, что, несмотря на неподвижность, серьезность, деревянность даже, не было в нем "взрослости", той безнадежной ее стороны, которая и дает "страшность".
   Ничего этого, конечно, тогда не думалось, а просто чувствовалось.
   Не помню, о чем мы в первое это свидание говорили. Но говорили так, что уж ясно было: еще увидимся, непременно.
   Кажется, к концу визита Блока пришел Мережковский.
  

4

  
   В эти годы Блока я помню почти постоянно. На религ.-философских собраниях он как будто не бывал или случайно, может быть (там все бывали). Но он был с самого зарождения журнала "Новый путь". В этом журнале была впервые напечатана целая серия его стихов о Прекрасной Даме. Очень помогал он мне и в критической части журнала. Чуть не в каждую книжку давал какую-нибудь рецензию или статейку: о Вячеславе Иванове, о новом издании Вл. Соловьева... Стоило бы просмотреть старые журналы.
   Но и до начала "Нового пути" мы уже были так дружны, что летом 1902 года, когда он уезжал в свое Шахматово (подмосковное именьице, где он потом жил подолгу и любовно устраивал дом, сам работая), мы все время переписывались. Поздней же осенью он приехал к нам на несколько дней в Лугу.
   Дача у нас была пустынная, дни стояли, после дождливого лета, ярко-хрустальные, очень холодные.
   Мы бродим по перелеску, кругом желтое золото, алость сентябрьская, ручей журчит во мхах, и такой -- даже на вид холодный, хоть и солнце в нем отражается. О чем-то говорим -- может быть, о журнале, может быть, о чем-то совсем другом... вряд ли о стихах.
   Никакие мои разговоры с Блоком невозможно передать. Надо знать Блока, чтобы это стало понятно. Он, во-первых, всегда, будучи с вами, еще был где-то -- я думаю, что лишь очень невнимательные люди могли этого не замечать. А во-вторых, каждое из его медленных, скупых слов казалось таким тяжелым, так оно было чем-то перегружено, что слово легкое или даже много легких слов не годились в ответ.
   Можно было, конечно, говорить "мимо" друг друга, в двух разных линиях; многие, при мне, так и говорили с Блоком,-- даже о "возвышенных" вещах; но у меня, при самом простом разговоре, невольно являлся особый язык: _м_е_ж_д_у_ словами и _о_к_о_л_о_ них лежало гораздо больше, чем в самом слове и его прямом значении. Главное, важное никогда не говорилось. Считалось, что оно -- "несказанно".
   Сознаюсь, иногда это "несказанное" (любимое слово Блока) меня раздражало. Являлось почти грубое желание все перевернуть, прорвать туманные покровы, привести к прямым и ясным линиям, впасть чуть не в геометрию. Притянуть "несказанное" за уши и поставить его на землю. В таком восстании была своя правда, но... не для Блока. Не для того раннего Блока, о котором говорю сейчас.
   Невозможно сказать, чтобы он не имел отношения к реальности; еще менее, что он "не умен". А между тем все называемое нами философией, логикой, метафизикой, даже религией -- отскакивало от него, не прилагалось к нему. Ученик и поклонник Владимира Соловьева, Блок весь был обращен к туманно-зыбкому провидению своего учителя: к его стихам, где появляется "Она", "Дева радужных ворот". Христианство Вл. Соловьева не коснулось Блока. В то время как Вл. Соловьев, для которого христианство и служило истоком его "провидений", мог безбоязненно перепрыгивать из одного порядка в другой, мог в "Трех Встречах" -- самой "несказанной" из поэм -- вдруг написать, захохотав, строчку: "Володенька, да как же ты глюпа!" -- Блок не умел этого. "Она" или сияла ему ровным невечерним светом, или проваливалась, вместе с ним, в бездну, где уж не до невинных улыбок над собой.
  

5

  
   Чем дальше, тем все яснее проступала для меня одна черта в Блоке,-- двойная: его _т_р_а_г_и_ч_н_о_с_т_ь, во-первых, и, во-вторых, его какая-то _н_е_з_а_щ_и_щ_е_н_н_о_с_т_ь... от чего? Да от всего: от самого себя, от других людей, от жизни и от смерти.
   Но как раз в этой трагичности и незащищенности лежала и главная притягательность Блока. Немногие, конечно, понимали это, но все равно привлекались и не понимая.
   Мои внутренние восстания на блоковскую "несказанность", тяжелым облаком его обнявшую и связавшую, были инстинктивным желанием, чтобы нашел он себе какую-нибудь защиту, схватился за какое-нибудь человеческое оружие. Но для этого надо было в свое время повзрослеть. Взрослость же -- не безнадежная, всеубивающая, о которой говорилось выше, но необходимая взрослость каждого человека -- не приходила к Блоку. Он оставался -- при редкостной глубине -- за чертой "ответственности".
   Знал ли он сам об этом? Знал ли о трагичности своей и незащищенности? Вероятно, знал. Во всяком случае, чувствовал он их -- и предчувствовал, что они готовят ему,-- в полную силу.
  

6

  
   Блок, я думаю, и сам хотел "воплотиться". Он подходил, приникал к жизни, но когда думал, что входит в нее, соединяется с нею,-- она отвечала ему гримасами.
   Я, впрочем, не знаю, как он подходил, с какими усилиями. Я пишу только о Блоке, которого видели мои собственные глаза.
   А мы с ним даже и не говорили почти никогда друг о друге -- о нашей человеческой жизни. Особенно в первые годы нашей дружбы. Во всяком случае, не говорили о фактах прямо, а лишь "около" них.
   Мне была известна, конечно, общая биография Блока, то, что его родители в разводе, что он живет с матерью и отчимом, что отец его -- в прибалтийском крае, а сестру, оставшуюся с отцом, Блок почти не знает. Но я не помню, когда и как мне это стало известно. Отражения фактов в блоковской душе мне были известнее самих фактов.
   Мы засиделись однажды -- над корректурой или над другой какой-то работой по журналу -- очень поздно. Так поздно, что белая майская ночь давно промелькнула. Солнце взошло и стояло, маленькое и бледное, уже довольно высоко. Но улицы, им облитые, были совершенно пусты: город спал, ведь была глубокая ночь.
   Я люблю эти солнечные часы ночного затишья, светлую жуть мертвого Петербурга (какое страшное в ней было предсказание!).
   Я говорю Блоку:
   -- Знаете? Пойдемте гулять.
   И вот мы уже внизу, на серых, скрипящих весенней пылью плитах тротуара. Улицы прямы, прямы, тишина, где-то за забором поет петух... Мы точно одни в целом городе, в нашем, нам милом. Он кажется мертвым, но мы знаем -- он только спит...
   Опять не помню, о чем мы говорили. Помню только, что нам было весело и разговор был легкий, как редко с Блоком.
   Уже возвращаясь, почти у моей двери, куда он меня проводил, я почему-то спрашиваю его:
   -- А вы как думаете, вы женитесь, Александр Александрович?
   Он неожиданно быстро ответил:
   -- Да. Думаю, что женюсь.
   И прибавил еще:
   -- Очень думаю.
   Это все, но для меня это было так ясно, как если бы другой весь вечер говорил мне о своей вот-вот предстоящей свадьбе. На мой вопрос кому-то:
   -- Вы знаете, что Блок женится?
   Ответ был очень спокойный:
   -- Да, на Любочке Менделеевой. Как же, я знал ее еще девочкой, толстушка такая.
  

7

  
   В это лето мы с Блоком не переписывались. Осенью кто-то рассказал мне, что Блок, женившись, уехал в Шахматово1, что жена его какая-то удивительная прелесть, что у них в Шахматове долго гостили Боря Бугаев и Сережа Соловьев (сын Михаила и Ольги Соловьевых).
   Всю последующую зиму обстоятельства так сложились, что Блок почти не появлялся на нашем горизонте. Журнал продолжался (р.-ф. собрания были запрещены свыше), но личное горе, постигшее меня в начале зимы, приостановило мою работу2 в нем на некоторое время. У нас не бывал никто -- изредка молодежь, ближайшие сотрудники журнала,-- все, впрочем, друзья Блока.
   Помнится как-то, что был и он. Да, был -- в первый раз после своей женитьбы. Он мне показался абсолютно таким же, ни на йоту не переменившимся. Немного мягче, но, может быть, просто мы обрадовались друг другу. Он мне принес стихи, и стихи были те же, блоковские, полные той же прелестью, говорящие о той же Прекрасной Даме.
   И разговор наш был такой же; только один у меня вырвался прямой вопрос, совсем ненужный, в сущности:
   -- Не правда ли, ведь, говоря о Ней, вы никогда не думаете, не можете думать ни о какой реальной женщине?
   Он даже глаза опустил, точно стыдясь, что я могу предлагать такие вопросы:
   -- Ну конечно нет, никогда.
   И мне стало стыдно. Такой опасности для Блока, и женившегося, не могло существовать. В чем я его подозреваю! Надо же было видеть, что женитьба изменила его... пожалуй, даже слишком мало.
   При прощании:
   -- Вы не хотите меня познакомить с вашей женой?
   -- Нет. Не хочу. Совсем не надо.
   Мне не хотелось бы касаться никого из друзей Блока: только одного его друга (и бывшего моего) -- Бориса Бугаева -- "Андрея Белого" -- обойти молчанием невозможно.
   Он не умер. Для меня, для многих русских людей он как бы давно умер. Но это все равно. О живых или о мертвых говоришь -- важно говорить правду. И о живых и о мертвых, одинаково, нельзя сказать всей _ф_а_к_т_и_ч_е_с_к_о_й_ правды. О чем-то нужно умолчать, и о худом, и о хорошем.
   Об Андрее Белом, специально, мне даже и охоты нет писать. Я возьму прежнего Борю Бугаева, каким он был в те времена, и лишь постольку, поскольку того требует история моих встреч с Блоком.
   Трудно представить себе два существа более противоположные, нежели Боря Бугаев и Блок. Их различие было до грубости ярко, кидалось в глаза; тайное сходство, нить, связывающая их, не так легко угадывалась и не очень поддавалась определению.
   С Борей Бугаевым познакомились мы приблизительно тогда же, когда и с Блоком (когда, вероятно, и Блок с ним познакомился3). И хотя Б. Бугаев жил в Москве, куда мы попадали не часто, а Блок в Петербурге, отношения наши с первым были внешне ближе, не то дружественнее, не то фамильярнее.
   Я беру Б. Бугаева в сфере Блока, а потому и не останавливаюсь на наших отношениях. Указываю лишь на разность этих двух людей. Если Борю иначе как Борей трудно было называть -- Блока и в голову бы не пришло звать "Сашей".
   Серьезный, особенно-неподвижный Блок -- и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока -- и бесконечно льющиеся, водопадные речи Бори, с жестами, с лицом вечно меняющимся -- почти до гримас: он то улыбается, то презабавно и премило хмурит брови и скашивает, глаза. Блок долго молчит, если его спросишь; потом скажет "да". Или "нет". Боря на все ответит непременно: "Да-да-да"... и тотчас унесется в пространство на крыльях тысячи слов. Блок весь твердый, точно деревянный или каменный, -- Боря весь мягкий, сладкий, ласковый. У Блока и волосы темные, пышные, лежат, однако, тяжело. У Бори -- они легче пуха, и желтенькие, точно у едва вылупившегося цыпленка.
   Это внешность. А вот чуть-чуть поглубже. Блок,-- в нем чувствовали это и друзья и недруги,-- был необыкновенно, исключительно правдив. Может быть, фактически он и лгал кому-нибудь когда-нибудь, не знаю: знаю только, что вся его материя была правдивая, от него, так сказать, несло правдой. (Кажется, мы даже раз говорили с ним об этом.) Может быть, и косноязычие его, тяжелословие, происходило отчасти благодаря этой природной правдивости. Ведь Блока, я думаю, никогда не покидало сознание, или ощущение, очень прозрачное для собеседника, -- что он _н_и_ч_е_г_о_ _н_е_ _п_о_н_и_м_а_е_т. Смотрит, видит, и во всем для него, и в нем для всего -- недосказанность, неконченность, темность. Очень трудно передать это мучительное чувство. Смотрит и не видит, потому что вот того не понимает, чего, кажется, не понимать и значит _н_и_ч_е_г_о_ _н_е_ _п_о_н_и_м_а_т_ь.
   Когда это постоянное состояние Блока выступало особенно резко, мне думалось: а вдруг и все "ничего не понимают" и редкостность Блока лишь в том, что он с непрерывностью чувствует, что ничего "не понимает", а все другие -- не чувствуют?
   Во всяком случае, с Борей такие мысли в голову не приходили. Он говорил слишком много, слишком остро, оригинально, глубоко, затейно, подчас прямо блестяще. О, не только понимает -- он даже переперепонял... все. Говорю это без малейшей улыбки. Я не отказываюсь от одной своей заметки в "Речи" -- она называлась, кажется, "Белая Стрела". Б. Бугаев не гений, гением быть и не мог, а какие-то искры гениальности в нем зажигались, стрелы гениальности, неизвестно откуда летящие, куда уходящие, в него попадали. Но он всегда оставался их пассивным объектом.
   Это не мешало ему самому быть, в противоположность правдивому Блоку, исключительно неправдивым. И что всего удивительнее -- он оставался при том искренним. Но опять чувствовалась иная материя, разная природа. Блок по существу был _в_е_р_е_н. "Ты, Петр, камень"... А уж если не верен -- так срывается с грохотом в такие тартарары, что и костей не соберешь. Срываться, однако, должен -- ведь "ничего не понимает"...
   Боря Бугаев, -- весь легкий, легкий, как пух собственных волос в юности, -- он, танцуя, перелетит, кажется, всякие "тарары". Ему точно предназначено их перелетать, над ними танцевать -- туда, сюда... направо, налево... вверх, вниз...
   Боря Бугаев -- воплощенная неверность. Такова его природа.
  

9

  
   Что же связывало эти два, столь различные, существа? Какая была между ними схожесть?
   Она была. Опять не коснусь "искусства", того, что оба они -- поэты, писатели. Я говорю не о литературе, только о людях и о их душах, еще вернее -- о их образах.
   Прежде всего, они, Блок и Бугаев, люди одного и того же поколения (может быть, "полупоколения"), оба неисцелимо "невзрослые". В человеке зрелом, если он человек не безнадежно плоский, остается, конечно, что-то от ребенка. Но Блок и Бугаев -- это совсем не то. Они оба не имели зрелости, и, чем больше времени проходило, тем яснее было, что они ее и не достигнут. Не разрушали впечатления невзрослости ни серьезность Блока, ни громадная эрудиция Бугаева. Это все было вместо зрелости, но отнюдь не она сама.
   Стороны _ч_и_с_т_о_ детские у них были у обоих, но разные: из Блока смотрел ребенок задумчивый, упрямый, испуганный, очутившийся один в незнакомом месте; в Боре сидел баловень, фантаст, капризник, беззаконник, то наивный, то наивничающий.
   Блок мало знал свою детскость; Боря знал отлично и подчеркивал ее, играл ею.
   Оба они, хотя несколько по-разному, были безвольны. Над обоими властвовал рок. Но если в Блоке чувствовался трагизм -- Боря был драматичен и, в худшем случае, мелодраматичен.
   На взгляд грубый, сторонний, и Блок, и Бугаев казались, скажем прямо, людьми "ненормальными". И с той же грубостью толпа извиняла им "ненормальность" за их "талант", за то, что они "поэты". Тут все, конечно, с начала до конца -- оскорбительно. И признание "ненормальности", и прощение за "поэзию". Что требовать с внешних? Беда в том, что этот взгляд незаметно воспринимался самими поэтами и писателями данного поколения, многими и многими (я не говорю тут собственно о Блоке и Бугаеве). Понемногу сами "служители искусства" привыкли оправдывать и безволие, и невзрослость свою -- именно причастностью к "искусству". Не видели, что отходят от жизни, становятся просто забавниками, развлекателями толпы, все им за это снисходительно позволяющей...
   Впрочем, я отвлекаюсь. Вернемся к рассказу.
   Весной 1904 года мы ездили за границу. Останавливались в Москве (мы тогда были в Ясной Поляне), конечно, видели Бугаева, хотя особенно точно я этого свидания не помню. Знаю лишь, что с Блоком в то время Бугаев уже был очень близок (а равно и молодой С. Соловьев).
   Началом их близости было, помимо прочего, конечно, и то, что Бугаев считал себя не меньшим последователем Влад. Соловьева, чем Блок. Чуждый всякой философии и метафизики, Блок был чужд, как упомянуто выше, и подосновы В. Соловьева -- христианства. Он принимал его в "несказанном". Напротив, Бугаев только и говорил что о христианстве, с христианами преимущественно. К метафизике и философии он имел большое пристрастие, хотя я не думаю, чтобы с Блоком он развивал свои философские теории. Надо сказать правду: Бугаев умел находить с каждым его язык и его тему.
   Мы были с ним уже так хороши, что условились: Боря в Петербурге, куда он вознамерился приезжать часто, останавливается у нас.
   Общие события лета и осени 1904 года памятны всем; убийство Плеве, "весна" Святополка-Мирского4 -- банкеты... У нас были свои частные события: привлечение в журнал "Новый путь" так называемых "идеалистов" (Булгакова, Бердяева и др.).
   Я не пишу воспоминаний этого времени, а потому скажу вскользь: "Новый путь", по многим причинам разнообразного характера, мы решили 1904 годом закончить, и, конечно, желательнее было его кому-нибудь передать. Одна из причин была та, что мы хотели уехать года на три за границу. Срока отъезда мы, впрочем, не назначали, и, если б удалось, привлечением новых людей к журналу, перестроить его так, как того требовало время (не изменяя, однако, его основ), мы рады были бы его продолжать. Короче и яснее -- "Новый путь", журнал религиозный, был слишком индивидуалистичен: ему недоставало струи общественной. "Идеализм" группы Булгакова -- Бердяева был тем мостом, по которому эта группа вчерашних чистых общественников (эс-деков) переходила к религии -- может быть, сама еще того не зная... (Будущее показало, что мы угадали верно,-- в общем. Всем известно, как далеко, в последующие годы, ушли в сторону религии Булгаков и Бердяев и как скоро мосты за ними были сожжены.)
   Надежды наши оправдались не вполне. Идеалисты вошли в "Новый путь", но при самом соединении было ясно, что для совместной работы еще не настал момент: они -- еще слишком "эс-деки", мы -- еще слишком индивидуалисты.
   И, фактически, уже к концу года журнал был передан им, с тем чтобы далее он, переименовавшись в "Вопросы жизни", продолжался без нашего участия. Естественно, изменялся и состав сотрудников. Это было решено полюбовно, хотя не могу не сказать, что у нас было больше доброй воли к соединению и уступкам. Но привычное недоверие чистых общественников к людям искусства, да еще с уклоном к христианству (не привычно ли "религия-реакция"?), не удивило нас и в "идеалистах".
   Секретарь журнала, Чулков оставался секретарем и в "Вопросах жизни". Он уже и при конце "Нов. пути" перешел всецело на сторону новой группы. С ним и с Булгаковым у меня было -- в декабре, кажется,-- единственное журнальное столкновение, очень характерное для наших взаимоотношений и показательное для тогдашнего положения Блока. Ибо оно вышло как раз из-за моей статьи о Блоке, первой, кажется. Она была, конечно, о его стихах. И вот Чулков и Булгаков дали мне понять, что тема недостаточно общественна, а Блок недостаточно замечателен, и статейка моя, при новом облике журнала, не может пойти. Признаюсь, эта нелепость меня тогда раздосадовала, и правдами и неправдами заметку удалось напечатать. Все-таки это был еще "Новый путь"! В "Вопросы жизни" мы больше ни с чем не ходили, конечно, хотя до конца оставались со всеми его участниками в самых дружеских отношениях, с Бердяевым в особенности.
   Но не показательно ли это приключение с первой моей статьей о Блоке, чуть ли не одной из первых о нем вообще? Он писал четыре года. А в журналистике был так неизвестен, что и говорить о нем не считалось нужным!
   Со всеми памятными датами тех времен у меня больше связывается образ Бугаева, чем Блока. Связывается внешне, ибо по странной случайности Боря, который стал часто ездить в Петербург и останавливался у нас, являлся непременно в какой-нибудь знаменательный день. Было ли это 9 января или 17 октября, или еще что-нибудь вроде (в самый последний раз, увы, тоже случилось 1--2--3 марта 1917 г.) -- помню обязательно тут же гибкую фигуру Бори, изумленно-косящие голубые глаза, слышу его своеобразные речи, меткие и детские словечки... Боря все видел, везде был, все понял -- по-своему, конечно, и в его восторженность вплетается ирония.
   Наезжая в Петербург, Боря постоянно бывал у Блока. Рассказывал ли мне он о Блоке? Вероятно. Однако я не помню, чтоб он говорил мне о том, как отражаются на Блоке события. Раз он мне прочел (или показал) новое стихотворение Блока, где рифмовалось "ниц" и "царицу". Стихотворение было хорошее, но рифма меня не очаровала.
   -- Вам нравится, Боря, это "цариц-у"?
   Он неистово захохотал, подпрыгнул, чуть ли в ладоши не захлопал:
   -- Да, да, это именно у-у-у! Как тут нравиться, когда цариц-У-у-у!
   Вот в таких пустяках являлся тогда Блок между нами.
  

11

  
   Зима 1905--1906 года -- последняя зима перед нашим отъездом за границу надолго -- памятна мне, в конце, частыми свиданиями уже не с Блоком только, но с ним и с его женой. Как случилось наше знакомство -- не знаю, но помню часто их всех троих у нас (Боря опять приехал в Москву), даже ярче всего помню эту красивую, статную, крупную женщину, прелестную тем играющим светом, которым она тогда светилась.
   В феврале мы уехали, расставшись со всеми очень дружески, даже нежно.
   Но по каким-то причинам, неуловимым -- и понятным, ни с кем из них, даже с Борей, у меня переписки не было. Так, точно оборвалось.
  

12

  
   Со сведениями о России много, конечно, приходило к нам и вестей о Блоке. С одной стороны -- о его общественных выступлениях, участии в газете А. Тырковой 5, очень недолгом, правда, и окончившемся как-то неожиданно. С другой -- известия о внезапной его чуть не славе в буйно завившейся после революции литературной среде -- театр Комиссаржевской, Балаганчик...
   Но все это смутно, из вторых, третьих рук.
   И только однажды, на несколько месяцев, Блок выступил из тумана. По крайней мере, имя его стало у нас постоянно повторяться.
   Кто-то позвонил к нам, днем.
   "Monsieur"... не понимаю имени. Выхожу в переднюю. Там стоит, прислонившись к стене, в немецкой черной пелерине,-- и в самом несчастном виде,-- Боря Бугаев.
   Явление весьма неожиданное в нашей парижской квартире.
   Оказалось, что Боря уже давно странствует за границей. Не понять было сразу, как, что, зачем, почему. Шатался -- именно шатался -- по Германии. Вывез оттуда гетры, пелерину и трубку. Теперь приехал в Париж. Вид имел не улыбающийся, растерянный. Сказал, однако, что намерен остаться в Париже на неопределенное время.
   И остался. Жить в нашей, парижской квартире было негде, и он поселился недалеко, в маленьком пансиончике,-- мы видались, конечно, всякий день.
   Скажу в скобках, что в этом пансиончике он ежедневно завтракал... с Жоресом! И в конце концов они познакомились, даже вели постоянные долгие разговоры. Боже мой, о чем? Но воистину не было человека, с которым не умел бы вести долгих разговоров Боря Бугаев!
  

13

  
   Об этих месяцах с Борей в Париже, о наших прогулках по городу и беседах не стоило бы здесь говорить, если бы темой этих бесед не был, почти постоянно, Блок.
   Мой интерес к Блоку, в сущности, не ослабевал никогда. Мне было приятно как бы вызывать его присутствие (человек, о котором думаешь или говоришь, всегда немного присутствует). То, что Боря, вчерашний страстный друг Блока, был сегодня его таким же страстным врагом, не имело никакого значения.
   Да, никакого, хотя я, может быть, не сумею объяснить почему. Надо знать Борю Бугаева, чтобы видеть, до какой степени легки повороты его души. Сама вертится; и это его душа вертится, туда-сюда, совсем неожиданно,-- а ведь Блок тут ни при чем. Блок остается, как был, неизменяемым.
   Надо знать Борю Бугаева, понимать его, чтобы не обращать никакого внимания на его отношение к человеку в данную минуту. Вот он говорит, что любит кого-нибудь; с блеском и проникновением рисует он образ этого человека; а я уже знаю, что завтра он его же будет ненавидеть до кровомщения, до желания убить... или написать на него пасквиль; с блеском нарисует его образ темными красками... Какое же это имеет значение, если, конечно, думать не о Бугаеве, а о том, на кого направлены стрелы его любви или ненависти?
   Как бы то ни было, эти месяцы мы прожили, благодаря Бугаеву, в атмосфере Блока. И хотя отношение мое к Бугаеву самое было доброе, на мне нет участия греха в мгновенной перемене его к Блоку. Боря ведь и мой был "друг"... такой же всегда потенциально-предательский. Он -- Боря Бугаев.
   А Блок, сделавшись более понятным со всех сторон, сделался мне ближе. Опять думалось: какие разные люди эти два "друга", два русских поэта, оба одного и того же поколения и, может быть, связанные одной и той же -- неизвестной -- судьбой...
  

14

  
   Снова Петербург. Та же комната, та же лампа на столике, отделяющем мою кушетку от кресла, где сидит тот же Блок.
   Как будто и не было этих годов... Нет, нет, как будто прошло не три года, а три десятилетия.
   Лишь понемногу я нахожу в Блоке старое, неизменное, неизменяемое. По внешности он изменился мало. Но при первых встречах чувствовалось, что мы еще идем друг к другу издалека, еще не совсем узнаем друг друга. Кое-что забылось. Многое не знается. Мы жили -- разным.
   Скоро вспомнилась инстинктивная необходимость говорить с Блоком особым языком -- _о_к_о_л_о_ слов. Тут неизменность. Стал ли Блок "взрослым"? У него есть как будто новые выражения и суждения -- "общие"... Нет, и это лишь внешность. Так же мучительно-задумчивы и медленны его речи. А каменное лицо этого ныне такого известного и любимого поэта еще каменнее; на нем печать удивленного, недоброго утомления. И одиночества, не смиренного, но и не буйного,-- только трагичного.
   Впрочем, порою что-то в нем новое настойчиво горело и волновалось, хотело вырваться в слова -- и не могло, и тогда глаза его делались недоуменно, по-детски, огорченными.
   Блок читает мне свою драму, самую -- до сих пор! -- неизвестную вещь из своих произведений. (Не помню ее ни в печати, ни на сцене.) По тогдашнему моему впечатлению -- она очень хороша, несмотря на неровность, условность, порою дикость. Его позднейшая пьеса, "Роза и Крест",-- какая сравнительно слабая и узкая!
   Эта -- в прозе. Заглавия не помню,-- мы, говоря о ней, называли ее "Фаиной", по имени героини. Блок читает, как говорит: глухо, однотонно. И это дает своеобразную силу его чтению.
   Очень "блоковская вещь". Чем дальше слушаю, тем ярче вспоминаю прежнего, юного, вечного Блока. Фаина? Вовсе не Фаина, а все та же Прекрасная Дама, Она, Дева радужных ворот, никогда -- земная женщина.
  
   Ты в поля отошла без возврата,
   Да святится Имя твое...
  
   Нет, не без возврата...
  
   ...года проходят мимо.
   Предчувствую: изменишь облик Ты.
  
   Я говорю невольно:
   -- Александр Александрович. Но ведь это же не Фаина. Ведь это опять Она.
   -- Да.
   Еще несколько страниц, конец, и я опять говорю, изумленно и уверенно:
   -- И ведь Она, Прекрасная Дама, ведь Она -- Россия!
   И опять он отвечает так же просто:
   -- Да. Россия... Может быть, Россия. Да.
   Вот это и было в нем, в Блоке, новое, по-своему глубоко и мучительно оформившееся, или полуоформившееся. Налетная послереволюционная "общественность" на нем не держалась. В разговорах за столом, при других, он произносил какие-то слова, "как все", и, однако, не был "как все", и с нашими тогдашними настроениями, довольно крайними, совсем не гармонировал.
   Наедине с ним становилось понятней: он свое, для себя вырастил в душе. Свою Россию,-- и ее полюбил, и любовь свою полюбил -- "несказанную".
  

15

  
   Блок был нездоров. Мы поехали к нему как-то вечером в маленькую его квартирку на Галерной.
   Сжато, уютно, просто; много книг. Сам Блок дома сжатый и простой. Л. Д., жена его, очень изменилась. Такая же красивая, крупная,-- слишком крупная для маленьких комнат, маленького чайного стола,-- все-таки была не та. В ней погас играющий свет, а от него шла ее главная прелесть.
   Мы знали, что за эти годы она увлеклась театром, много работала, ездила по России с частной труппой. Но, повторяю, не это ее изменяло, да и каботинка в ней, такой спокойной, не чувствовалась. В ней и свет был, но другой, не тот, не прежний, и очень вся она была иная.
   Помнилась и она, однако, такой, как была перед отъездом нашим, и хотелось с ними обоими найти хоть какую-нибудь жизненную или общественную связь. Надо сказать, что за время нашего отсутствия в Петербурге создалось (из остатков прежних религ.-философских собраний) целое Р.-ф. общество, официально разрешенное. Мы в нем принимали, конечно, участие, это был как раз "сезон о Боге", когда начались наши столкновения с эсдеками (эсдеки и выдумали нелепое разделение на "богостроителей" и "богоискателей"). Но Общество, многолюдное и чисто интеллигентское, не удовлетворяло нас. И мы вздумали создать секцию, нечто более интимное, но в то же время и более широкое по задачам. Чтобы обойти цензуру, назвали секцию секцией "по изучению истории религий". Непременно хотелось привлечь в эту секцию обоих Блоков. Блок несколько раз приходил к нам, когда создавалась секция, был чуть ли не одним из ее "учредителей".
   Однако, после нескольких заседаний, и он, и жена его -- исчезли. Да так, что и к нам Блок перестал ходить.
   Встречаю где-то Л. Д-ну.
   -- Отчего вас не видно на Гагаринской? (Там собиралась секция.) Надоело? Заняты?
   Ответ получаю наивно-прямой, который сам Блок не дал бы, конечно: на Гагаринской говорят о том, что... должно быть "н_е_с_к_а_з_а_н_н_о".
   В наивном ответе была тень безнадежной правды; и мы поняли, что ни в каких "секциях", даже самых совершенных, Блок бывать не будет и бывать не может.
  

16

  
   В эти годы, такие внешне шумные, порою суетливые, такие внутренне трудные, тяжелые и сосредоточенные, я помню Блока все время около нас, но не с нами; не в нашей жизни -- а близ нее. У меня была потребность видеть его; очевидно, была она и у него,-- он приходил часто. Но всегда один и тогда, когда мы бывали одни. Приходил надолго; мы засиживались с ним -- иногда и наедине -- до поздней ночи. Читал мне свое или просто говорили... о чем? Не о стихах, не о людях, не о нем,-- а то, пожалуй, и о стихах, и о людях, и о нем, в особом аспекте, как Эber die letzten Dinge -- как "о самых важных, последних вещах" -- около них, разумеется.
   Нам, конечно, известно было то, что говорили о Блоке: говорили, что он "кутит"... нет, что он пьет, уходя один, пропадая по целым ночам... Удивлялись: один! Точно это было удивительно. Неудивительно; а если важно -- то не само по себе, а вот то, что тут опять и блоковское одиночество, трагичность -- и "незащищенность"... от рока, от трагедии?
   Между нами разговора об этом не было. Да и зачем? Были его стихи.
   Еще менее, чем о нем, говорили мы обо мне. Никогда, кажется, слова не сказали. Раз он пришел -- на столе лежала рукопись второй книжки моих стихов, приготовленная к печати. Блок стал смотреть ее очень внимательно (хотя все стихи он уже знал давно).
   Я говорю:
   -- Хотите, А. А.? Выберите, какие вам больше нравятся, я вам их посвящу.
   -- Можно? Очень хочу.
   Долго сидел за столом. Выбрал несколько одно за другим. Выбрал хорошие или плохие -- не знаю, во всяком случае, те, которые мне были дороже других.
  

17

   А вот полоса, когда я помню Блока простого, человечного; с небывало светлым лицом. Вообще -- не помню его улыбки; если и была -- то скользящая, незаметная. А в этот период помню именно улыбку, озабоченную и нежную. И голос точно другой, теплее.
   Это было, когда он ждал своего ребенка, а больше всего -- в первые дни после его рождения.
   Случилось, и довольно неожиданно (ведь мы реальной жизнью мало были связаны), что в эти серьезные для Блока дни мы его постоянно видели, он все время приходил. Не знаю, кто о жене его заботился и были ли там чьи-нибудь понимающие заботы (говорил кто-то после, что не было). Мы едва мельком слышали, что она ожидает ребенка. Раз Блок пришел и рассказал, что ей вдруг стало дурно и он отвез ее в лечебницу. "И что же?" -- спрашиваем. "Ничего, ей теперь лучше".
   День за день; наступили необыкновенно трудные роды. Почему-то я помню ночные телефоны Блока из лечебницы. Наконец однажды, поздно, известие: родился мальчик.
   Почти все последующие дни Блок сидел у нас вот с этим светлым лицом, с улыбкой. Ребенок был слаб, отравлен, но Блок не верил, что он умрет: "он такой большой". Выбрал имя ему -- Дмитрий, в честь Менделеева.
   У нас в столовой, за чаем, Блок молчит, смотрит не по-своему, светло -- и рассеянно.
   -- О чем вы думаете?
   -- Да вот... Как его теперь... Митьку... воспитывать?..
   Митька этот бедный умер на восьмой или на десятый день.
   Блок подробно, прилежно рассказывал, объяснял, почему он не мог жить, должен был умереть. Просто очень рассказывал, но лицо у него было растерянное, не верящее, потемневшее сразу, испуганно-изумленное.
   Еще пришел несколько раз, потом пропал.
   Уже спустя долгое время, когда Л. Д. совсем поправилась, они приехали к нам оба, прощаться: уезжают за границу. "Решили немножко отдохнуть, другие места повидать..."
   У обоих лица были угасшие, и визит был ненужный, серый. Все казалось ненужным. Погасла какая-то надежда. Захлопнулась едва приоткрывшаяся дверь.
  

18

  
   Может быть, кто-нибудь удивится, не поймет меня: какая надежда для Блока в ребенке? Блок -- отец семейства! Он поэт, он вечный рыцарь, и если действительно был "невзрослым", то не прекрасно ли это -- вечный юноша? Останься сын его жив,-- что дал бы он поэту? Кое-что это отняло бы скорее; замкнуло бы, пожалуй, в семейный круг...
   Трудно отвечать на размышления такого порядка. Скажу, впрочем, одно: Блок сам инстинктивно чувствовал, что может дать ему ребенок и как ему это нужно. А мог он ему дать кровную связь с жизнью и _о_т_в_е_т_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь.
   При всей значительности Блока, при его внутренней человеческой замечательности, при отнюдь не легкой, но тяжелой и страдающей душе, я повторяю, он был _б_е_з_о_т_в_е_т_с_т_в_е_н_е_н. "Невзрослость" его -- это нечто совсем другое, нежели естественная, полная сил светлая юность; а это вечное хождение _о_к_о_л_о_ жизни? а это бескрайнее, безвыходное одиночество? В ребенке Блок почуял возможность прикоснуться к жизни с тихой лаской; возможность, что жизнь не ответит ему гримасой, как всегда. Не в отцовстве тут было дело: именно в новом чувстве ответственности, которое одно могло _д_о_в_е_р_ш_и_т_ь_ его как человека.
   Сознавал ли это Блок так ясно, так грубо, как я сейчас пишу? Нет, конечно. Но весь просветлел от одной надежды. И когда она погасла -- погас и он. Вернулся в свою муку "ничегонепониманья", еще увеличившуюся, ибо он не понимал и этого: зачем была дана надежда и зачем была отнята.
  

19

  
   Своеобразность Блока мешает определять его обычными словами. Сказать, что он был _у_м_е_н, так же неверно, как вопиюще неверно сказать, что он был глуп. Не эрудит -- он любил книгу и был очень серьезно образован. Не метафизик, не философ -- он очень любил историю, умел ее изучать, иногда предавался ей со страстью. Но, повторяю, все в нем было своеобразно, угловато,-- и неожиданно. Вопросы общественные стояли тогда особенно остро. Был ли он вне их? Конечно, его считали аполитичным и -- готовы были все простить ему "за поэзию". Но он, находясь вне многих интеллигентских группировок, имел, однако, свои собственные мнения. Неопределенные в общем, резкие в частностях.
   Столкновения, которые когда-либо происходили между нами и Блоком, были только на этой почве. Мимолетные, правда: ведь общих дел у нас не было, приходил он к нам один, да и касаться этих вопросов мы избегали. Но подчас столкновения были резкие. Не помню их ясно; о последнем, главном, речь впереди.
   Иногда Блок совершенно исчезал. Возвращаясь раз в ярко-солнечный вечер, мы заехали к нему.
   Светлая, как фонарик, вся белая квартирка в новом доме на Каменноостровском. Как непохожа на ту, на Галерной!
   Нас встретила его жена. А Блок еще спал... Вернулся поздно, как дала нам понять Л. Д.,-- только утром. Через несколько времени он вышел. Бледный, тихий, каменный, как никогда. Мы посидели недолго. Было темно в светлой, словно фонарь, квартирке.
   На возвратном пути опять вспомнился мне -- вечно пребывающий, вечно изменяющийся облик Прекрасной Дамы:
  
   По вечерам, над ресторанами
   Горячий воздух дик и глух,
   И правит окриками пьяными
   Весенний и тлетворный дух.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   И каждый вечер, в час назначенный
   (Иль это только снится мне?)
   Девичий стан, шелками схваченный,
   В туманном движется окне.
   И медленно пройдя меж пьяными,
   Всегда без спутников, одна,
   Дыша духами и туманами,
   Она садится у окна.
   И веют древними поверьями
   Ее упругие шелка,
   И шляпа с траурными перьями,
   И в кольцах узкая рука...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   В моей душе лежит сокровище
   И ключ поручен только мне.
   Ты право, пьяное чудовище!
   Я знаю: истина в вине.
  
   "Незнакомка" всем известна; но кто понял это стихотворение до дна? А вот две строки из другого, строки страшные и пророческие:
  
   О, как паду, и горестно, и низко,
   Не одолев смертельные мечты!
  
   Ужас предчувствия: "изменишь облик Ты" -- исполнялся, но еще далеко было до исполнения. "Она" в черном, не в белом платье и не над вечерней рекой, не под радужными воротами, а "меж пьяными" -- о, это еще не так страшно. Это еще не все.
  

20

  
   Так как я пишу почти исключительно о том Блоке, которого видели мои глаза, то сами собой выпадают из повествования все рассказы о нем, о его жизни -- правдивые или ложные, кто разберет?
   Друг-враг его, Боря Бугаев (теперь уже окончательно Андрей Белый), давно, кажется, опять стал его "другом". Но я плохо знаю их новые отношения, потому что в последние годы перед войной редко виделись мы и с А. Белым: он женился на московской барышне (на сестре ее женился Сергей Соловьев), долго путешествовал и, наконец, сделавшись яростным последователем д-ра Штейнера, поселился с женой у него в Швейцарии. Однажды, проездом в Финляндию (Штейнер тогда был в Гельсингфорсе), А. Белый явился к нам. Бритый, лысый (от золотого пуха и воспоминаний не осталось), он, однако, по существу, был тот же Боря: не ходил -- а танцевал, садился на ковер, пресмешно и премило скашивал глаза, и так же водопадны были его речи -- на этот раз исключительно о д-ре Штейнере и антропософии. А главное -- чувствовалось, что он так же не отвечает за себя и свои речи, ни за один час не ручается, как раньше. И было скучно.
   С Блоком в эти зимы у нас установились очень правильные и, пожалуй, близкие отношения. Приходил, как всегда, один. Если днем,-- оставался обедать, уходил вечером.
   Несколько раз являлся за стихами для каких-то изданий, в которых вдруг начинал принимать деятельное участие: "Любовь к трем апельсинам" или сборник "Сирин" 6.
   По моей стихотворной непродуктивности, найти у меня стихи -- дело нелегкое. Но Блоку отказывать не хотелось. И вот мы вместе принимались рыться в старых бумагах, отыскивая что-нибудь забытое. Если находили там (да если и в книжке моей), являлось новое затруднение: надо стихи переписывать. Тут Блок с немедленной самоотверженностью садился за мой стол и не вставал, не переписав всего, иногда больше, чем нужно; так, у меня случайно остался листок с одним очень старым моим, никогда не напечатанным стихотворением -- "Песня о голоде", переписанным рукой Блока.
   Блок уже издал "Розу и Крест", собирался ставить ее в Москве, у Станиславского. "Роза и Крест" обманула мои ожидания. Блок подробно рассказывал мне об этой пьесе, когда только что ее задумывал. В ней могло быть много пленительности и острой глубины. Но написанная -- она оказалась слабее. Блок это знал, и со мной о пьесе не заговаривал. Мне и писать о ней не хотелось.
  

21

  
   Каждую весну мы уезжали за границу; летом возвращались -- но Блок уже был у себя в деревне. Иногда летом писал мне. А осенью опять начинались наши свиданья. В промежутках, если проходила неделя-две, мы разговаривали по телефону,-- бесконечно, по целым часам. Медлительная речь Блока по телефону была еще медлительнее. Как вчера помню, на мое первое "allо!" его тяжелый голос в трубку: "здравствуйте", голос, который ни с чьим смешать было нельзя, и долгие, с паузами, речи. У меня рука уставала держать трубку, но никогда это не было болтовней, и никогда мне не было скучно. Мы спорили, порою забывая о разделяющем пространстве, о том, что не видим друг друга. И расставались, как после свиданья.
  

22

  
   Война.
   Трудно мне из воспоминаний об этих вихревых первых месяцах и годах выделить воспоминание о Блоке. Уж очень сложна стала жизнь. Война встряхнула русскую интеллигенцию, создала новые группировки и новые разделения.
   Насколько помню, первое "свиданье" наше с Блоком после начала войны было телефонное. Не хотелось, да и нельзя было говорить по телефону о войне, и разговор скоро оборвался. Но меня удивил возбужденный голос Блока, одна его фраза: "ведь война -- это прежде всего _в_е_с_е_л_о!"
   Зная Блока, трудно было ожидать, что он отнесется к войне отрицательно; страшило скорее, что он увлечется войной, впадет в тот неумеренный военный жар, в который впали тогда многие из поэтов и писателей. Его "весело" уже смущало...
   Однако, скажу сразу, этого с Блоком не случилось. Друга в нем непримиримые, конечно, не нашли. Ведь если на Блока наклеивать ярлык (а все ярлыки от него отставали), то все же ни с каким другим, кроме "черносотенного", к нему и подойти было нельзя. Это одно уже заставляло его "принимать" войну. Но от "упоения" войной его спасала "своя" любовь к России, даже не любовь, а какая-то жертвенная в нее влюбленность, беспредельная нежность. Рыцарское обожание... ведь она была для него, в то время,-- Она, вечно облик меняющая "Прекрасная Дама"...
  

23

  
   Мы стали видеться немного реже и, по молчаливому соглашению, избегали говорить о войне. Когда все-таки говорили, спорили. Но потом спор обрывался. Упирались, как в стену, в то, что одни называли блоковским "черносотенством", другие -- его "аполитичностью".
   Для меня -- это была "трагедия безответственности". И лучше, думалось, этого не касаться...
   Ранней весной должна была идти, в Александрийском театре, моя пьеса "Зеленое кольцо". (История ее постановки с Савиной, Мейерхольдом и т. д. сама по себе любопытна и характерна; но к Блоку отношения не имеет, и я ее опускаю.) Блок пьесу знал еще в рукописи. Она ему почему-то особенно нравилась.
   Шли репетиции; ни на одну мне не удавалось попасть. Их назначали по утрам. Случайно единственную назначили вечером. Принесли извещение, когда у нас сидел Блок.
   -- Хотите поедемте вместе? -- говорю ему.-- Заезжайте за мною и назад привезите. Не хотите -- пусть Мейерхольд обижается, не поеду.
   -- А меня не погонят? -- с шутливой опаской спросил Блок и сейчас же согласился.
   Был февраль. Еще холодно, не очень снежно. Едем в автомобиле по ровной, как стрела, Сергиевской -- полутемной (война!). Я, кажется, убеждаю Блока не писать в "Лукоморье" (нововременский журнал). Потом переходим на театр. Я не верю в театр. Не должен ли он непременно искажать написанное?
   -- Вы были довольны, А. А., вашими пьесами у Комиссаржевской?
   Блок молчит. Потом с твердостью произносит:
   -- Нет. Меня оскорбляло.
   Кажется, и он не верит в театр.
   В темной зале, невидные, мы просидели вместе с Блоком все акты (3-й, с Савиной, не репетировался). Конечно, чепуха. Привыкнув играть любовников, актеры не могли перевоплотиться в гимназистов. Когда один, перед поцелуем, неожиданным (по смыслу) для него самого, вдруг стал озираться, даже заглянул за портьеру, Блок прошептал мне: "Это уж какая-то порнография!"
   Лучше других была Рощина-Инсарова. Но и она не удовлетворяла Блока. В первом перерыве он ей послал записочку: "С_п_р_о_с_и_т_е_ _Б_л_о_к_а. _О_н_ _в_а_м_ _х_о_р_о_ш_о_ _с_к_а_ж_е_т".
   Кажется, они потом долго разговаривали.
   Мейерхольд был в ударе. Собрал всех актеров в фойе, произнес горячую назидательную речь. И мы уехали с Блоком домой, пить чай 7.
  

24

   Блок не пошел на войну. Зимой 15--16-го года он жил уединенно, много работал. У меня в эту зиму, по воскресеньям, собиралось много молодежи, самой юной,-- больше всего поэтов: их внезапно расплодилось неистовое количество. Один приводил другого, другой еще двух и так далее, пока уж не пришлось подумать о некотором сокращении. Иных присылал Блок; этим всегда было место. Блок интересовался моими сборищами и часто звонил по телефону в воскресенье вечером.
   Приходил же, как всегда, когда не было никого. Раз случайно -- днем -- столкнулся у нас с Марьей Федоровной (женой Горького). Она у нас вообще не бывала; очевидно, дело какое-то оказалось, какой-нибудь сборник -- не знаю. Мы иногда встречались с нею и с Горьким в эти зимы у разных людей (Горький заезжал и к нам -- чуть ли не предлагал стихи мои издать, но мы это замяли).
   Жена Горького, впоследствии усердная "комиссарша" совдепских театров, была пока что просто зрелых лет каботинка, на всех набегавшая, как беспокойная волна.
   Вижу ее и Блока сидящими за чайным столом друг против друга. Пяти минут не прошло, как уж она на Блока набежала с какими-то весьма умеренными, но "эсдечными",-- по Горькому,-- мнениями.
   Ей удавалось произнести слов 50--60, пока Блок успевал выговорить четыре. Это его, очевидно, раздражило, и слова, спокойные, становились, однако, все резче.
   Марья Федоровна, без передышки, наскакивала и стрекотала: "Как вы можете не соглашаться, неужели вы не знаете положения, кроме того, общество... кроме того, правительство... цензура не позволяет... честные элементы... а она... они... их... оно..." Блок, словно деревянным молотком стучал, упрямо: "Так и надо. Так и надо".
   С художественной точки зрения эта сцена была любопытна, однако мы вздохнули свободнее, когда она кончилась и Марья Федоровна уехала.
   Уехала, но с Блока не сошло упрямство. Он и без нее продолжал твердить то же, в том же духе, ни на пядь не уступая. Доконала она, видно, его. Мы постарались совсем повернуть разговор. Не помню, удалось ли это.
  

25

  
   Длинная статья Блока, напечатанная в виде предисловия к изданию сочинений Ап. Григорьева, до такой степени огорчила и пронзила меня, что показалось невозможным молчать. Статья была принципиальная, затрагивала вопрос очень современный и, на мой взгляд, важный: о _б_е_з_о_т_в_е_т_с_т_в_е_н_н_о_с_т_и_ поэта, художника, писателя как человека. На примере Ап. Григорьева и В. Розанова Блок старался утвердить эту безответственность и с величайшей резкостью обрушивался как на старую интеллигенцию с ее "заветами", погубившую будто бы Ап. Григорьева (зачем осуждала бесшабашность и перекидничество его), так и на нетерпимость (?) новой, по отношению Розанова. Кстати, восхвалялись "Новое время" и Суворин-старик (этот типичнейший русский нигилист), не смотревший ни на гражданскую, ни на человеческую мораль Розанова.
   Много чего еще было в статье Блока. И в ответной моей тоже (впоследствии напечатанной в сборнике "Огни") суть ее определялась эпиграфом:
  
   Поэтом можешь ты не быть,
   Но _ч_е_л_о_в_е_к_о_м_ быть обязан.
  
   Печатать статью, не прочтя ее раньше Блоку, мне и в голову, конечно, не приходило. Мы сговорились с ним -- это было поздней весной 16-го года,-- и он явился вечером -- светлым, голубеющим, теплым; помню раскрытые низкие окна на Сергиевскую, на весенние деревья Таврического парка, за близкой решеткой.
   Мне памятен этот вечер со всеми его случайностями. Когда мы еще сидели в столовой, в передней, рядом, позвонили и вбежала незнакомая заплаканная девушка. Бросилась ко мне, забормотала, всхлипывая:
   -- Защитите меня... Меня увозят, обманом... Вы написали "Зеленое кольцо"... вы поймете...
   И вдруг, взглянув в открытую дверь столовой, вскрикнула:
   -- Вот у вас А. А. Блок... Он тоже защитит, поможет мне... Умоляю, не отдавайте меня ему...
   Блок вышел в переднюю. Мы стояли с ним оба беспомощные, ничего не понимая. Девушка, неизвестная и Блоку, была явно нервно расстроена. Не знаю, чем бы это кончилось, но тут опять позвонили, и вошел "он", брат девушки, очень нежно стал уговаривать ехать с ним -- домой (как он говорил). Общими силами мы ее успокоили, уговорили, отправили.
   Впоследствии узналось, что девушка, хоть и действительно нервно расстроенная, не совсем была не права, спасаясь от брата. Темная какая-то история, с желаньем братьев из расчета упрятать сестру в лечебницу... Темная история.
   Но что мы могли сделать? Мог ли когда-нибудь человек помочь человеку?
   Мы, однако, невольно омрачились. И без того грусть и тревога лежали на душе.
  
   Все это было, кажется, в последний,
   В последний вечер, в вешний час.
   И плакала безумная в передней,
   О чем-то умоляя нас.
   Потом сидели мы под лампой блеклой,
   Что золотила тонкий дым.
   А поздние, распахнутые стекла
   Отсвечивали голубым...
  
   В моем кабинете, под этой "блеклой" лампой, медленно куря одну тонкую папиросу за другой, Блок выслушал мои о нем довольно резкие строки. Мне хотелось стряхнуть с нас обоих беспредметную грусть этого свидания. Лучше спорить, горячиться, сердиться...
   Спор был, но и он вышел грустный. Блок возражал мне, потом вдруг замолчал. Через минуту заговорил о другом, но понятно было, что не о другом, о том же, только не прямо о предмете, а как всегда он говорит -- около.
   Не хотелось говорить и мне. Да, все это так, и нельзя не требовать от каждого человека, чтобы он был человеком, и не могу я от Блока этого не требовать, но... как больно, что я не могу и не перестану! В эту минуту слабости и нежности хотелось невозможного: чтобы прощалось, вот таким, как Блок, непрощаемое. Точно от прощения что-нибудь изменилось бы! Точно свое непрощаемое, свою трагедию, не нес Блок в самом себе!
   Мы сидели поздно, совсем заголубели окна; никогда, кажется, не говорили мы так тихо, так близко, так печально 8.
   Даже на пустынной улице, около свежего сада, он еще остановился, и мы опять говорили о чем-то: о саде, о весне, опять по-ночному тихо,-- окна у меня были низкие.
  
   ...Ты, выйдя, задержался у решетки,
   Я говорил с тобою из окна.
   А ветви юные чертились четко
   На небе -- зеленей вина.
   Прямая улица была пустынна.
   И ты ушел в нее,-- туда...
   Я не прощу. Душа твоя невинна,
   Я не прощу ей -- никогда.
  
   Вернувшись осенью 16-го года в Петербург из деревни, мы узнали, что Блок если не на фронте, то недалеко от фронта: служит в земско-городском союзе. Вести о нем приходили хорошие: бодр, деятельно работает, загорел, постоянно на лошади... Мать сообщала мне, что очень довольна его письмами, хотя они кратки -- некогда.
  

26

  
   Я, может быть, увлекаюсь и злоупотребляю подробностями встреч моих с Блоком. Но кому-нибудь из любящих его память будут интересны и они. Теперь досказать осталось немного.
   Дни революции. В самый острый день, а для нас даже в самый острый момент (протопоповские пулеметы с крыш начали стрелять в наши окна то с улицы, то со двора) -- внезапное появление Б. Бугаева -- Андрея Белого. (Он уже с год как приехал из Швейцарии в Москву, один, говорил, что ввиду призыва, но на войну не пошел. Связался с издательством одной темной личности -- Ив. Разумника, что-то писал у него, ездил к нему в Царское Село.) В этот день он мирно ехал из Царского, где было еще тихо, и обалдел, выйдя из вагона прямо на улицы революционного города. В шубе до пят -- он три часа волокся к нам пешком, то и дело заваливаясь под заборы, в снег, от выстрелов. Так обезножел, что у нас в квартире и остался (да и выйти побаивался).
   Опять вижу в эти дни танцующую походку, изумленно-скошенные глаза, гомерические речи и вскрики: "Да-да-да, теперь русский флаг -- будет красный флаг? Правда? Правда надо, чтоб был красный?"
   Без моего погибшего дневника не могу восстановить даты, но скоро, очень скоро после революции, через неделю или две,-- вот Блок, в защитке, которая его очень изменяет, взволнованно шагающий по длинной моей комнате. Он приехал с фронта или оттуда, где он находился,-- близ северо-западного фронта.
   В торопливо-радостные дни эти все было радостно и спешно, люди приходили, уходили, мелькали, текли,-- что запоминалось? что забывалось?
   Но Блок, в высоких сапогах, стройно схваченный защиткой, непривычно быстро шагающий по моему ковру, ярко помнится; и слова его помнятся, все те же он повторял:
   -- Как же теперь... ему... русскому народу... лучше послужить?
   Лицо у него было не просветленное; мгновеньями потерянное и недоуменное; все кругом было так непохоже на прежнее, несоизмеримо с ним; почему-то вдруг вспомнилось лицо Блока, тоже растерянное, только более молодое и светлое, и слова:
   -- Как же теперь... его... Митьку... воспитывать?
   Тогда только промелькнуло, а теперь, когда вспоминаю это воспоминание, мне страшно. Может быть, и тут для Блока приоткрылась дверь надежды? Слишком поздно?
  

27

  
   Наступил период, когда я о Блоке ничего не помню. Кажется, он опять уехал к месту службы. Потом мы уехали на несколько недель на Кавказ. Там -- два-три письма из Москвы, от А. Белого. По обыкновению -- сумасшедше-талантливые, но с каким-то неприятным привкусом и уклоном. С восторгами насчет... эсдеков. С туманными, но противными прорицаниями. Что же спрашивать с Белого? Он всегда в драме -- или мелодраме. И ничего особенно ужасного и значительного отсюда не происходит.
   Наше возвращение. Корниловская история -- ее мы переживали изнутри, очень близко, и никак не могли опомниться от лжи, в которую она была заплетена (и до сих пор заплетена). Виделись ли мы с Блоком? Вероятно, мельком; потому, думаю, вероятно, виделись, что мой телефон осенью, совершенно поразивший меня, был действием простым, как будто и не первой встречей после весны.
   Конец, провал, крушение уже не только предчувствовалось -- чувствовалось. Мы все были в агонии. Но что ж, смириться, молчать, ждать? Все хватались за что кто мог. Не могли не хвататься. Савинков, ушедший из правительства после Корнилова, затевал антибольшевистскую газету. Ему удалось сплотить порядочную группу интеллигенции. Почти все видные писатели дали согласие. Приглашения многих были поручены мне. Если приглашение Блока замедлилось чуть-чуть, то как раз потому, что в Блоке-то уж мне и в голову не приходило сомневаться.
   Все это было в начале октября. Вечером, в свободную минутку, звоню к Блоку. Он отвечает тотчас же. Я, спешно, кратко, точно (время было телеграфическое!), объясняю, в чем дело. Зову к нам, на первое собрание.
   Пауза. Потом:
   -- Нет. Я, должно быть, не приду.
   -- Отчего? Вы заняты?
   -- Нет. Я в такой газете не могу участвовать.
   -- Что вы говорите! Вы не согласны? Да в чем же дело?
   Во время паузы быстро хочу сообразить, что происходит, и не могу. Предполагаю кучу нелепостей. Однако не угадываю.
   -- Вот война,-- слышу глухой голос Блока, чуть-чуть более быстрый, немного рассерженный.-- Война не может длиться. Нужен мир.
   -- Как... мир? Сепаратный? Теперь -- с немцами мир?
   -- Ну да. Я очень люблю Германию. Нужно с ней заключить мир.
   У меня чуть трубка не выпала из рук.
   -- И вы... не хотите с нами... Хотите заключать мир... Уж вы, пожалуй, не с большевиками ли?
   Все-таки и в эту минуту вопрос мне казался абсурдным. А вот что ответил на него Блок (который был очень правдив, никогда не лгал):
   -- Да, если хотите, я скорее с большевиками. Они требуют мира, они...
   Тут уж трудно было выдержать.
   -- А Россия?!.. Россия?!..
   -- Что ж Россия?
   -- Вы с большевиками и забыли Россию. Ведь Россия страдает!
   -- Ну, она не очень-то и страдает...
   У меня дух перехватило. Слишком это было неожиданно. С Блоком много чего можно ждать, но не этого же. Я говорю спокойно:
   -- Александр Александрович. Я понимаю, что Боря может... Если он с большевиками -- я пойму. Но ведь он -- "потерянное дитя". А вы! Я не могу поверить, что вы... Вы!
   Молчание. Потом вдруг точно другой голос, такой измененный:
   -- Да ведь и я... Может быть, и я тоже... "потерянное дитя"? 9
   Так эти слова и остались звенеть у меня в ушах, последний мой телефон с Блоком:
   "Россия не очень и страдает... Скорее уж с большевиками... А если и я "потерянное дитя"?"
   О катастрофе не буду, конечно, распространяться. Прошла зима, страшнее и позорнее которой ранее никогда не было. Да, вот это забывают обыкновенно, а это надо помнить: большевики -- позор России, не смываемое с нее никогда пятно, даже страданиями и кровью ее праведников не смываемое.
  
   ...Но и такой, моя Россия,
   Ты всех краев дороже мне!
  
   К счастью, Блок написал эти строчки задолго до большевизма, и "такая" -- не значит (в этом стихотворении) "большевистская". Однако -- чем утешаться? Сомнений не было: Блок с _н_и_м_и. С ними же явно был и Андрей Белый. Оба писали и работали в "Скифах" -- издательстве этого переметчика -- не то левого эсера, не то уж партийного большевика -- Ив. Разумника.
   Слышно было, что и в разных учреждениях они оба _д_о_б_р_о_в_о_л_ь_н_о_ работают. Блок вместе с Луначарским и Горьким. Его поэма "12", напечатанная в этих самых "Скифах", неожиданно кончающаяся Христом, ведущим 12 красногвардейцев-хулиганов, очень нашумела. Нравилось, что красногвардейцев 12, что они как новые апостолы. Целая литература создалась об этих "апостолах" еще при жизни Блока. Наверно, и его спрашивали, как он понимает сам этого неожиданного Христа впереди 12-ти. И наверно, он не сказал,-- "потому что это несказанно". Большевики, несказанностью не смущаясь, с удовольствием пользовались "Двенадцатью": где только не болтались тряпки с надписью:
  
   Мы на горе всем буржуям
   Мировой пожар раздуем.
  
   Даже красноармейцам надоело, тем более что мировой пожар, хоть и дулся, не раздувался.
   Видали мы и более смелые плакаты, из тех же "Двенадцати":
  
   ...Эй, не трусь!
   Пальнем-ка пулей в святую Русь! --
  
   и еще что-то вроде.
   Не хотелось даже и слышать ничего о Блоке. Немножко от боли не хотелось. А думалось часто. Собственно, кощунство "Двенадцати" ему нельзя было ставить в вину. Он не понимал кощунства. И главное, не понимал, что тут чего-то не понимает. Везде особенно остро чувствовал свое "ничегонепониманье" и был тонок, а вот где-то здесь, около религии, не чувствовал -- и был груб. И невинен в грубости своей; что требовать от Блока, если "христианнейший антропософ" А. Белый в это время написал поэму "Христос Воскресе", не имевшую успеха, ибо неудачную,-- однако столь ужасную по кощунству, что никакие блоковские красноармейцы в сравнение с ней идти не могли.
   Об А. Белом думалось с жалостью и презреньем. О Блоке -- с жалостью и болью. Но не всегда. Кощунства -- пусть, что с него тут требовать, не понимал никогда, и не лгал, что понимает. Но его Прекрасная Дама? Его Незнакомка? Его Фаина,-- Россия,-- "плат узорный до бровей",-- его любовь?
   И уж не боль -- негодование росло против Блока.
  
   О, как паду, и горестно, и низко,
   Не одолев смертельные мечты!
  

28

  
   Мы думали, что дошли до пределов страданья, а наши дни были еще как праздник. Мы надеялись на скорый конец проклятого пути, а он, самый-то проклятый, еще почти не начался. Большевики, не знавшие ни русской интеллигенции, ни русского народа, неуверенные в себе и в том, что им позволят, еще робко протягивали лапы к разным вещам. Попробуют, видят -- ничего, осмелеют. Хапнут.
   Так, весной 18-го года они лишь целились запретить всю печать, но еще не решались (потом, через год, хохотали: и дураки же мы были церемониться!). Антибольшевистская интеллигенция,-- а другой тогда не было, исключения считались единицами,-- оказывалась еще глупее, чуть не собиралась бороться с большевиками "словом", угнетенным, правда, но все-таки своим. Что его просто-напросто уничтожат -- она вообразить не могла.
   За месяц до этого уничтожения мне предложили издать маленький сборник стихов, все, написанное за годы войны и революции. Небольшая книжка эта, "Последние стихи", необыкновенно скоро была отпечатана в военной, кажется, типографии (очень недурно), и затем все издание, целиком, кому-то продано,-- впрочем, книгу свободно можно было доставать везде, пока существовали книжные магазины. Очень скоро ее стали рекомендовать как "запрещенную".
   Упоминаю об этом вот почему.
   Эту новую беленькую книжечку, с такими определенными стихами против "друзей" Блока,-- трудно было удержаться не послать Блоку. Я думаю, все-таки и упрямое неверие было -- все-таки! -- что большевики -- друзья Блока. Ведь это же с ума сойти!
   Одна из моих юных приятельниц -- много у меня еще оставалось дружеской молодежи, честной,-- вызвалась книжку Блоку отнести. Письма не было, только на первой странице -- стихотворение, ему посвященное: "Все это было, кажется, в последний -- в последний вечер, в вешний час..." -- "...Душа твоя невинна.-- Я не прощу ей никогда".
   Немного упрекала меня совесть... "Не прощу", а книгу все-таки посылаю? На что-то надеюсь? На что?
   После ответа Блока уж и надеяться стало как будто не на что.
   Тоненькие серые книжки... Поэма "12", конечно, и стихотворение "Скифы". Тут же и предисловие Ив. Разумника, издателя... Лучше не говорить о нем. На одной из книжечек -- стихотворение Блока, написанное прямо мне. Лучше не говорить и о нем. Я его не помню, помню только, что никогда Блок таких пошлостей не писал. Было как-то, что каждому своя судьба (или вроде),-- ..."вам -- зеленоглазою наядой плескаться у ирландских скал" (?), "мне" -- (не помню что) и "петь Интернационал" 10...
   Нет, кончено, кончено, прячу брошюрки без возврата, довольно, взорваны мосты...
   И еще прошли месяцы -- как годы.
  

29

  
   Я в трамвае, идущем с Невского по Садовой. Трамваи пока есть, остального почти ничего нет. Давно нет никаких, кроме казенных, газет. Журналов и книг нет вообще. Гладко.
   Нравственная и физическая тяжесть так растет грозно, что мимо воли тянешься прочь, вон из Петербурга, в ту Россию, где нет большевиков. Верится: _у_ж_е_ нет. (А если -- _е_щ_е_ нет?)
   Все равно, мечта -- повелительная -- не дает покоя, тянет на свободу.
   День осенний, довольно солнечный. Я еду с одной моей юной приятельницей -- к другой: эта другая -- именинница, сегодня 17 сентября по старому стилю.
   Мы сидим с Ш. рядом, лицом к заколоченному Гостиному Двору. Трамвай наполняется, на Сенной уже стоят в проходах.
   Первый, кто вошел и стал в проходе, как раз около меня, вдруг говорит:
   -- Здравствуйте.
   Этот голос ни с чьим не смешаешь. Подымаю глаза. Блок.
   Лицо под фуражкой какой-то (именно фуражка была -- не шляпа) длинное, сохлое, желтое, темное.
   -- Подадите ли вы мне руку?
   Медленные слова, так же с усилием произносимые, такие же тяжелые.
   Я протягиваю ему руку и говорю:
   -- Лично -- да. Только лично. Не общественно.
   Он целует руку. И, помолчав:
   -- Благодарю вас.
   Еще помолчав:
   -- Вы, говорят, уезжаете?
   -- Что ж... Тут или умирать -- или уезжать. Если, конечно, не быть в вашем положении...
   Он молчит долго, потом произносит особенно мрачно и отчетливо:
   -- Умереть во всяком положении можно.
   Прибавляет вдруг:
   -- Я ведь вас очень люблю...
   -- Вы знаете, что и я вас люблю.
   Вагон (немного опустевший) давно прислушивается к странной сцене. Мы не стесняемся, говорим громко при общем молчании. Не знаю, что думают слушающие, но лицо Блока так несомненно трагично (в это время его коренная трагичность сделалась видимой для всех, должно быть), что и сцена им кажется трагичной.
   Я встаю, мне нужно выходить.
   -- Прощайте,-- говорит Блок.-- Благодарю вас, что вы подали мне руку.
   -- Общественно -- между нами взорваны мосты. Вы знаете. Никогда... Но лично... как мы были прежде...
   Я опять протягиваю ему руку, стоя перед ним, опять он наклоняет желтое, больное лицо свое, медленно целует руку, "благодарю вас"...-- и я на пыльной мостовой, а вагон проплывает мимо, и еще вижу на площадку вышедшего за мой Блока, различаю темную на нем... да, темно-синюю рубашку...
   И все. Это был конец. Наша последняя встреча на земле.
   Великая радость в том, что я хочу прибавить.
   Мои глаза не видали Блока последних лет; но есть два-три человека, глазам которых я верю, как своим собственным. Потому верю, что они, такие же друзья Блока, как и я, относились к "горестному падению" его с той же болью, как и я. Один из них, по природе не менее Блока верный и правдивый, даже упрекнул меня сурово за посылку ему моих "Последних стихов":
   -- Зачем вы это сделали?
   И вот я ограничиваю себя -- намеренно -- только непреложными свидетельствами этих людей, только тем, что видели и слышали они.
   А видели они -- медленное восстание Блока, как бы духовное его воскресение, победный конец трагедии. Из глубины своего падения он, поднимаясь, достиг даже той высоты, которой не достигали, может быть, и не падавшие, остававшиеся твердыми и зрячими. Но Блок, прозрев, увидев лицо тех, кто оскорбляет, унижает и губит его Возлюбленную -- его Россию,-- уже не мог не идти до конца.
   Есть ли из нас один, самый зрячий, самый непримиримый, кто не знает за собой, в петербургском плену, хоть тени компромисса, просьбы за кого-нибудь Горькому, что ли, кто не едал корки соломенной из вражьих рук? Я -- знаю. И вкус этой корки -- пайка проклятого -- знаю. И хруст денег советских, полученных за ненужные переводы никому не нужных романов,-- тоже знаю.
   А вот Блок, в последние годы свои, уже отрекся от всего. Он совсем замолчал, не говорил почти ни с кем, ни слова. Поэму свою "12" -- возненавидел, не терпел, чтоб о ней упоминали при нем. Пока были силы -- уезжал из Петербурга до первой станции, там где-то проводил целый день, возвращался, молчал. Знал, что умирает. Но -- говорили -- он ничего не хотел принимать из рук убийц. Родные, когда он уже не вставал с постели, должны были обманывать его. Он буквально задыхался; и задохнулся.
   Подробностей не коснусь. Когда-нибудь, в свое время, они будут известны. Довольно сказать здесь, что страданьем великим и смертью он искупил не только всякую свою вольную и невольную вину, но, может быть, отчасти позор и грех России.
  
   ...И пусть над нашим смертным ложем
   Взовьется с криком воронье...
   Те, кто достойней, Боже, Боже,
   Да внидут в царствие Твое!
  
   Радость в том, что он сумел стать одним из этих достойных. И в том радость, что он навеки наш, что мы, сегодняшние, и Россия будущая, воскресшая,-- можем неомраченно любить его, живого.
  
   1922
  

Комментарии

   Печатается по кн.: Гиппиус З. Живые лица. Т. 1. Прага, 1925. С. 5--70. Впервые в альманахе "Окно" (1923. Вып. 1).
   В автобиографии Блок подчеркнул событийность этого знакомства: "Из событий, явлений и веяний, повлиявших на меня так или иначе, я должен упомянуть: встречу с Вл. Соловьевым... знакомство с З. Н. и Д. С. Мережковскими..." Знакомство состоялось 26 марта (ст. ст.) 1902 г. Блок посвятил З. Гиппиус несколько стихотворений, писал о ее произведениях, переписывался с ней с 1902 г. О стихах З. Гиппиус Блок говорил как об "оригинальнейших" в русской поэзии.
   Личные отношения двух поэтов всегда были сложными. Суммируя их, Блок писал Зинаиде Гиппиус 18 мая 1918г. (письмо осталось неотправленным): "В наших отношениях всегда было замалчиванье чего-то; узел этого замалчиванья завязывался все туже, но это было естественно и трудно, потому что все узлы были затянуты туго -- оставалось только рубить" (Собр. соч. Т. 7. С. 336). А. Белый, которого Гиппиус часто упоминает в очерке "Мой лунный друг", говорит об отношении к ней Блока: к ней он "относился с сдержанной благожелательной объективностью, т. е. двойственно, в конце концов сочувственно, но с чуть-чуть добродушной улыбкой, признавая ее необыкновенность, даже личную (отнюдь не писательскую) гениальность" (Белый Андрей. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Записки мечтателей. 1922. No 6).
  
   1 Имеется в виду 1903 г. Блок женился на Л. Д. Менделеевой 17 августа. Венчание было в церкви в селе Тараканове, и на следующий день Блок вернулся в Петербург.
   2 10 октября умерла мать З. Гиппиус. "Жизнь перевернулась -- но все-таки требовала своего. Мы все это знали, однако сразу вернуться к повседневности, к начатому -- неоконченному, было трудно",-- писала об этом периоде своей жизни З. Гиппиус в книге "Дмитрий Мережковский" (С. 120).
   3 З. Гиппиус познакомилась с А. Белым 6 декабря 1901 г., т. е. на несколько месяцев раньше, чем с Блоком. Первая личная встреча Блока и А. Белого -- 10 января 1904 г.
   4 Плеве Вячеслав Константинович (1846--1904) -- консервативный министр внутренних дел, убитый эсером-террористом Сазоновым. Блок в письме В. Розанову назвал Плеве "вреднейшим государственным животным". На смену Плеве пришел Князь П. Д. Святополк-Мирский, остававшийся на посту министра внутренних дел с 26 августа 1904 по 22 января 1905 г. При вступлении на должность он провозгласил свою программу правительственного доверия обществу. Этот период имперской внутренней политики З. Гиппиус называет "весной" Святополка-Мирского".
   5 Ежедневная газета "Русская молва", начавшаяся 9 декабря 1912 г. и закрывшаяся в 1913 г. Тыркова-Вильямс Ариадна Владимировна (псевдоним -- Вергежский; по мужу, англичанину, -- Вильямс) (1869--1962) -- писательница, мемуаристка. Родилась в Новгородской губернии в родовой усадьбе Вергежа (отсюда и псевдоним). Была арестована за революционную деятельность, приговорена к тюремному сроку, бежала за границу и вскоре после распоряжения об амнистии вернулась на родину. Входила в центральный комитет партии "Народная свобода". Ее рассказы, повести и романы печатались во многих журналах.
   Живя в эмиграции, опубликовала на английском роман "Василиса Премудрая", много печаталась в русских зарубежных журналах и газетах. Отдельным изданием вышли ее мемуары "На путях к свободе" (1952) и "То, чего больше не будет" (1954).
   6 "Любовь к трем апельсинам" -- журнал, издававшийся Вс. Мейерхольдом в 1914--1916 гг. "Сирин" -- альманах, издававшийся в 1913--1914 гг. в Петербурге. Вышло три выпуска. В первом выпуске напечатана драма Блока "Роза и крест", в третьем -- семь его стихотворений.
   7 Блок и З. Гиппиус были на репетиции "Зеленого кольца" в Александрийском театре 5 февраля 1915г.
   8 Речь идет о встрече с З. Гиппиус 25 апреля 1916 г. Статья Гиппиус "Судьба Аполлона Григорьева (По поводу статьи А. Блока)" была напечатана в том же году в сборнике "Огни". Блок писал об этой встрече: "Мережковские совершенно закрыты для внешних влияний, ничего нового они не увидят ни в ком и ни в чем. Зинаида Николаевна все-таки живее" (Записные книжки. М., 1965. С. 297).
   9 Аналогичную запись, относящуюся к октябрю 1917 г., видим и в дневнике З. Гиппиус: "Бедное "потерянное дитя" Боря Бугаев приезжал сюда... Безответственно. Возится с этим большевиком -- Ив. Разумником... Это теперь несчастный! Другое "потерянное дитя", похожее -- А. Блок. Он сам сказал, когда я говорила про Борю: "И я такое же потерянное дитя"... Ведь год тому назад Блок был за войну ("Прежде всего весело!" -- говорил он)"... (Гиппиус З. Петербургские дневники. Нью-Йорк: Орфей, 1982. С. 266--267). Еще одна запись на ту же тему, датированная июнем 1919 г.: "Блок! Он и вертится где-то около, в левых эсерах. Он и А. Белый -- это просто "потерянные дети", ничего не понимающие, аполитичные отныне и до века" (там же. С. 27).
   10 Здесь говорится о концовке стихотворения Блока "З. Гиппиус" (при получении "Последних стихов"), датируемого 1--6 июня 1918 г.:
  
   Страшно, сладко, неизбежно, надо
   Мне -- бросаться в многопенный вал,
   Вам -- зеленоглазою наядой
   Петь, плескаться у ирландских скал.
   Высоко -- над нами -- над волнами --
   Как заря над черными скалами --
   Веет знамя -- Интернацьонал!
  

Оценка: 8.11*6  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru