# "Не нравится - нравится"

Зинаида Николаевна Гиппиус

З. H. Гиппиус


"Не нравится -- нравится"


Гиппиус З. H. Чего не было и что было. Неизвестная проза (1926--1930 гг.)

СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2002.


В Париже был недавно диспут "Об антисемитизме в сов. России". Название неудачное. Что можно выяснить, если держаться близко к теме? Только подтвердить, что да, русские рабочие издеваются над русскими евреями, где можно -- гонят и грубо мучают их; и прибавить, что это плохо. Всегда, конечно, плохо, когда одни мучают и гонят других; но почему гонят именно евреев -- и того выяснить нельзя при такой узкой постановке вопроса. "Антисемитизм" -- ровно ничего не объясняет. Тем более, что и слово-то выдуманное, как сказал мне один еврей. Ведь слово мы употребляем в смысле "противоеврейства", гонения на "евреев", а отнюдь не на "семитов" вообще, на арабов, например, или армян. Еврейский вопрос не укладывается в вопрос о взаимоотношениях рас. Он существует в какой-то своей особенности, именно как еврейский вопрос.

Диспут отчасти и вылился в диспут о "еврейском вопросе", хотя издавна привычные взгляды и привычный смысл ходячего слова "антисемитизм" весьма делу мешали.

В отзыве о диспуте г. Поляков-Литовцев сказал очень верно: хорошо бы как-нибудь собраться вместе евреям и русским (или вообще неевреям) и открыто друг с другом поговорить: вы, мол, нам потому-то и тем-то не нравитесь; а в вас нам вот это не нравится. Да, такая беседа, или такие беседы, много бы пользы принесли обеим сторонам, много бы помогли и выяснению вопроса. Он ведь есть, сколько бы мы от него не отвертывались. Почему так называемый "антисемитизм" из мира не исчезает, никакими "гуманистическими" средствами и "культурными" не излечивается? Может быть, не надо прикрывать эту странную чуждость между евреями и неевреями (или разность), которая ведь существует же? Может быть, надо, напротив, бесстрашно до корней ее докопаться, вместе разобрать, что именно разделяет нас, почему разделило? А что, если тогда, открытыми-то глазами увидим мы и смысл этого разделения, т. е. ту правду его, которая может привести нас к какому-то совсем новому единению?

Никто не будет спорить, что корни "еврейского вопроса" -- религиозные. Никто не будет утверждать, что даже мы оторвались от этих корней без остатка; а уж евреи -- тем менее. (Я говорю не только о "религиозных" людях, но и "сознательно" безрелигиозных, обо всех; история Европы и Азии в крови у всех. У евреев больше, чем у кого бы то ни было.) Если же с корнями считаться, -- с корней и надо начинать.

Но тут сразу мы увидим, что откровенный и полезный первый разговор между евреями и неевреями (по предложению Полякова-Лит.), как будто и неосуществим. Неевреи (христиане настоящие или хотя бы происходящие от предков христиан) говорить с евреями о том, что им в них нравится, что не нравится, -- будут; во всяком случае, это представимо. Но евреи, как не покинувшие, так и покинувшие веру предков, -- ни на что подобное не пойдут. И уж это одно показывает, как мало оторваны евреи от своих корней (и как важно, исследуя вопрос, с корнями считаться, и даже с них начинать).

Ибо молчание евреев о себе вообще и о себе по отношению к неевреям -- это отзвук святого их молчания, закона седой древности, не позволявшего произносить имя Божие. Как бы мало ни был религиозен сегодняшний еврей, но если он все-таки еврей, он благочестив. Богочестия и нет, но благочестие остается, при том свое, особое, нисколько не похожее на благочестие христианское у христиан (которые, кстати, перестав лично быть христианами, уже не сохраняют и своего благочестия).

Еврейская, специальная, благочестивость помешала бы откровенному разговору о взаимоотношениях, даже если б он не касался прямо корней еврейско-нееврейского раздела, т. е. религиозных начал. Тем более -- если б коснулся. Мы, вот, хотели поставить в "Зел. Лампе" вопрос: погему Христос для евреев не Мессия? Вопрос мог бы трактоваться и в историческом аспекте. Но мы скоро поняли, что ничего из этой постановки не выйдет. Все евреи, верующие и неверующие, будут молчать.

Откровенная беседа -- "чем мы друг другу нравимся, чем нет" -- представима, значит, только в одностороннем виде, т. е. уж как не беседа, а как высказыванье неевреев, чем евреи им "нравятся и не нравятся". У нас уже был такой "беседник" такой искатель черты, отделяющей неевреев от евреев. Искатель, правда, очень "корневой", но корнями не ограничивающийся. Что "нравится" в евреях (притягивает) и что "не нравится" (отталкивает), он так часто высказывал, и так ярко, что дай Бог другому. Это В. В. Розанов, конечно. Где бы и когда бы вопрос о еврействе ни поднимался -- Розанова не вспомнить нельзя. Три четверти писаний его посвящены вот этому "что нравится" и что "не нравится" в евреях. Отличности их от неевреев и даже некоторой "полярности". Я приведу всего две-три краткие цитаты. На внешний взгляд -- это просто грубые противоречия. Но кто может, пусть будет внимателен. Кое-что ему откроется. Ведь Розанов, помимо личной своей гениальности, ему одному свойственной махровости, очень характерен, показателен, в смысле своего нееврейства: кровно, наследственно, по всему складу он архиариец (кстати, и архирусский: жилки в нем не было не русской). Все знают, как он -- не то что влекся к евреям, а прямо влипал, любовно приникал к ним, входил в самую суть бытия еврейского. Как-то стихийно весь религиозный, Розанов "презирал, ненавидел, боялся" атеистов. Говорил: "Расстаюсь с ними вечным расставанием". Но, по его ощущению, нет ни одного еврея атеиста, ни одного, что бы он там о себе ни думал, ни воображал. Евреями Розанов был окружен, и, кажется, они любили его. Откуда же вдруг, задолго до войны, без малейшего повода, вырываются у него такие странные слова:

"Услуги еврейские, как гвозди в руки мои, ласковость еврейская как пламя, обжигает меня.

Ибо, пользуясь этими услугами, погибнет народ мой, ибо обвеянный этой ласковостью задохнется и сгниет мой народ".

Не правда ли, по-плоскому рассуждая, -- самый обыкновенный "антисемитизм". Уж не в Новом ли Времени это было напечатано? Нет, нет; и такие рассуждения я устраняю. Да и в то время никому в голову не пришло бы, что Розанов "сделался" антисемитом. Он и не сделался. Книгу свою "Темный лик", чисто христоборческую, пламенно отстаивал, защищаясь -- Библией, еврейством, на сторону которого становился, как бы сливаясь с ним.

Для Розанова, в этой книге, Христос -- не Мессия; какой уж Мессия, когда он доказывает, что это разрушитель, "спавший с неба как молния"... Но сливается ли отношение Розанова ко Христу, этому лжемессии, совпадает ли с отношением еврейским? Тут опять корни; корни Розанова, не христианина, находятся в истории христианской. И вот "ощущение" его (он весь в ощущениях, всякая его мысль проходит сквозь ощущение, и это особенно ценно).

"...Как зачавкали губами и идеалист Борух, и такая милая Ревекка Ю-на, друг нашего дома, когда прочли "Темн. лик". Тут я сказал себе: Назад! Страшись! (мое отношение к евреям). -- Они думали, что я не вижу: но я хоть и сплю вечно, а подглядел. Борух, соскакивая с санок, так оживлено, весело воскликнул, как бы передавая мне тайную мысль и заражая собою:

-- Ну, а все-таки Он -- лжец.

Я даже испугался. А Ревекка проговорила у Шуры в комнате: "Н-н-н-да... Я прочла "Темн. лик"". И такое счастье опять в губах. Точно она скушала что-то сладкое".

Такие физиологические (зрительно-осязательные) вещицы надо увидеть, чтобы понять то, чему мы не хотим верить в истории, в сказаниях. Действительно, есть какая-то ненависть между Ним и еврейством. И когда думаешь об этом -- становится страшно. И понимаешь неноуменальное, а не феноменальное "распни Его". Думают ли об этом евреи? Толпа? По крайней мере никогда не высказываются".

Вечно, по-русски, все преувеличивающий Розанов, -- и тут, может быть, преувеличивал. Но ведь он корни рассматривает, из глубин ниточку тянет. Что-то от правды подсмотрел. Не принял, не "понравилось", отметил, как черту разделяющую. Ведь не Мессия же, ведь Он, и, по Розанову, против Бога-Творца пошел, из древних заветов которого вырос Израиль... выросло еврейство. Не право ли оно в ненависти? Оказывается, нет. Оказывается, опять, по Розанову, эта ненависть разделяет (если она есть). Прибавим, для справедливости: Розанов если не так же, по-иному, то больше, чаще, "страшился" и христиан, у которых в самом христианнейшем благочестии их "подглядывал" ненависть к Богу Израиля, к тому, Кого Иисус-израильтянин называл Отцом.

Евреи "не высказываются", молчат. Неевреи, вот хотя бы устами Розанова, подглядывают и высказываются. Несомненная гениальность Розанова в этих подглядываниях и высказываниях заставляет нас только еще серьезнее к ним отнестись. И ведь не черты, разделяющие одни, он подглядывает, он, так близко, так почти на груди еврейства лежащий. Как не верить? Вот что говорит он еще, незадолго до смерти:

"Евреи -- самый утонченный народ в Европе". "Все европейское, наше, как-то необыкновенно грубо, жестко, сравнительно с еврейским... И везде они несут благородную и святую идею "греха" (я плачу), без которой нет религии... Они. Они. Они. Они утерли сопли пресловутому человечеству и всунули ему в руки молитвенник: на, болван, помолись. И чудная Дева -- из евреек. Что бы мы были, какая дичь в Европе, если бы не евреи". Социализм? Но "ведь социализм выражает мысль о "братстве народов" и "братстве людей", и они в него уперлись...".

Эти слова Розанова так глубоки, несмотря на кажущуюся беглость, на их простоту и грубость, что раскрывать их, расшифровывать, можно до бесконечности. О чем тут речь? О еврействе ли только? Не о христианстве ли, -- в каком-то взгляде от еврейства и в связи с ним, или в предчувствии потенциальной связи?

Но не будем продолжать. Кое-что Розанов все-таки высказал, за многих и многих неевреев: что им в евреях "нравится", что "не нравится". О еврейском благочестии, смыкающем уста, Розанов тоже знал. Им труднее, чем нам, говорил он, да ведь можно и потрудиться, и поступиться немножко для нас, если мы не понимаем. Он верил, что мы "чего-то не понимаем"; а так ли уж хотят евреи, чтоб "мы понимали", -- об этом не задумывался; сам говорил за них, и лишь вдруг остановится и начнет "подглядывать".

Между тем немаловажен и этот вопрос: мы неевреи, в громадном большинстве, тяготимся нашей разделенностью с еврейством, где бы она ни рассматривалась и где бы ни проявлялась: от глубокого порядка религиозного, корневого -- до мелких, полуварварских проявлений бытовых. Нам все хочется что-то выяснить, все кажется, что в самых корнях до чего-то нового можно договориться, и тогда новое это даст и новые отражения в жизни. Но что, если еврейство вовсе этого не хочет и вовсе в такие возможности не верит? Наконец, что если мы просто ему не нужны?

Это лишь вопрос, не предположение и не "подглядка": к подглядыванию у меня способностей нет. И вопрос-то относительно одного настоящего времени. Потому что в будущем, далеком ли, близком ли, мы непременно, все, к вопросу о возможной нашей связи вернемся. Непременно станем искать ее и -- кто знает -- не найдем ли в конце концов?


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Новый Корабль. Париж, 1928. No 4. С. 22-26.


Диспут "Об антисемитизме в советской России" -- имеется в виду диспут на тему "Кризис еврейской колонизации в России", проведенный 11 февраля 1928 г. Союзом студентов-сионистов в Париже.

Поляков-Литовцев Соломон Львович (1875--1945) -- писатель. В Париже поселился в 1910-е годы, в 1921--1922 г. редактировал берлинскую газету "Голос России".

Розанов Василий Васильевич (1856--1919) -- Гиппиус написала о Розанове очерк "Задумчивый странник" (Окно. 1923. No 3; перепечатано в сборнике "Наши современники". Париж, 1924. Вып. 2. С. 271 -- 335; вошло в книгу Гиппиус "Живые лица". Париж, 1925). Книга Розанова "Темный лик" вышла в Петербурге в 1912 г.

"Услуги еврейские как гвозди в руки мои..." -- Розанов В. В. Опавшие листья [Короб первый]. СПб., 1913. С. 428.

"Как загавкали губами <...> Борух и такая милая Ревекка Ю-на..." -- Розанов В. В. Опавшие листья [Короб первый]. СПб., 1913. С. 84. Имеются в виду участник Петербургского Религиозно-Философского

Общества Борис Григорьевич Столпнер (1871--1937) и жена переводчика и критика А. М. Эфроса Ревекка Юльевна Эфрос.

"Евреи -- самый утонченный народ в Европе". -- Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени (1918). No 6--7. Почему на самом деле евреям нельзя устраивать погромов?