# Мелькнувшее мгновенно

Зинаида Николаевна Гиппиус

З. H. Гиппиус


Мелькнувшее мгновенно


Гиппиус З. H. Чего не было и что было. Неизвестная проза (1926--1930 гг.)

СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2002.


Розы расцветают,

Сердце, уповай.

Есть, нам обещают,

Где-то лучший край...

Жуковский


Поднимаю занавес над одним, только одним, днем из прошлого. Это апрельский, -- нет, майский, -- день 1913 года, -- наша поездка на автомобиле из Ментоны в Сан-Ремо, на виллу "Вера".

Ничего рассказывать, ничего объяснять не хотелось бы. Но приходится. Постараюсь ограничиться необходимым.


* * *


Давно как-то, не помню даже когда, замечаю на письменном столе С. А. Андреевского, в Петербурге, интересную фотографию.

-- Скажите, кто это?

-- Это Мадонна. Я так прозвал ее: очень хотел иметь ее портрет, и теперь он всегда у меня на столе.

Рассказывает о группе политических, которых он, Андреевский, защищал вместе с другими присяжными поверенными. Среди этой группы была и "мадонна".

-- Вглядитесь в это лицо.

Я вглядываюсь, долго. Да, удивительное лицо. Нежное, тонкое, кроткое. Светлые косы венцом вокруг головы. А в глазах, прозрачных, серых, должно быть, -- вместе с кротостью -- крепость, тихая сила. Мадонна? Не знаю; уж очень русское лицо, светлое лицо настоящей русской девушки.

-- Она худенькая, кажется болезненная, -- говорит Андреевский. -- Посмотрите, какая чистота взгляда!


* * *


Прошло несколько лет. Я вижу "мадонну" въявь. Вечер, небольшая парижская квартира тогдашних эмигрантов. Несколько человек, как всегда спорящих. Но "мадонна" -- ее зовут Мария Алексеевна, -- молчит, прячется в темном уголке, кутается в большой платок. Она нездорова. Я узнаю лицо портрета: то же, только еще похудевшее, нежно-прекрасное лицо, те же широкие глаза, также косы заложены венцом... она вся маленькая, худенькая, и глаза кажутся огромными.

Еще год или два... Вилла в Теуле, -- это низкое зеленое местечко между Канн и С. Рафаэлем. Вилла на самом берегу моря. Об этой нарядной, холодной, таинственной вилле и ее обитателях я расскажу когда-нибудь в другой раз. Там жил, среди других, Савинков с женой.

Мария Алексеевна провела зиму в швейцарской санатории. В Теул приехала весной.

Тут уж не было сомнений, что она больна серьезно. Лежала на длинном кресле, укрытая пушистым пледом. И что-то новое, казалось мне, было у нее в глазах.

Но друзья говорили: "О, ей теперь уж лучше. Этой зимой как раз, -- подумайте! -- получила весть о трагическом конце Сазонова... Но она стойко перенесла. На юге, среди своих, скорее поправится".

Самоубийства Сазонова и вообще Сазонова, -- жениха Марьи Алексеевны я здесь не касаюсь. В не так давно вышедшем томе его писем этот крупный человек виден ярко. С некоторых духовных сторон письма освещают его самым неожиданным образом... Но тогда мы знали его трагедию лишь в общих чертах. И важно заметить одно: всем нам судьба этого человека тогда казалась верхом ужаса, и то, что с ним сделало царское правительство, -- пределом зверской жестокости! Он был членом боевой организации. Убил министра. Его, по суду, приговорили к нескольким годам каторги. Срок уже кончался. Но в тюрьму был прислан новый, сменивший старого, начальник, оказавшийся весьма грубым. Сазонов и "политическая семья" каторжан были им несколько раз оскорблены. Наконец объявили голодовку. Сазонов очень мучился за слабых друзей. Ему казалось, что все это из-за него, что устранится он -- другие спасутся. И он себя устранил.

Ничего нет удивительного, что мы относились к этой трагедии так, как относились. Мы тогда были человечны, и другой, кроме человеческой, точки зрения просто не имели. Не знали о ней. Отсутствие человеческой точки зрения -- называли зверством, -- у зверей ведь нет никакой точки зрения. Если б нам рассказали тогда что-нибудь из теперешней действительности, об институте заложников, например, о "запасах человеческого мяса", которые сейчас делаются в России (в Европе) для избиения при первом случае, -- мы бы или засмеялись (не поверили), или... сошли бы с ума. В низины, до последней низости, надо спускаться понемножку, постепенно привыкая. Иначе задохнешься.

Но я все отвлекаюсь. Трудность в том, что, вызывая образы прошлого, надо ведь и свой образ вызывать -- прошлый: вспоминать себя такими, какими мы были тогда, с легкими, приспособленными не к сегодняшнему воздуху низин.

А солнце Ривьеры и тогда светило так же, улыбалось в море. Голубой ветер шелестел перьями пальм. Мы выехали не рано, -- пустяки ведь от Ментоны, которая почти на границе Италии, -- до Сан-Ремо. По дороге мы завтракали в одном из прибрежных отелей -- в Италии. Неправда ли, и это уж теперь странно? Съездить из Франции в Италию, пообедать к знакомым, вечером -- домой?

Ветер, ветер, яркий шелест, нежное море. И опять странность: еще "сезон" -- но дорога почти пустынна (по сравнению): едва несколько автомобилей нам встретилось.

Мы едем втроем: с нами -- наш друг, известный эмигрант (успел уехать тотчас после громкого оправдания, заочно был приговорен потом в каторгу) -- ближайший многолетний друг Бориса Савинкова. Друг и однопартиец, но не член боевой организации.

Существует ли, впрочем, боевая организация вот теперь, когда мы едем на виллу "Вера", где живет Савинков с семьей и с некоторыми из тех, кто ютился в теульской даче? Не кончилась ли "б. о." -- в Теуле?..

Да; ее искусственное возрождение после скандальной истории Азефа и не могло быть долговечным...

Но вот мы уже на горе, над Сан-Ремо, у решетки "Вера". Какой пышный сад, какая светлая, белая вилла! И внутри, где целый лабиринт небольших светлых комнат, так же весело, -- семейно. Детская колясочка у перрона еще подчеркивает "семейность". Толстый младенец (сын Савинкова) на руках русской няни. Рядом -- красивая, молодая мать (как она порозовела с теульских дней!), другие какие-то женщины, вообще впечатление, что много народу. Но если комнаты "Веры" не похожи на мрачные, сырые сараи Теуля, то и обитатели здешние все, даже прежние, какие-то другие (большинства теульских, впрочем, совсем не вижу).

Савинков, как всегда, блестяще разговорчив. Пьем чай, -- в его кабинете, кажется, в одной из солнечных комнат. Общество порядочное, а вот еще гости: барышни Плехановы. Скоро пришел и сам Плеханов, -- бодрый, стройный, sel et poivre {седеющая борода (фр.).} -- социалист-джентльмен. Манеры его безукоризненны, красноречие тоже, но во всем, что он говорит -- какая-то неуловимая неприятность. И постоянное ощущение слишком близкого -- дна...

Но время идет... А Марья Алексеевна? Ее мы увидим перед обедом. Она уже не покидает своей комнаты и даже, последнее время, постели. Плотная незнакомая женщина с усиками, пившая с нами чай, оказалась сиделкой. О Марье Алексеевне, о ее здоровье говорилось мало, -- да и где тут среди споров и речей на важные общественные темы! Хотя надо сказать, что таинственное присутствие чего-то, не совсем соответствующего жизни этого живого дома, -- чувствовалось... или мне так казалось.

Очарователен розовый голенький бутуз в детской, на подушках. Его собирались купать, но он еще не хочет, капризничает; мать завертывает его в длинную пеленку, и, когда сказали, что "теперь можно в угловую", мы все вместе двигаемся к Марье Алексеевне.

Следующие десять минут были, -- для меня, по крайней мере, -- самыми замечательными минутами всего дня.

Угловая (очень большая) -- комната, с четырьмя окнами, распахнутыми в сад, -- в ровно-теплый, майский вечер юга. Не "светленькая", вроде других комнат, а полная тихим светом-сияньем, и полная цветов, белых, как она вся. И как узкая кроватка посредине, лишь изголовьем касающаяся стены; и как сама та, которая легко прислонилась к подушкам. Легкость, и -- не матовая, а полупрозрачная, -- белизна всего, что было здесь: цветов, постели, одежды, лица и рук сидящей на постели, -- странное давали ощущение. Да, здесь было совсем "другое". И, главное, мы, в комнату вошедшие, были "другие", ей чужие, к ней неподходящие.

Я не помню, кто, собственно, присутствовал: Савинков, конечно, его жена с ребенком и еще кто-то... казалось, что народу много. Я не помню и разговора. Я помню тихий голос девушки на постели, прозрачно-легкую, как у цветов, белизну лица, а главное, главное -- помню лица всех "других". Эти другие, от плотной сиделки с усиками, до розового толстенького ребенка на руках матери, казались почти страшными: такие они были тяжелые, прямо на взгляд тяжелые, с густо-темными лицами, точно слишком красная, тяжелая кровь наполняла их тела.

Таким же тяжелым ощущало себя и мое тело, таким же темным показалось мне и мое собственное лицо, мелькнувшее в каминном зеркале.

Обитатели виллы, постоянно бывающие в комнате, ничего этого, вероятно, не замечали. Но из нас кто-то сказал робко:

-- Не слишком ли много цветов?

-- Нет, ведь не пахучие, это не вредно, а Марья Алексеевна любит, -- произнесла сиделка, точно протрубила, и весело повела плотными плечами.

Но цветы пахли, -- только прозрачно и легко, как все было прозрачно и легко, что принадлежало этой комнате. Пахли -- "по-нездешнему".

Ведь и сама девушка, -- сказать, что она была красива, или некрасива, похожа на "Мадонну", или не похожа, -- все будет не то. Она была уже не здесь, уже "нездешняя", -- и только. И этого не чувствовать было нельзя: и это забыть -- невозможно.


...Есть, нам обещают, где-то лучший край:

Вечно-молодая, там весна живет...


За длинным столом, в сводчатой нижней столовой, за обедом (сколько еще народу к обеду явилось!) ряд трапезующих, жующих и говорящих, -- все еще казался мне рядом тяжелых и темных (непроницаемых) тел. Лицо Савинкова, его выдающиеся скулы имели кирпичный оттенок.

Было шумно. Кажется, между присутствующими эс-деками (с Плехановым во главе) и эс-эрами шла речь о том, нельзя ли создать "единую социалистическую партию". Савинков пожимал плечами: "Если они договорятся в земельном вопросе, -- в земельном вопросе я ничего не понимаю, -- может быть, и создадут такую партию...".

День кончился. Черная, нежная, южная ночь. Автомобиль мчит нас домой, -- во Францию.


-----


Еще несколько слов -- о другом дне, летнем, почти осеннем, но солнечном, жарком. В глубине России, в глуши Новгородской губернии. Досчатая комната нашей маленькой желтой дачки. Мы сидим с неожиданным гостем, -- раньше мы его никогда не видали. Этот небольшой, еще не старый человек в синем кафтане, в картузе, явился к нам на мужицкой двуколеске. Он привез нам письмо из Италии, где только что был, а теперь пробирается опять к себе домой, за Волгу. Это -- отец Марьи Алексеевны. Марья Алексеевна скончалась. Там, в Сан-Ремо, и схоронили... пока. Отец возьмет ее домой, когда можно будет.

Когда можно будет!


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Сегодня. Рига, 1929. 29 сентября. No 270. С. 21. Эпиграф из "Песни" (1815) В. А. Жуковского, перевод стихотворения немецкого поэта Ф. Г. Ветцеля.


Азеф Евно Фишелевич (1869--1918) -- провокатор в партии эсеров. В 1908 г. разоблачен В. Л. Бурцевым.

Плеханов Георгий Валентинович (1856--1918) -- пропагандист марксизма. Мережковские познакомились с ним весной 1913 г. в Ментоне (Франция). На его смерть Гиппиус записала в своем дневнике 21 мая (3 июня) 1918 г.: "Он умирал в Финляндии. Звал друзей, чтобы проститься, но их большевики не пропустили. После октября, когда "революционные" банды 15 раз вламывались к нему, обыскивали, стаскивали с постели, издеваясь и глумясь, -- после этого ужаса внешнего и внутреннего, -- он уже не поднимал головы с подушки".