Гиппиус Александра Карловна
Ида

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

0x01 graphic

ГОРОДЪ И ДЕРЕВНЯ.

ПОВѢСТИ ДЛЯ ДѢТЕЙ СРЕДНЯГО ВОЗРАСТА.

АЛЕКСАНДРЫ ГИППИУСЪ,

АВТОРА РАЗСКАЗА "НЕПТУНЪ".

   

ИЗДАНІЕ КНИГОПРОДАВЦА-ТИПОГРАФА МАВРИКІЯ ОСИПОВИЧА ВОЛЬФА.

   

ИДА.

I.

   У вдовы Эммы Карловны Плющиной былъ на Петербургской Сторонѣ свой собственный, доставшійся ей отъ мужа, небольшой деревянный домъ, состоявшій изъ шести комнатъ и кухни. Комнаты эти, за исключеніемъ одной, гдѣ помѣщалась сама Эмма Карловна, отдавались въ наймы каждая отдѣльно; кухню же Эмма Карловна оставляла за собой и стряпала въ ней для себя и для жильцовъ своихъ.
   Въ одной изъ этихъ комнатъ жилъ нѣкто Грумбахъ. Комната была маленькая, въ одно окно и раздѣлена перегородкою. Нѣсколько старыхъ плетеныхъ стульевъ, комодъ съ подломанной ножкой, диванъ съ черной волосяной обивкой и ломберный столъ съ множествомъ книгъ, разставленныхъ въ нѣкоторомъ порядкѣ,-- составляли скудное убранство этой комнаты. За перегородкою стояла кровать съ потертымъ, жидкимъ тюфякомъ, на которомъ спала тринадцати-лѣтняя дочь Грумбаха; да была прибита къ стѣнѣ вѣшалка, замѣнявшая постояльцамъ шкафъ.
   Грумбахъ былъ уроженецъ города Ревеля. Окончивши курсъ въ дерптскомъ университетѣ по филологическому факультету со степенью кандидата, онъ посвятилъ себя преподаванію древнихъ языковъ и существовалъ уроками. По смерти жены, съ которою онъ прожилъ счастливо пятнадцать лѣтъ, онъ не захотѣлъ больше оставаться въ Дерптѣ и рѣшился переѣхать въ Петербургъ, гдѣ казалось ему, зарабатывать деньги легко для всякаго. Но на дѣлѣ вышло иначе.
   Прошло нѣсколько мѣсяцевъ съ пріѣзда Грумбаха въ Петербургъ и, несмотря на всѣ публикаціи его и готовность давать уроки за дешевую цѣну, желающихъ брать уроки не оказывалось. Между тѣмъ, у Грумбаха выходили послѣднія деньги, и заводились долги, а Эмма Карловна, жившая доходами съ дома, требовала уплаты за квартиру. Грумбаху становилось плохо. Все, что терпѣлъ онъ, приходилось переносить и дочери, которую онъ любилъ, какъ только можетъ любить самый нѣжный отецъ.
   Онъ часто задавалъ себѣ вопросъ: что будетъ съ Идой, если обстоятельства не измѣнятся къ лучшему, и, желая проникнуть въ будущее, тяжело задумывался и, со слезами на глазахъ, ласкалъ свою бѣдную Иду. Со смерти жены, онъ исключительно отдалъ себя дочери; по цѣлымъ днямъ занимался ею, давалъ ей уроки по всѣмъ предметамъ, которые онъ считалъ необходимыми для женщины? читалъ съ нею, бесѣдовалъ, и только веселая улыбка Иды и ласки ея могли заставить Грумбаха позабыть на время всю тяжесть его положенія.
   Эмма Карловна была женщина хотя и нѣсколько корыстолюбивая, но въ то-же время добрая, и въ положеніи отца и дочери принимала большое участіе. Она часто приглашала Иду къ себѣ, угощала ее кофеемъ и разными сластями, въ морозное время давала ей свою шубу и разъ даже, на масляницѣ, вмѣстѣ съ дѣтьми своими, на свой счетъ, свезла въ балаганъ. Но долгъ платежомъ красенъ: Ида учила дѣтей ея азбукѣ, шила и вязала на нихъ, а когда Эммѣ Карловнѣ случалось выходить утромъ со двора, Ида замѣняла ее въ кухнѣ и очень удачно изготовляла незатѣйливыя кушанья, которымъ выучила ее покойная мать.
   Ида сидѣла у себя и работала. Отецъ, съ опущенными руками въ карманъ, тревожно расхаживалъ по комнатѣ.
   -- Можно войти? раздался голосъ за дверью.
   Грумбахъ поспѣшилъ отворить. Вошла Эмма Карловна съ развернутою нѣмецкою газетою въ рукахъ.
   -- Отъ господина фонъ-Миллера достала, сказала она по-нѣмецки, усаживаясь у окна. Слушайте, что я вамъ прочту.
   "Въ одномъ благородномъ семействѣ желаютъ взять къ дѣтямъ, для практики въ нѣмецкомъ языкѣ, дѣвочку лѣтъ тринадцати"... отецъ и дочь переглянулись... "Справиться на Литейной, домъ No 86, квартира No 9."
   -- Что скажете, господинъ Грумбахъ? а?... Вѣдь эта публикація словно для васъ, право! Отчего бы, серьезно говоря, Идочкѣ и не поступить на мѣсто, конечно на хорошее? А вѣдь это можетъ быть и хорошее, какъ знать! Я бы, на вашемъ мѣстѣ, сходила туда, поразспросила, поразузнала.... а тамъ...
   Ида уперлась подбородкомъ на руку и, устремивъ глаза въ окно, призадумалась. Отецъ, остановись передъ дочерью, пристально смотрѣлъ ей въ лицо, какъ бы желая узнать ея мысли. У Иды навернулись слезы.
   -- Ужь нечего плакать заранѣе, нечего! сказала Эмма Карловна. Еще не отдали тебя, да и отдадутъ ли еще, а ты ужь и плачешь. Слезы-то не къ лицу, матушка, не къ лицу!
   Ида сквозь слезы улыбнулась.
   -- А я вамъ скажу, мои милые, не упускайте случая, продолжала Эмма Карловна. Случай хорошій! втораго не будетъ. Если хотите принять мой добрый совѣтъ, такъ вотъ что: завтра утромъ... сегодня ужь некогда... возьмите извощика... пѣшкомъ вамъ не дойти... и на Литейную!
   У Иды вытянулось лицо. Грумбахъ почесалъ виски и поморщился.
   -- Ишь вы какіе! проговорила Эмма Карловна съ досадой и замолчала.
   Грумбахъ опять мѣрными шагами заходилъ по комнатѣ. Ида взялась за шитье. Эмма Карловна продолжала просматривать газету.
   -- Ахъ, Боже ты мой, Боже ты мой! прошептала Эмма Карловна и опять замолчала.
   Грумбахъ первый прервалъ молчаніе.
   -- Да! сказалъ онъ со вздохомъ,-- разставаться намъ не легко будетъ, но благоразуміе требуетъ не упускать случая, который могъ бы хоть сколько нибудь улучшить наше положеніе.
   -- Совершенно такъ! подхватила Эмма Карловна. Будьте только благоразумны и завтра, съ Божьею помощью, мы дѣло устроимъ.
   

II.

   Семейство генерала Варгунцова сидѣло за завтракомъ. Самъ генералъ былъ лѣтъ пятидесяти пяти, средняго роста, полный, краснощекій мужчина съ сильною просѣдью въ темно-русыхъ волосахъ. Жена его, Александра Михайловна, сидѣвшая за столомъ напротивъ, была лѣтъ на десять моложе его, полная, съ наклоненною слегка назадъ головою, съ маленькими глазками, которые она безпрестанно щурила, и тонкими, почти исчезающими губами. По нарядному туалету ея было замѣтно, что она готовилась выѣхать.
   -- Вы куда, maman? спросила ее хорошенькая двѣнадцати-лѣтняя брюнеточка, сидѣвшая подлѣ.
   -- Необходимо побывать въ двухъ-трехъ магазинахъ и сдѣлать нѣсколько визитовъ, отвѣтила мать.
   -- Въ такую ужасную погоду! замѣтилъ генералъ.
   -- Что же дѣлать! приходится. Обѣдать ѣду къ Надеждѣ Николаевнѣ, а потомъ съ нею во французскій театръ.
   -- А потомъ куда? иронически спросилъ генералъ.
   -- А потомъ къ Солодановымъ. У нихъ первый четвергъ. Я обѣщалась непремѣнно быть.
   -- А лошадки не устанутъ? спросилъ Боря, курчавый и курносенькій мальчикъ лѣтъ шести.
   Подлѣ Бори сидѣла худощавая француженка въ черномъ платьѣ и съ чернымъ кружевомъ на головѣ.
   -- Madame Sagnier! квасу, s'il vous plait, обратился къ ней Боря, ударяя стаканомъ по столу.
   -- Doucement, doucement, mon ami, ласково возразила француженка, наливая ему квасу.
   Вошелъ длинный, красивый юноша съ закинутыми волосами назадъ, и сѣлъ подлѣ отца.
   -- Какъ это ты дома, Владиміръ, а не въ гимназіи? спросилъ отецъ.
   -- Такъ... опоздалъ. Вчера были товарищи, долго сидѣли... сегодня проспалъ до десяти.
   -- Проспалъ... хороша отговорка!... Проспалъ!... Ходить въ гимназію твоя обязанность, твой долгъ... Лѣнтяй!
   -- Полно тебѣ, Павелъ Петровичъ, сказала Александра Михайловна.
   -- Нѣтъ, не полно! Мальчикъ лѣнится -- и позволяй ему лѣниться...
   -- Павелъ Петровичъ...
   -- Нечего, матушка, заступаться за сынка, не дѣло. Люди добросовѣстные исполняютъ долгъ свой строго. Къ исполненію долга надо пріучаться съ молоду; а кто не пріучился съ молоду, тому уже не пріучиться! Каковъ въ колыбелькѣ, таковъ и въ могилку, докончилъ Павелъ Петровичъ, обтирая салфеткою усы.
   Сконфуженный молодой человѣкъ, опустивъ глаза, каталъ по тарелкѣ хлѣбный шарикъ и молчалъ.
   Боря, котораго усиленный голосъ отца привелъ въ паническій страхъ, прижался головой къ плечу мадамъ Санье и обѣими руками обхватилъ ее за талью, какъ бы прося для себя защиты. Мадамъ Санье приняла это за ласку.
   -- Tu любитъ мине? спросила она у Бори.
   -- Нѣтъ, не любитъ! отвѣчалъ плутишка.
   Отецъ, недовольный шуткою Бори, строго взглянулъ на него.
   -- Господинъ Грумбахъ, доложилъ лакей генералу.
   -- Грумбахъ?... я такого не знаю.
   -- Должно быть проситель, съ важностью заключила супруга.
   -- Проси въ кабинетъ,-- и генералъ, покряхтывая, поднялся со стула.
   Грумбахъ, раскланявшись почтительно съ Павломъ Петровичемъ, началъ объяснять ему причину своего посѣщенія; но при первой же фразѣ, сказанной на нѣмецкомъ языкѣ, Павелъ Петровичъ прервалъ его словами:
   -- Это не по моей части, я вамъ долженъ сказать,-- это дѣло жены.-- Позови мамашу, обратился онъ къ Борѣ, вбѣжавшему посмотрѣть, кто пришелъ.
   Боря бросился со всѣхъ ногъ за матерью, и черезъ нѣсколько минутъ появилась Александра Михайловна.
   -- Вотъ... Желаютъ переговорить съ тобою, душечка, на счетъ... сказалъ Павелъ Петровичъ... на счетъ того... Да ужь вы тамъ объясняйтесь себѣ какъ знаете, а я долженъ выѣхать.
   Появленіе величавой Александры Михайловны смутило нѣсколько Грумбаха. Онъ не зналъ, съ чего начать.
   -- Садитесь, пожалуйста, сказала хозяйка на языкѣ гостя, указывая на кресло у дивана. Она хотя и не говорила по-нѣмецки, но понимала и, въ крайнемъ случаѣ, могла объясняться.
   Послѣ недолгихъ переговоровъ, Александра Михайловна изъявила желаніе, прежде чѣмъ дать окончательное рѣшеніе, видѣться съ молоденькой особой, о которой шла рѣчь.
   -- Дочь моя здѣсь, сказалъ Грумбахъ и, замѣтивъ, что генеральша хотѣла позвонить лакея, предпочелъ самъ идти за дочерью, которая, стоя на лѣстницѣ, съ лихорадочнымъ трепетомъ ждала рѣшенія своей судьбы. Эмма Карловна, провожавшая отца и дочь съ цѣлью содѣйствовать успѣшному окончанію ею начатаго дѣла, въ волненіи расхаживала по площадкѣ.
   -- Ну что? спросили онѣ обѣ, когда вышелъ къ нимъ Грумбахъ.
   -- Пойдемъ, Ида. Тебя желаютъ видѣть.
   Бѣдная дѣвочка поблѣднѣла.
   -- Не бойся, дитя мое. Будь посмѣлѣе.
   -- А я ужь не пойду, сказала Эмма Карловна, не такъ одѣта,-- совѣстно.
   Ида робко вошла въ кабинетъ. Александра Михайловна кивнула ей головой, потомъ навела на нее лорнетъ и стала всматриваться въ выраженіе ея лица. Скромный видъ дѣвочки произвелъ на Александру Михайловну довольно хорошее впечатлѣніе. Сдѣлавъ нѣсколько ничтожныхъ вопросовъ, на которые оробѣвшая Ида отвѣчала какъ нельзя короче, Александра Михайловна позвала дочь свою.
   -- Познакомьтесь, сказала она, обращаясь къ обѣимъ дѣвочкамъ. Вамъ, можетъ быть, придется жить вмѣстѣ.
   Варенька, взявъ за руку Иду, повела ее къ себѣ.
   Проходя по комнатамъ. Ида дивилась ихъ убранству. Ей никогда еще не случалось видѣть ни такихъ большихъ, высокихъ комнатъ, ни такого множества бронзы и зеркалъ, ни такого разнообразія въ мебели. Въ гостиной, масса тропическихъ растеній съ широкими листьями, съ длинными, граціозно распадавшимися вѣтвями во всѣ стороны, и цвѣтущія красныя и бѣлыя камеліи привели Иду въ восторгъ.
   -- Wie schön! воскликнула она, и принялась разсматривать деревья.
   Комната Вареньки, куда онѣ пришли черезъ столовую, отличалась нарядною простотою. Мебель была обита свѣтло-голубымъ ситцемъ, и изъ того же ситца были сдѣланы гардины, портьеры и драпировка, прикрывавшая кровать. Туалетный столикъ былъ покрытъ бѣлой кисеей и разукрашенъ розовыми бантиками.
   Письменный столъ, подъ которымъ лежалъ тигровый мѣхъ съ головою животнаго, былъ уставленъ множествомъ дорогихъ бездѣлушекъ. Подлѣ стояла этажерка съ книгами. Зеркало въ бѣлой рамкѣ и часы изъ бѣлаго мрамора съ парою саксонскихъ группъ украшали каминъ. Посреди элегантнаго убранства не могла не замѣтить Ида того безпорядка, который царствовалъ въ этой хорошенькой комнатѣ. На диванѣ и на учебномъ столѣ, стоявшемъ передъ диваномъ, грудами валялись книги, а на этажеркѣ лежали онѣ такъ, какъ будто готовились съѣхать. Ни одинъ стулъ, не одно кресло ни стояло на мѣстѣ. Передъ каминомъ валялись туфли, на туалетѣ стояла забытая чашка съ кофеемъ, на одномъ изъ оконъ была поднята штора только до половины и висѣла криво. Варенька хотѣла поднять ее до верху, но пружина оказалась сломанною и штора не подымалась.
   -- Я всегда слышала, что русскіе безпорядочны; должно быть и правда, подумала нѣмочка.
   Варенька сняла съ этажерки бонбоньерку и попотчивала гостью конфектами. Потомъ, положивъ передъ ней нѣсколько альбомовъ въ изящныхъ переплетахъ, но съ легкимъ слоемъ пыли, предложила пересмотрѣть ихъ. На столѣ лежалъ, обшитый кружевомъ, носовой платокъ, весь въ чернильныхъ пятнахъ, какъ-будто имъ вытирали перья; Варенька взглянула на платокъ и проворно сунула его въ карманъ.
   Молодая хозяйка долго не рѣшалась начать разговоръ на языкѣ, на которомъ она не имѣла привычки объясняться; она, однако, превозмогла себя, и стала спрашивать Иду: давно ли она въ Петербургѣ, нравится ли ей городъ, есть ли у нея братья и сестры, чѣмъ любитъ заниматься она, и такъ далѣе. Разговоръ шелъ вяло и безсвязно.
   Въ продолженіе этого времени рѣшено было между Грумбахомъ и Александрою Михайловною, что дочь его будетъ жить у нея безплатно, но за то пользоваться всѣми уроками даромъ, одѣваться будетъ на счетъ Александры Михайловны, и переѣдетъ завтра-же.
   Это послѣднее рѣшеніе, объявленное въ присутствіи Иды, подѣйствовало на нее какъ смертный приговоръ. Мысль, что неизбѣжно и такъ скоро уже она должна разстаться съ отцомъ и переѣхать къ людямъ, совершенно незнакомымъ ей, привела ее въ отчаяніе.
   -- Не сокрушайся, Идочка, повѣрь, что будетъ хорошо, утѣшала ее дома Эмма Карловна,-- а если и нехорошо, то вернешься къ отцу, вотъ и все!
   Ида проплакала всю ночь.
   На другой день, уложивъ свое маленькое имущество, въ томъ числѣ и нѣсколько книгъ, въ небольшой чемоданъ, усадивъ въ банку пару ручныхъ бѣленькихъ мышекъ, подаренныхъ ей еще матерью, и простившись съ доброй Эммой Карловной, которая отъ души пожелала ей всего хорошаго, она сѣла съ отцомъ въ сани. Сердце ея сильно забилось, когда она стала подъѣзжать къ тому дому, гдѣ была наканунѣ.
   Варенька и Боря встрѣтили ее въ передней и взялись было нести чемоданъ въ назначенную для Иды комнату, но лакей остановилъ ихъ.
   Боря взялъ банку, обвернутую бумагой и завязанную въ платокъ.
   -- Это должно быть варенье, подумалъ онъ, и понесъ ее дальше.
   Александры Михайловны, по обыкновенію, не было дома; она съ одиннадцати часовъ разъѣзжала по магазинамъ. Павелъ Петровичъ былъ на службѣ. Грумбахъ, по случаю отсутствія хозяевъ, не вошелъ въ залу и, въ избѣжаніе трогательной сцены при чужихъ, наскоро простился съ дочерью и поспѣшно вышелъ.
   

III.

   Когда за отцомъ затворилась дверь, Ида залилась слезами. Варенька старалась развлечь ее, говорила обо всемъ, что только приходило ей въ голову, но, несмотря на всѣ ея старанія, Ида оставалась печальною и молчаливою.
   Къ обѣду возвратились оба хозяева. Во все время обѣда она чувствовала, что была предметомъ общаго вниманія, что смотрѣли на нее съ любопытствомъ, замѣчали каждое слово ея, каждое движеніе; ей было неловко и непріятно; обѣдъ казался ей безконечно длиннымъ.
   -- А вѣдь нѣмочка-то миленькая, сказалъ Павелъ Петровичъ дочери, вставая изъ-за стола. Темные, большіе глаза съ темными бровями, при свѣтлыхъ волосахъ, придаютъ лицу ея много выраженія. Манеры такія скромныя, деликатныя.
   -- Губы толсты, замѣтила Александра Михайловна вскользь, проходя мимо мужа и дочери.
   Вечеръ былъ проведенъ Идою сначала въ комнатѣ Вареньки въ разсматриваніи разныхъ книгъ и вещицъ, потомъ въ залѣ, гдѣ Боря, бѣгая кругомъ стола, заставлялъ сестру догонять его, и наконецъ, вмѣстѣ со всѣмъ семействомъ Варгунцовыхъ, въ гостиной подъ лампою.
   -- Жаль, что не могу объясняться съ нѣмочкой, сказалъ Павелъ Петровичъ къ концу вечера; она ужь вѣрно по-русски не говоритъ и не понимаетъ ни слова. Нѣмцы говорить на нашемъ языкѣ не любятъ, не хотятъ... дѣло извѣстное!
   Но нѣмочка поняла, что было сказано Павломъ Петровичемъ и, къ великому удовольствію его, вдругъ заговорила съ нимъ по-русски.
   -- Вашъ языкъ очень труденъ, сказала она, и румянецъ заигралъ на щекахъ ея.
   -- А!... такъ вы говорите по-русски! Очень радъ! воскликнулъ Павелъ Петровичъ.
   Она засмѣялась.
   -- И у насъ въ Дерптѣ учителей русскаго языка слишкомъ мало, въ особенности хорошихъ, продолжала она,-- да и говорить по-русски почти не съ кѣмъ.
   -- Такъ ли это? спросилъ Павелъ Петровичъ недовѣрчиво.-- А школъ много у васъ?
   И разговоръ зашелъ о школахъ Остзейскаго края.
   Ида говорила свободно, безъ застѣнчивости, но съ русскаго языка безпрестанно переходила на нѣмецкій, и Варенькѣ приходилось быть переводчицей, потому что Павелъ Петровичъ, хотя и учился когда-то нѣмецкому языку, но не выучился, и нѣмецкій языкъ былъ для него почти то-же, что санскритскій.
   Въ одиннадцатомъ часу мадамъ Санье напомнила Варенькѣ, что пора идти спать. Ида стала прощаться. Александра Михайловна кивнула ей головой, Владиміръ привсталъ, Павелъ Петровичъ протянулъ дружески свою широкую ладонь и крѣпко пожалъ ей руку.
   Варенька шумно вбѣжала въ свою комнату, гдѣ была приготовлена постель и для Иды,-- но на первый случай на диванѣ,-- и въ ту-же минуту, изъ дверей сосѣдней комнаты высунулась голова старой няни.
   -- Борю разбудите, сказала няня. Тише, тише, ради Бога тише, прошу васъ.
   Не внимая возгласу няни и снявъ съ себя верхнее платье, Варенька начала представлять клоуна, отличавшагося своею ловкостью въ циркѣ Гинне. При скачкахъ и прыжкахъ ея, Ида и горничная Настасья громко хохотали. Голоса обѣихъ, или, лучше сказать, всѣхъ трехъ, потому что и Варенька, отъ избытка веселости, хохотала тоже, дошли до Александры Михайловны и заставили ее встать съ дивана и направиться къ комнатѣ дѣвочекъ.
   -- Прошу не шумѣть, сказала она, входя въ комнату; Борю разбудите, испугаете.-- Что это? съ удивленіемъ спросила она, взглянувъ на банку, стоявшую на столѣ.
   -- Это мои мышки, отвѣчала Ида. Посмотрите, какія онѣ ручныя, миленькія.
   Она опустила руку въ банку, и одна изъ мышекъ бѣлая какъ вата, стала подыматься по ея темному рукаву.
   -- Ахъ!... страсти какія! закричала горничная.
   Ида, поймавъ на рукавѣ мышку, поднесла ее на ладони къ Александрѣ Михайловнѣ.
   -- Ай!... ай!... видѣть не могу! закричала Александра Михайловна, закрывая лицо обѣими руками.-- И ты намѣрена держать ихъ въ комнатѣ?
   -- Я всегда держала ихъ въ комнатѣ. Онѣ подарены мнѣ покойною матерью моею, и я ихъ очень, очень люблю.
   Александра Михайловна подошла къ Настасьѣ, сказала ей что-то вполголоса и вернулась въ гостиную.
   Настасья раздѣла свою барышню, предоставивъ Идѣ раздѣться самой, и когда та и другая были въ постеляхъ, она задула свѣчку и вышла.
   Варенька заснула первая. Ида долго думала объ отцѣ, о тяжелыхъ обстоятельствахъ, заставившихъ ее разстаться съ нимъ, перебирала въ головѣ все прошлое, вспомнила о покойной доброй матери, наконецъ заснула и крѣпко проспала до прихода утромъ горничной.
   Проснувшись и увидѣвъ, что на столѣ не было банки, она съ изумленіемъ спросила:
   -- Гдѣ мышки?
   Горничная молчала.
   -- Да гдѣ же мышки? переспросила Ида.
   -- Гдѣ!... брошены... вотъ гдѣ! отвѣчала горничная спокойно.
   -- Не можетъ быть! возразила Ида блѣднѣя.
   -- Къ чему же мнѣ лгать? Велѣли бросить, я и бросила,-- смиренно оправдывалась горничная.
   Ида заплакала.
   -- О, это ужасно! ужасно!... это жестоко... это... это непростительно! говорила она рыдая.-- И зачѣмъ было ихъ бросать? Я могла бы отдать отцу, если не хотѣли, чтобы я держала ихъ здѣсь.
   -- Да! какъ бы не такъ! Жди еще твоего отца, чтобы мыши разбѣжались! бормотала про себя Настасья, разбирая платья и не удостоивая Иды своимъ взглядомъ. Она приписывала причину слезъ разогорченной дѣвочки не потерѣ мышекъ, а тому, что распорядились ими какъ своею собственностью.-- Ишь, гнѣвная какая! довольно громко проговорила она.
   Варенькѣ, въ продолженіе всей этой сцены, было очень непріятно; ей было жаль маленькихъ животныхъ и совѣстно передъ Идою, съ которой поступили такъ самовластно и несправедливо.
   Ида была поручена надзору мадамъ Санье, и ученіе ея началось съ другаго же дня поступленія ея къ Варгунцовымъ. Учителя замѣчали въ ней большія способности и находили, что она знала для своихъ лѣтъ необыкновенно много. Ихъ удивляло въ особенности ея умѣнье заниматься, умѣнье, которымъ не всегда обладаютъ даже и головы, замѣчательно талантливыя. Къ этому, какъ вообще ко всякому труду, ее пріучали родители съ самаго ранняго возраста.
   Для Вареньки же ученіе было чѣмъ-то въ родѣ наказанія, въ родѣ эпитиміи, наложенной за тяжкіе грѣхи. Она морщилась, охала, вздыхала всякій разъ, когда ей приходилось браться за тетрадь или учебную книгу. Тутъ находили на нее и сонъ, и, зѣвота, и усталость, и охотнѣе бы пролежала она часа два въ постели, чѣмъ просидѣла нѣсколько минутъ за ученьемъ. Не стараясь преодолѣть своей лѣпи, она часто откладывала приготовленіе уроковъ до момента, болѣе благопріятнаго, и успѣхи, такимъ образомъ, шли не особенно быстро. Къ лѣни присоединялась и безпечность. Въ какой день и въ какой часъ долженъ придти такой-то учитель, готовъ ли урокъ или нѣтъ, -- это для Вареньки было все равно. Случалось, утромъ, учитель уже въ домѣ, а Варенька или одѣвается, или сидитъ за чашкою чая и не спѣшитъ къ нему. Тетрадки и учебники были въ такомъ видѣ, какъ будто ихъ кто растрепалъ нарочно. Бережливость не входила въ число ея качествъ. Ей казалось, что бережливость необходима для людей бѣдныхъ, но въ людяхъ, сколько нибудь достаточныхъ, это качество скорѣе смѣшно, чѣмъ похвально. Она не понимала, что и самыя лучшія средства могутъ истощиться отъ недостатка бережливости, отъ неряшества и вообще отъ неумѣнья распоряжаться ими. Разорвать платье, потерять что нибудь, хоть бы изъ золотыхъ вещицъ своихъ, ей было ни почемъ. Ида, привыкшая къ бережливости и аккуратности, съ особеннымъ вниманіемъ наблюдала за Варенькой въ первое время. Несмотря, однако, на все неряшество, Варенька любила пріодѣться, и когда поджидала гостей,-- не говоря уже, когда ѣхала въ гости,-- она долго и тщательно чесалась, мылась, одѣвалась и преаккуратно, передъ зеркаломъ, улаживала каждый бантикъ.
   Характеръ Вареньки, лишенный всякой самостоятельности, образовался подъ вліяніемъ двухъ особъ: Александры Михайловны и мадамъ Санье, жившей въ домѣ уже болѣе пяти лѣтъ.
   Александра Михайловна была женщина въ высшей степени тщеславная. Выѣзды, пріемъ гостей и наряды были главною цѣлью ея жизни. Семейныя дѣла мало интересовали ее. Къ хозяйству она оказывала явное пренебреженіе, и говорила нерѣдко въ присутствіи дочери, что заниматься хозяйствомъ есть дѣло недостойное образованной женщины. Она любила жить, какъ говорится, на большую ногу, жить не только съ комфортомъ, но и съ роскошью. Она заставляла мужа нанимать дорогую квартиру, дорогую дачу, держать экипажъ, наполняла домъ множествомъ прислуги, давала обѣды, считала необходимымъ имѣть ложу въ итальянской оперѣ и одѣваться по послѣдней модѣ.
   Все это требовало большихъ издержекъ, а средства у Варгунцовыхъ были весьма ограниченны. Павелъ Петровичъ жилъ собственно только тѣмъ, что давала ему служба. Александра Михайловна, владѣла нѣсколькими стами десятинъ въ Серпуховскомъ уѣздѣ, приносившими до уничтоженія крѣпостнаго права хорошій доходъ, но съ тѣхъ поръ, за неимѣніемъ даровыхъ рукъ и оборотнаго капитала, все въ этомъ имѣніи стало мало-по-малу приходить въ упадокъ; хозяйственныя постройки разваливались, скотъ, вымершій отъ чумы и отъ дурнаго содержанія, не былъ замѣненъ другимъ, и истощенныя поля давали самый скудный урожай. Имѣнію этому, заложенному въ поземельномъ банкѣ, ежегодно угрожала опасность быть проданнымъ съ публичнаго торга; но Александра Михайловна все еще, по старой памяти, считала себя богатою помѣщицею, и не иначе говорила о своихъ жалкихъ десятинахъ, какъ: "у меня въ подмосковной". Приходилось жить въ долгъ. Долги наростали съ каждымъ годомъ. Павелъ Петровичъ сердился на жену, виновницу всѣхъ лишнихъ расходовъ, обвинялъ ее въ роскоши и доказывалъ ей, что занимать деньги, при невозможности когда-либо ихъ отдать, равняется похищенію чужой собственности. Александра Михайловна утверждала въ свою очередь, что каждый долженъ жить сообразно своему званію и положенію въ свѣтѣ и, не принимая въ соображеніе того, что никакое званіе и никакое положеніе не даютъ права присвоивать себѣ чужія средства, нисколько не заботилась объ уменьшеніи расходовъ и о перемѣнѣ образа жизни. Вообще понятія о чести у Александры Михайловны были довольно смутны. Она не доходила до сознанія, что люди, умѣющіе жить по состоянію, и довольствоваться малымъ, болѣе достойны уваженія, чѣмъ тѣ, которыя, за недостаткомъ благоразумія и власти надъ собою, не умѣютъ удерживать своихъ прихотливыхъ фантазій. Она не понимала, что въ этомъ стремленіи къ роскоши выражается только тщеславіе и легкомысліе, качества, наиболѣе свойственныя людямъ, не получившимъ солиднаго нравственнаго направленія.
   Александра Михайловна, со дня производства мужа въ генералы,-- что случилось во время Крымской кампаніи,-- начала мечтать о томъ, какъ мужъ рано или поздно, будетъ министромъ. Въ ожиданіи всѣхъ этихъ благъ, Александра Михайловна заранѣе держала себя гордо, величаво, и крайне боялась въ своемъ образѣ жизни уподобиться мѣщанкѣ или женщинѣ, не принадлежащей къ высшему кругу.
   Единственное занятіе, которому Александра Михайловна предавалась дома, было чтеніе французскихъ романовъ. Она читала ихъ съ увлеченіемъ. Ей нравились въ нихъ веселая болтовня, легкій тонъ и остроуміе, ее интересовали завязка и развязка сюжета, судьба героевъ и героинь; но много ли въ разсказѣ правдоподобія или вѣрности, объ этомъ она не думала.
   О воспитаніи дѣтей своихъ она заботилась такъ же мало, какъ и обо всемъ другомъ, и необходимости для нихъ серьезныхъ занятій не признавала. Если она и нанимала учителей и гувернантокъ, то это потому только, что такъ дѣлаютъ другіе; она и въ этомъ случаѣ какъ бы слѣдовала модѣ.
   -- Мы заставляемъ нашихъ дѣтей слишкомъ много..