Гиппиус Александра Карловна
Савельич

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ТРИ РАЗСКАЗА ДЛЯ ДѢТЕЙ.

Александра Гиппіусъ.

(АВТОРА РАЗСКАЗА "НЕПТУНЪ").

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Тип. Братьевъ Шумахеръ, Вас. Остр., Тучковъ nep. No 1.
1885.

   

САВЕЛЬИЧЪ.

I.

   Въ усадьбѣ всѣ еще спятъ, только Савельичъ, маленькій, худенькій старичекъ лѣтъ шестидесяти, не спитъ. Онъ всталъ на разсвѣтѣ и, надѣвъ сверхъ полинявшей розовой рубашки и нанковыхъ панталонъ, засаленный холщевый передникъ, а на босую ногу войлочныя туфЛи, принялся убирать комнаты. Отодвигая и передвигая столы и стулья, онъ выметалъ изо всѣхъ уголковъ и сметалъ со всей мебели пыль такъ старательно, какъ будто отъ добросовѣстнаго исполненія этой работы зависѣло все благосостояніе его господъ и его собственное.
   -- Ишь, игрушекъ-то сколько повсюду разбросали! Гдѣ кукла, гдѣ волчекъ!. Вотъ лошадь со сломанной ногой!... Шашки разсыпаны... сбирай ихъ теперь по всей залѣ!... Э -- эхъ! кряхтѣлъ старикъ, нагибаясь. Учатъ, учатъ дѣтей всѣмъ премудростямъ, а нѣтъ, чтобы научить порядку. Кто порядка не знаетъ, отъ того ужь толка не жди! прибавилъ онъ, откативъ ногой далеко отъ себя огромный резиновый мячъ.
   Когда комнаты были приведены въ надлежащій видъ, Савельичъ отправился въ буўетъ. Тамъ онъ принялся за чистку самовара; теръ его такъ долго, что самоваръ заблестѣлъ какъ новый.
   За перегородкой кто-то громогласно зѣвнулъ. Савельичъ замычалъ.
   -- Видно ночи-то мало тебѣ чтобъ спать, проговорилъ онъ сурово. Солнце взошло, а ты все еще валяется... Лѣнтяй!
   За перегородкой, должно быть вслѣдствіе этого замѣчанія, кто-то закопошился.
   -- Ты куда ваксу-то сунулъ, что у меня тутъ на полкѣ стояла? спросилъ у неизвѣстной пока намъ личности Савельичъ.
   -- Я вашей ваксы не касался,-- отвѣчалъ голосъ изъ-за перегородки.
   -- Не касался!... а кто-же касался? Сама съ мѣста сойти не могла.
   -- Аграфена нешто унесла, а я не бралъ.
   -- Окромя тебя никто сюда не ходитъ.
   -- Дѣти ходятъ.
   -- А вакса имъ на что?
   -- А кто ихъ знаетъ на что!... развѣ я знаю.
   -- Ты не разсуждай у меня! А чтобъ вакса была!
   Изъ-за перегородки показалась заспанная, растрепанная и немытая фигура мальчика лѣтъ тринадцати.
   -- Вонъ!... нешто не видите? На верхней полкѣ, въ углу, проговорилъ мальчикъ, указывая всей рукой на то мѣсто, гдѣ стояла вакса.-- Куда поставили, тамъ и есть. Вы не внизъ поставили, а наверхъ.
   Онъ всталъ на табуретку и досталъ ваксу.
   -- Дровъ принеси. Тебѣ обо всемъ напоминать надо: самъ не подумаешь.
   Мальчикъ, лѣниво передвигая ногами, вышелъ.
   -- Петяшка! крикнулъ Савельичъ, когда тотъ уже былъ за дверью. Петяшка!
   Но Петяшка не вернулся.
   -- Ишь ты!... удралъ бездѣльникъ! Нѣтъ, чтобы соръ захватить съ собою. Эхъ, голова, голова! ворчалъ старикъ, начиная чистить сапоги.
   Одинъ сапогъ былъ вычищенъ, когда изъ залы въ буфетъ медленно отворилась дверь и всунулась хорошенькая свѣтловолосая головка дѣвочки лѣтъ семи.
   -- Савельичъ! Что вы намъ чай не подаете? сказала головка. Ужь съ полчаса какъ мы съ миссъ Энни встали.
   -- Подождите: подамъ. Дочищу сапоги папашѣ и подамъ.
   -- Вы, кажется, самовара и не ставили.
   -- Что-жь что не ставилъ!... Поставлю.
   Дѣтская головка исчезла.
   -- Имъ все скорѣй да скорѣй. Вотъ сами бы сапоги почистили, такъ я бы давно и самоваръ поставилъ. У миссы-то дѣло одно: болтать да болтать! "іесъ -- іесъ, но -- но, гудбай, май диръ..." весь день въ болтовнѣ проводитъ, а туда-же... еле глаза протретъ, подавай ей чай скорѣе, какъ будто у нея есть спѣшное дѣло какое, продолжалъ ворчать про себя старикъ.
   Онъ поставилъ оба сапога рядкомъ на столъ, полюбовался ихъ глянцемъ и понесъ ихъ къ барину въ кабинетъ; затѣмъ, возвратясь въ буфетъ, принялся собирать на подносъ чайныя чашки.
   Вскорѣ все семейство Доблестневыхъ сидѣло за чайнымъ столомъ, шутя и весело разговаривая.
   Часа черезъ три, въ тѣхъ же дверяхъ буфета, показалась другая головка, на сей разъ черненькая, мальчика лѣтъ шести.
   -- Савельичъ! пора бы завтракъ подавать! проговорилъ мальчикъ.
   -- Знаю, что пора.
   -- Поскорѣй, Савельичъ.
   Подождёте. Не десять рукъ у меня, сами знаете. Вы сегодня встали-то когда? Поздно. Съ чайнаго стола вотъ только-только что чашки-то убралъ. Васъ же ждалъ. Приказали бы вашему Петяшкѣ все это мыть да убирать, такъ дѣло-то скорѣе бы пошло. Онъ, небось, у васъ тамъ на острову сидитъ, мухъ считаетъ.
   

II.

   Семейство Доблестневыхъ состояло изъ графа Сергѣя Андреевича, жены его Ольги Александровны и двухъ дѣтей Китти и Билли, съ которыми читатель уже мелькомъ видѣлся. До поступленія въ домъ миссъ Энни, дѣтей этихъ звали просто Катя и Вася, но англичанкѣ угодно было переименовать ихъ на свой ладъ, и съ тѣхъ поръ никому не приходило въ голову называть дѣтей иначе какъ по англійски, то есть, Китти и Билли.
   Состояніе у Доблестневыхъ было небольшое. Отецъ Сергѣя Андреевича, умирая, оставилъ ему нѣсколько тысячъ долгу и имѣніе Горки, которое приносило очень незначительный доходъ. Доблестневы вынуждены были изъ экономіи проводить большую часть года въ имѣніи и только на зимній сезонъ переѣзжали въ Москву, гдѣ жили скромно, безъ всякихъ затѣй.
   Домъ въ Горкахъ былъ каменный, большой, но такой старый, что нѣкоторыя части его начинали разваливаться. Чтобъ привести его въ порядокъ, у Доблестневыхъ не хватало средствъ. Въ такомъ же запущеніи былъ и садъ, расположенный на пяти десятинахъ, съ тѣнистыми липовыми аллеями, изъ коихъ одна только, ведущая къ озеру, прочищалась и усыпалась пескомъ каждую весну; другія оставались на все лѣто заросшими травою. Передъ домомъ росли великолѣпные кусты розъ, посаженные еще при покойномъ графѣ, да старый дикій виноградъ, не требующій ухода, густою массою покрывалъ балконъ. Другихъ затѣй, услаждающихъ глазъ, не было.
   Озеро составляло любимую цѣль прогулокъ для семейства Доблестневыхъ. На берегу его удили рыбу, любовались закатомъ солнца, читали, работали, а иногда, разложивъ ковры и подушки, засыпали покойнымъ послѣобѣденнымъ сномъ.
   Саженяхъ въ десяти отъ берега лежалъ маленькій островъ, весь обросшій ивами, между которыми виднѣлся желтый каменный павильонъ. На островѣ этомъ жили, укрываясь въ павильонѣ отъ холода и ненастья, кролики, павлины, голуби; жили и бѣлки въ дуплѣ стараго дуба, жили и утки въ домикѣ у спуска къ водѣ. Билли и Китти каждое утро, забравъ съ собою нѣсколько книгъ и игрушекъ, отправлялись туда на лодкѣ съ миссъ Энни и Петяшкой, кормили животныхъ, учились, играли и оставались тамъ вплоть до завтрака.
   Петяшка былъ для дѣтей отличнымъ слугою и товарищемъ. Вздумается дѣтямъ устроить гдѣ нибудь грядку или клумбу, Петяшка берется за лопату и устраиваетъ имъ что надо; придетъ ли имъ охота удить рыбу, онъ отыскиваетъ и сажаетъ на удочку червяковъ; идутъ они съ миссъ Энни гулять, онъ несетъ ихъ плэды, зонтики, пальто, и на грязныхъ мѣстахъ подкладываетъ камешки, хвороста или доски; затѣитъ кто изъ дѣтей шагомъ поѣздить верхомъ, онъ осѣдлаетъ лошадь и всю дорогу ведетъ ее, поправляетъ стремена или сѣдло. Петяшка учился въ приходскомъ училищѣ и только на лѣто возвращался въ Горки, гдѣ главною его обязанностью было прислуживать дѣтямъ. Кромѣ этой обязанности лежала на немъ другая, а именно: исполнять все, что ни приказывалъ ему Савельичъ. Надо замѣтить то обстоятельство, что какая-то тётка Петяшки приходилась Савельичу кумой; вслѣдствіе этого духовнаго родства съ тёткой, Савельичъ считалъ себя въ родствѣ и съ Петяшкой, а потому ставилъ себѣ въ обязанность во всемъ руководить Петяшку, какъ бы собственнаго сына, требуя отъ него строжайшаго повиновенія. "Ты у меня не балуйся, безъ дѣла не сиди, говаривалъ онъ ему; отъ бездѣлья только вздоръ въ голову лѣзетъ". Иногда онъ скажетъ ему и цѣлую проповѣдь, въ родѣ слѣдующей: "Главное, начнетъ онъ бывало, знай исполнять свой долгъ; за что взялся, то дѣлай какъ слѣдуетъ, а не какъ попало. Да!... въ томъ и премудрость вся, чтобъ исполнять свой долгъ, то есть дѣло свое, въ точности. Зналъ бы всякій свое дѣло, такъ во всемъ бы и порядокъ былъ иной, и довольныхъ на свѣтѣ не въ примѣръ было бы больше. Никто бы такъ не бранилъ другъ друга, ни господа прислугу, ни прислуга господъ. А то теперь, какъ посмотришь... Да что далеко идти! возьмемъ хоть Аграфену. Первая особа въ домѣ, и чтожь? Знаетъ гостей своихъ кофейкомъ угощать, да за воротами сидѣть, а за дѣло только и возьмется, какъ прикрикнетъ на нее графиня: "Сей часъ, сей часъ, ваше сіятельство!-- запищитъ тутъ Савельичъ тоненькимъ голоскомъ -- сей часъ, только кофейку напьюсь." И поваръ нашъ хорошъ, нечего сказать! какъ праздникъ, такъ господа безъ обѣда. Да и кучеръ-то... лошади по цѣлымъ днямъ безъ овса стоятъ". Савельичъ могъ бы тутъ затронуть и господъ своихъ: но чувство уваженія къ нимъ, которое вошло у старика въ плоть и кровь, удерживало его отъ свободнаго сужденія на ихъ счетъ.
   Савельичъ былъ словоохотливъ. Одна изъ любимыхъ темъ его была такая:
   "Сорокъ пятый годъ пошелъ, что служу господамъ своимъ, заговоритъ онъ бывало въ кухнѣ, когда придетъ туда кто изъ чужихъ. Исполнилось мнѣ не болѣе пятнадцати лѣтъ, какъ взяли меня въ комнаты къ покойному графу. Помню, какъ сегодня, какъ родился нашъ графъ Сергѣй Андреевичъ. Этому пошелъ теперь сорокъ пятый годъ. Дѣти-то Сергѣя Андреевича, можно сказать, родились на моихъ рукахъ. Графчикъ нашъ какъ родился, такъ на той-же недѣлѣ чуть на тотъ свѣтъ не отправился. Послали меня въ Москву за докторомъ. Привезъ. Ужъ возились, возились мы съ этимъ ребенкомъ и днемъ и ночью, недѣли двѣ -- три. Выздоровѣлъ. Не привези я доктора, такъ бы и не выздоровѣлъ. А ужь съ графинюшкой мнѣ было хлопотъ -- не приведи Господи! Мы жили здѣсь тогда, въ Горкахъ; графъ-то старый только что померъ. Долгу оставилъ, не будь тѣмъ помянутъ, пропасть. Горки чуть съ молотка не продали. Распустили всю прислугу. Остались, собственно сказать, я да Аграфена, да поваръ еще. Кормилица попалась намъ бѣдовая: какъ господа со двора, и она со двора... въ деревню. Аграфена спать завалится, аль тоже уйдетъ. Ребенокъ проснется въ люлькѣ и давай кричать. Поищу, поищу кормилицу... нѣтъ! Дѣлать нечего: выну ребенка изъ люльки, поношу на рукахъ, потрясу, пѣсеньку спою... и заснетъ. Такъ провозился я все лѣто. Вотъ и теперь -- хоть дѣти подросли маленько и губернанка есть у нихъ, мисса, а всежь я думай о нихъ. Хоть бы надысь, -- разсказывалъ онъ разъ кому-то: пошли они съ миссою въ лѣсъ, и пострѣленокъ съ ними, -- такъ выражался онъ, говоря о Петящкѣ, -- а калоши и не надѣнь никто, да и зонтики никто не подумалъ взять. Ударилъ дождь -- я въ лѣсъ съ зонтиками и калошами въ рукахъ! Идутъ, вижу, мокрехоньки! Ни одной ниточки сухой. Ужь пожурилъ я ихъ порядкомъ, и миссѣ-то отъ меня досталось. И не принеси я имъ спирту потомъ, чтобъ ноги вытереть, переболѣли бы всѣ, ей Богу! А передъ тѣмъ вотъ что было. Стояла посреди двора телѣга. Графчикъ нашъ бѣгалъ, бѣгалъ кругомъ телѣги, да подъ телѣгу бацъ навзничъ! и лежитъ: должно быть головой ударился о камень. А мужикъ, съ другой стороны, не видя ребенка подъ телѣгой, за возжи взялся и кнутомъ на лошадь замахнулся. Минуточка -- и телѣга вотъ такъ бы и проѣхала по головѣ ребенка! Тутъ бы и духъ вонъ! Къ счастью, я на крыльцѣ стоялъ, скатерть вытряхалъ, и вижу... Господи! какъ я испугался! Съ испугу чуть было самъ съ крыльца не свалился. Кинулся къ ребенку, вытащилъ. "Только и знаете что бѣгать да шалить, говорю, какъ поднялъ. Голова-то у него вся въ крови. Повелъ его въ буфетъ, обмылъ. Вотъ ужь на волоскѣ, могу сказать, жизнь его висѣла! Какъ Господь помогъ мнѣ подбѣжать во время къ ребенку, ужь не знаю. И теперь еще страшно, какъ подумаю.
   -- А губернанка-то нашто? замѣтилъ Ѳедоръ, выѣздной лакей графини.
   -- Губернанка!... Да много ли она усмотритъ! Рѣзвятся... шалятъ... одинъ бѣжитъ въ одну сторону, другой въ другую... вотъ я и посматриваю; то одного поймаю, то другаго -- и веду къ ней.
   Ѳедоръ, въ качествѣ столичнаго выѣзднаго лакея, въ деревнѣ ничего не дѣлалъ; жилъ въ отдѣльномъ Флигелѣ съ женой, имѣвшей привычку въ праздники носить при себѣ лорнетъ, и показывался только за столомъ, да подсаживалъ въ коляску графиню и дѣтей, когда тѣ ѣхали кататься, послѣ чего онъ садился играть съ поваромъ въ карты или отправлялся въ лѣсъ наслаждаться созерцаніемъ природы, предоставляя весь домашній трудъ, легкій и тяжелый, безвыѣздно жившему въ Горкахъ старику Савельичу, съ юности привыкшему работать и исполнявшему съ рѣдкою добросовѣстностью все, что возлагалось на него.
   

III.

   Случилось какъ-то дѣтямъ рано утромъ послать Петяшку въ городъ за какой-то необходимой покупкой, чуть-ли не за кедровыми орѣхами для бѣлокъ. Въ тотъ день, по случаю сильнаго и продолжительнаго дождя, дѣтямъ не пришлось ни разу побывать на островѣ. Дождь прошелъ только къ вечеру, когда солнце начало уже садиться. Тогда Китти и Билли стали просить миссъ Энни ѣхать съ ними на островъ: но та, по причинѣ головной боли, отказалась. Дѣти все-таки отправились на берегъ, чтобы посмотрѣть хоть издали на возлюбленныхъ питомцевъ. По случаю ли ненастной погоды въ тотъ день или отъ недостатка въ пищѣ, животныя имѣли видъ печальный. Кролики скучились въ травѣ, старая бѣлка сидѣла неподвижно на деревѣ, прижавшись къ стволу, павлинъ не распускалъ своего блестящаго хвоста, голуби не летали... Жаль стало дѣтямъ всѣхъ этихъ животныхъ. "Голодаютъ", подумали они.
   Лодка стояла на своемъ обычномъ мѣстѣ. Дѣти посмотрятъ то на лодку, то на воду, то на островъ...
   -- Отчего бы намъ не поѣхать однимъ? Вѣдь мы грести умѣемъ, разсудила Китти. Поѣдемъ! предложила она брату.
   -- Поѣдемъ.,
   Они влѣзли въ лодку и отвязали ее отъ кола. Лодка отстала отъ берега и тихо пошла по теченію. Тутъ дѣти замѣтили, что одного весла недоставало.
   -- Видно, другое Петяшка куда нибудь забросилъ, проговорилъ Билли. Впрочемъ, мы справимся и однимъ.
   -- Дай, я буду грести, попросила Китти.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! Грести буду я: только помоги мнѣ положить весло на бортъ, говорилъ Билли, силясь поднять весло со дна лодки,-- и садись править рулемъ.
   Весло было вложено въ уключину и дѣти усѣлись по мѣстамъ.
   -- Видишь, какъ я хорошо гребу, какъ ровно! похвасталъ тотчасъ Билли. Разъ, два... разъ, два... разъ, два... Ай!... ай! ай!
   -- Что случилось? съ испугомъ спросила Китти.
   -- Ай!... помоги! Весло завязло въ тинѣ.
   Китти вскочила съ мѣста и обѣими руками ухватилась за весло, но оно лѣзло изъ рукъ.
   -- Ай! отчаяннымъ уже голосомъ вскрикнулъ Билли.
   Весло упало въ воду.
   Билли нагнулся, чтобъ достать его. Китти остановила брата за руку.
   -- Что ты дѣлаешь! Вѣдь ты упадешь въ воду; только не поплывешь какъ весло, а пойдешь прямо ко дну.
   Билли и самъ зналъ, что тянуться за весломъ было опасно и что во всякомъ случаѣ весла не достать ему. "Что-жь намъ дѣлать?" разсуждали дѣти въ тревожномъ недоумѣніи. "Ни плыть къ острову, ни вернуться къ берегу нельзя. Выйти изъ лодки и идти но водѣ, тоже нельзя... черезъ чуръ глубоко: вѣрно болѣе аршина".
   Лодка, между тѣмъ, уносимая теченіемъ, продолжала плыть все дальше и дальше, по направленію къ мельницѣ, оставляя за собою островъ. Дѣтямъ стало наконецъ такъ страшно, какъ будто ихъ уносило въ открытое море. Они принялись кричать. Но въ окрестности, по обыкновенію, не было ни души и ихъ голоса терялись въ пространствѣ.
   Солнце зашло за горизонтъ, небосклонъ покрылся ярко-краснымъ облаками и надъ озеромъ поднялся туманъ. Вскорѣ значительно смерклось.
   -- Что-бы миссъ Энни придти теперь на берегъ! Да не придетъ: голова болитъ,-- разсуждаютъ дѣти и, сидя другъ передъ другомъ, плачутъ.
   Въ домѣ зажгли лампы. Графъ занимался въ своемъ кабинетѣ, графиня, ни мало не подозрѣвая, что дѣти не подъ присмотромъ миссъ Энни, спокойно работала въ диванной, а та, въ увѣренности что они, по случаю ея головной боли, сидятъ съ матерью, продолжала лежаті" на кровати.
   Савельичъ подалъ самоваръ и сообщилъ объ этомъ миссъ Энни, разливавшей обыкновенно чай, попросилъ къ столу графа и графиню и отправился въ дѣтскую звать дѣтей. Не найдя ихъ тамъ, онъ вышелъ на балконъ, спустился въ садъ, обошелъ кругомъ дома, побывалъ на дворѣ, еще прошелся по саду и, не найдя ихъ нигдѣ, отправился къ озеру.
   -- Савельичъ, Савельичъ! спасите насъ! стали кричать ему дѣти, какъ только замѣтили его на берегу; но ихъ слова до слуха старика не долѣтали.
   -- Возвращайтесь скорѣе домой! крикнулъ имъ Савельичъ. Что тамъ балуетесь?
   -- Савельичъ! ради Бога, спасите! продолжали умолять его дѣти.
   -- Затѣяли же въ такую позднь кататься по водѣ! ворчалъ про себя старикъ. И отпустила же ихъ мисса однихъ! Долго ли до бѣды!... Дѣти! возвращайтесь! крикнулъ онъ имъ изо всѣхъ силъ.
   Лодка продолжала плыть.
   -- Ишь неслухи какіе! зовешь -- не слушаются.
   Онъ вынулъ изъ кармана свой пестрый платокъ и замахалъ имъ. Дѣти замахали тоже.
   Случайно замѣтилъ Савельичъ весло, лежавшее въ травѣ, а не въ дальнемъ разстояніи отъ берега, въ тинѣ, и другое. Тутъ только смекнулъ онъ въ чемъ дѣло и призадумался. Лодка находилась отъ берега далеко; другой лодки, чтобъ ѣхать на помощь, не было; плавать Савельичъ не умѣлъ.
   Оставалось одно: дойти, если не слишкомъ глубоко. Савельичт. снялъ сапоги и верхнюю одежду и вошелъ въ воду. Холодъ охватилъ его до костей. Забравъ съ собой весла и опираясь на нихъ, онъ смѣло шелъ въ водѣ. Чѣмъ дальше шелъ онъ, тѣмъ становилось глубже. Наконецъ внѣ воды осталась одна голова. Еще бы глубины вершка на два и Савельичу пришлось бы вернуться назадъ. Но, къ счастью, дно начинало мало по малу возвышаться. Лодка стояла на мели.
   -- Добрый Савельичъ! радостно воскликнули дѣти. Еслибъ вы не пришли къ намъ на помощь, мы навѣрное умерли бы съ голоду здѣсь, посреди озера, сказалъ Билли.
   -- Пли вѣтромъ опрокинуло бы насъ и мы пошли бы ко дну, сказала Китти.
   -- Ну, положимъ, что вѣтромъ васъ не опрокинуло бы здѣсь и съ голоду не пришлось бы умирать, сказалъ Савельичъ; только кататься-то не слѣдовало однимъ, вотъ что! Не слѣдовало Петяшки усылать. Онъ радъ пробѣгаться въ городъ: ему бы только бѣгать да бѣгать. Не слѣдовало и ходить такъ далеко безъ миссы: мало-ли что можетъ приключиться въ паркѣ. Опять таки поздно: надо дома сидѣть и чай пить, а не гулять. Да!
   Онъ говорилъ все это, сталкивая съ мели лодку; затѣмъ влѣзъ въ нее и принялся грести. Когда онъ причалилъ къ берегу, дѣти поблагодарили его за оказанную имъ услугу, выскочили изъ лодки и какъ на крыльяхъ полетѣли домой, даже на одномъ изъ поворотовъ Билли чуть не свалилъ съ ногъ миссъ Энни, которая шла къ озеру отыскивать дѣтей.
   -- Ай! Это вы, миссъ Энни! воскликнулъ Билли, ударяясь носомъ объ ея на крестъ сложенныя руки.
   -- Можно ли такъ бѣгать! Чуть не повалили меня! замѣтила ему миссъ Энни по англійски и Билли снова пустился къ дому, освѣщенныя окна котораго виднѣлись между черными деревьями.
   Дѣти такъ были рады, что ихъ неудачное плаваніе кончилось благополучно, что о послѣдствіяхъ и не подумали. Какъ же удивились они, когда дома, вмѣсто того, чтобъ напоить ихъ чаемъ, имъ велѣли тотчасъ идти спать и объявили, что не только завтра, но и всю недѣлю имъ не позволятъ ѣхать на островъ, ни съ Петяшкой, ни безъ Петяшки.
   

IV.

   Графъ былъ не богатъ, но въ окрестности слылъ за богатаго и не малое число воровъ мечтало о томъ, какъ бы забраться къ нему въ домъ и поживиться его достояніемъ. Кабинетъ его находился въ нижнемъ этажѣ, съ отдѣльнымъ входомъ со стороны сада, и попасть туда было не трудно, но всѣмъ было хорошо извѣстно, что ночное охраненіе кабинета было поручено старику Савельичу, помѣщеніе котораго было рядомъ съ кабинетомъ, подъ лѣстницей. Вѣрность слуги приводила въ нерѣшимость людей самаго смѣлаго десятка. Помѣщеніе его подъ лѣстницей походило болѣе на конуру, чѣмъ на комнату. Тамъ, обыкновенно, копался онъ ночью часа до втораго, чистилъ себѣ сапоги, зашивалъ свой старый сюртукъ или приклеивалъ отломанную ножку къ столу или къ стулу; а потомъ молился вслухъ кладя земные поклоны, кряхтя и вздыхая. Въ шесть часовъ утра онъ снова бывалъ на ногахъ и въ своей желѣзной печкѣ заваривалъ себѣ кофе. Сонъ же у Савельича былъ такой чуткій, что если крыса пробѣжитъ по лѣстницѣ, подъ которой онъ спалъ, то онъ тотчасъ подымалъ голову и прислушивался. Только въ тотъ вечеръ, когда пришлось ему спасать на озерѣ отважныхъ пловцовъ и по этому случаю сильно продрогнуть и устать, онъ заснулъ раньше и крѣпче обыкновеннаго. Передъ тѣмъ чтобы лечь онъ говорилъ въ кухнѣ, что должно быть маленько простудился, такъ какъ чувствуетъ ознобъ. Старику въ его лѣта -- а ему было за шестьдесятъ -- отъ купанья въ сентябрьскій вечеръ простудиться не трудно.
   -- А вы, Савельичъ, согрѣлись бы водочкой, посовѣтовалъ ему въ кухнѣ нѣкто Кузьма, да напились бы теплаго и укрылись; къ утру какъ рукой бы сняло. Вотъ моя косушечка -- возьмите.
   Онъ вынулъ ее изъ-за пазухи и подалъ Савельичу. Тотъ влилъ въ себя до полукосушки.
   -- Вотъ вы теперь пойдите къ себѣ и лягте, продолжалъ совѣтовать Кузьма, а я вамъ принесу въ постель чайку съ лимончикомъ. Пойдите съ Богомъ!
   Кузьма былъ сторожемъ въ одномъ изъ сосѣднихъ лѣсовъ, охотился за дичью и добытое возилъ, въ продолженіи двухъ -- трехъ лѣтъ, въ Горки, гдѣ привыкли считать его своимъ человѣкомъ. Савельичъ лежалъ уже въ постели, когда тотъ съ чайникомъ въ одной рукѣ и начатымъ засохшимъ лимономъ въ другой, вошелъ къ нему. Поставивъ чайникъ на столъ, Кузьма вынулъ опять косушку.
   -- Не мѣшало бы вамъ выпить еще маленько. Не повредитъ, ей Богу не повредитъ.
   Савельичъ осушилъ косушку до дна, выпилъ двѣ чашки чаю и укутался съ головой въ одѣло. Не прошло пяти минутъ -- и Савельичъ храпѣлъ.
   

V.

   Китти и миссъ Энни занимали комнату тоже въ нижнемъ этажѣ, недалеко отъ кабинета. Былъ первый часъ ночи. Лампада освѣщала сладко спящую Китти. Свѣтлые волосы ея были раскинуты длинными локонами по подушкѣ, руки закинуты за голову, лице дышало безмятежнымъ спокойствіемъ и легкій румянецъ игралъ на щекахъ ея. У противоположной стѣны лежала, уткнувшись носомъ въ подушку, миссъ Энни. Она спала такъ крѣпко, какъ спитъ солдатъ послѣ битвы; только выстрѣлъ пушки, и то не въ дальнемъ разстояніи, могъ бы разбудить ее.
   Ночь была темная, вѣтеръ дулъ со свистомъ, дождь хлесталъ въ окна. Отъ удара вѣтра затряслись рамы и Китти проснулась. Она подняла голову, съ недоумѣніемъ посмотрѣла на окна и опять склонилась на подушку. Но прежде чѣмъ удалось ей заснуть, послышался снова какой-то шумъ. На этотъ разъ она приподнялась на кровати и стала вслушиваться. Дождь продолжалъ бить въ стекла. Тутъ Китти, глядя на окно, гдѣ висѣла обыкновенно между гардинами клѣтка, но которой въ ту минуту не было, вспомнила, что клѣтка съ канарейкой осталась на балконѣ, неимѣвшемъ надъ собой навѣса. Мысль, что бѣдная птичка стоитъ все время подъ открытымъ небомъ, въ такую страшную погоду, привела Китти въ ужасъ. Оставить птичку на балконѣ значило приговорить ее къ смерти, идти за нею посреди ночи, въ дождь, темноту и холодъ, показалось Китти въ первую минуту дѣломъ невозможнымъ. Просидѣвъ съ минуту въ раздумья, она спустила съ кровати ноги, сунула ихъ въ туфли, потомъ набросила на себя легонькій халатикъ и, на цыпочкахъ, чтобы не разбудить миссъ Энни, вышла изъ комнаты.
   Попасть на балконъ нельзя было иначе, какъ черезгь кабинетъ. Подходя къ кабинету, она замѣтила подъ дверью свѣтъ. "Папаша еще не спитъ, читаетъ", подумала Китти, -- отворила дверь -- и вскрикнула....
   Передъ раскрытымъ шкапомъ стоялъ человѣкъ въ армякѣ и шапкѣ. Комната была слабо освѣщена фонаремъ, стоявшимъ на полу. На крикъ Китти человѣкъ обернулся, мигомъ подхватилъ ее одной рукой и, закрывъ ей ротъ другою, бросился съ нею въ дверь, ведущую на балконъ. Затѣмъ, пройдя почти бѣгомъ весь дворъ, онъ вынесъ ее на большую дорогу. Тщетно рвалась бѣдная дѣвочка изъ рукъ своего похитителя, плакала, кричала, звала на помощь.... Сторожъ, который только что передъ тѣмъ сдѣлалъ свой обходъ и постучалъ въ доску, снова лежалъ у себя въ сторожкѣ и крѣпко спалъ. Двѣ цѣпныя собаки лаяли изо всѣхъ силъ, но на ихъ лай никто, по обыкновенію, не обращалъ вниманія. На большой дорогѣ была привязана къ дереву лошадь. Похититель, не выпуская жертвы своей изъ рукъ, влѣзъ на лошадь и пустилъ ее мелкой рысцой по темной, но хорошо знакомой ей дорогѣ.
   -- Кузьма! отпусти меня! говорила Китти умоляющимъ голосомъ, -- ради Бога, отпусти!
   -- Какъ бы не такъ!... отпущу, такъ все разскажешь.
   -- Не стану разсказывать. Даю тебѣ слово не разсказывать. Отпусти только.
   -- И взрослый человѣкъ не всегда съумѣетъ смолчать.... А гдѣ же тебѣ, ребенку! Не на убійство шелъ я къ вамъ... да что дѣлать! Своя голова дороже.
   Дождь крупными каплями падалъ на босыя ноги Китти, на тоненькій халатикъ ея. на голову ничѣмъ не покрытую. Она дрожала всѣмъ тѣломъ и коченѣла отъ холода. Вскорѣ облака начали расходиться, дорога освѣтилась луной. Кузьма поднялъ лошадь въ галопъ и они помчались.
   

VI.

   Въ домѣ продолжали спать. Савельичъ спалъ крѣпко, какъ никогда, охалъ, стоналъ, бредилъ, но не просыпался. Въ семь часовъ утра Петяшка разбудилъ его.
   -- Власъ Савельичъ! А Власъ Савельичъ! Вѣдь у насъ не ладно въ домѣ. Вставайте.
   Савельичъ потянулся и зѣвнулъ на весь домъ.
   -- Власъ Савельичъ!
   -- А -- а!
   -- Вставайте. Въ кабинетѣ что-то странное приключилось, даже очень странное. Шкапъ раскрытъ.
   -- Что -- о?
   -- Посмотрите.... выдумывать не стану. Кто раскрылъ не знаю, а шкапъ настежъ.
   -- Какой шкапъ?
   -- Да желѣзный.
   При этихъ словахъ Савельичъ, какъ будто получилъ электрическій ударъ; мигомъ вскочилъ на ноги и въ ночномъ костюмѣ, какъ былъ, бросился въ кабинетъ.
   Дверцы шкапа были раскрыты, фонарь, въ которомъ догорѣла свѣчка, стоялъ на полу. Савельичъ въ изумленіи остановился передъ раскрытыми дверцами.
   -- Господи! Боже ты мой! Боже ты мой! шепталъ старикъ, озабоченно покачивая головой. Сорокъ пятый годъ какъ барское добро охраняю и ничего подобнаго не случалось.... Видно ужь Богу угодно было такъ наказать меня.
   Онъ подняла фонарь.
   -- Этотъ фонарь мнѣ, какъ будто, знакомъ. Сломанная ручка, погнутая рѣшетка. Не помню