# Из поэмы "Краскремль"

Анри Гильбо

Ленин.

Москва.

Перевод Абрама Эфроса (1926).

## Анри Гильбо


## Из поэмы "Краскремль"


## Ленин


...Кремль! --город средь города.

Восток, кирпичи, купола, соборы.

Древняя резиденция царей и великих князей.

Сегодня -- это ВЦИК, Совнарком, Ленин.

В Красном Кремле строится Коммунистический Интернационал.

Те, кто после тюрем, каторги, пыток, Сибири -- Эмигранты Женевы, Цюриха, Брюсселя, Парижа, Нью-Йорка --

Вдруг пошатнули мощные, золотые колонны храма,

Вот они ставят фундамент новых законов и прав.

Ленин, исконный россиянин, прямодушный друг народа,

Ленин, стремительный вожатый мирового пролетариата,

Грозный раскольник, неистовый большевик, ненавидимый, невозмутимый, --

Он все так же скромен, жизнерадостен, тонок и ироничен.

Своим марксистским стилетом он пронзает Лонге, Мартова, Каутского.

Ясный, непоколебимый, на своей капитанской вышке,

Он ведет свой красный корабль сквозь гущу бесчисленных рифов.

Его мозг все рассекает и все сочленяет заново,

Его глаз все замечает и все зондирует донизу,

Точным своим компасом он выверяет огромные планы.

Новый Лютер, но более истинный, более широкий, более прямой, более последовательный,

Он создал схизму Интернационала.

Циммервальд и Киенталь -- первые, решительные вехи.

Шагая чрез трупы проститутов, куртизанов, изменников,

Строит он новый храм, пролетарский, мировой, атлетический,

И уже мощные органы извергают свои фуги и свои осанны.

Булла за буллой, он анафемствует, отлучает ренегатов,

Он играет королями, принцами, монархами, президентами.

Ленин -- отважное имя. могучее, звенящее, всеобщее,

Оно несется сквозь города, заводы, поля и деревни

И крепко спаивает угнетенные, но поднимающиеся народы.

Он, долго живший в низенькой комнате, в Цюрихе, Шпигельгассе, 12, --

Телефоны, телеграфы, радио теперь разносят каждое его слово и действие.

Фараон современности, конструктор дерзновенный и быстрый,

Твоя маска из камня, твой образ из бронзы восторжествуют над временем.

В металл, более чистый, чем золото, перельются все клеветы угнетателей.

О, Владимир Ильич,

Делатель и вдохновитель революций,

Упрямый теоретик, великий и блистательный реализатор,

Пролетарии всех стран тебя приветствуют и славят

твой гений, твое знание и твою мудрость!


## Москва


Пошел, пошел извозчик, живей погоняй свою лошадь

По мостовым булыжным кривых московских улиц;

Пошел, пошел извозчик, живей понукай свою клячу,

Сплевывай и ругайся, обращайся ко всем прохожим,

Сморкайся и зеленой слизью

Марай рукава кафтана, когда-то бывшего синим.

Пошел, пошел, извозчик, живей погоняй свою лошадь,

Сыпь своими проклятьями, раскидывай свою ругань,

Лишь вези быстрей и проворней!

*

То не здание из железа, не бетонное укрепленье,

Не вокзал, не мост, не элеватор, не народный дом, не электрическая станция, --

Но пестрое и странное строение,

Как шатры Василия Блаженного,

У которых купола расцветают, многоцветные, многообразные,

Как гигантские набухшие фрукты, созревающие средь тропиков.

И повсюду сцепление ритмов громыхающей, тряской пролетки,

И советских автомобилей, и автобуса Коминтерна.

*

Вдоль Никитской, где, издырявленные, выгибаются тротуары,

В черных обручах, хлюпая жидкостью,

Тянется поезд баков с нефтью;

Потные, но могучие идут двойные упряжки;

Букинисты свою книжную ветошь выставляют прямо на воздух;

Рабочие, служащие, красноармейцы, толпящиеся вдоль по стенам,

Читают "Правду", "Известия" и телеграммы "Роста".

*

Выше -- изломанный перекресток,

Пересечение улиц, нагромождение развалин,

На бульваре высится остов, металлический, искривленный;

В центре из кирпичей обожженных сложена голая пирамида,

Это -- дом, где юнкера засели в октябре семнадцатого года.

Еще выше -- телефонное зрелище:

Постукивая подошвой, приладив трубку к уху,

Монтер проверяет линию, расщепляет и связывает нити.

*

В сапожищах, укутанные по нос, напоминающие гномов,

Крича: "Папиросы, спички",

Галдят мальчишки и пристают к прохожим.

Навьюченные мешками, вооруженные лукавством и нюхом,

Фамильярничая, хватая руками.

Тыча и льстя своим проблематическим клиентам,

Татары торгуют одежду и ветошь.

*

Пьяница, стяжатель, вор и забулдыга,

Дворник Василий метет тротуары;

Его кличут, рвут на части, -- он всем обещает помощь,

Но ничего, -- он вмиг все забывает, пьянствует и бездельничает.

Порой он готовит дрова, собирает их в охапки

И похваливает свою датскую пилу,

Сверкающую новыми белыми зубьями.

*

Пошел, пошел, извозчик, живей погоняй свою лошадь

По мостовым булыжным кривых московских улиц

Иль по изрытому и редкому асфальту вдоль бульваров;

Сплевывай и ругайся, обращайся ко всем прохожим,

Называя меня "барин" или "товарищ", -- все едино!

Только пошел, извозчик, живей погоняй свою лошадь,

Сыпь кругом свою ругань, раскидывай проклятья,

Лишь вези быстрей и проворней!

*

Перед Иверской Богоматерью,

Мерцающей и смутной, среди стрел горящих свечек,

Оборванные и нарядные люди кладут поклоны,

И текут их мысли и их мистические надежды.

Разминая руки и шеи, хлопая себя по груди,

Извозчики состязаются в ругани, плевках и сопеньи.

*

На Городской думе, большой и красной,

Чей фасад еще кажет игру пулеметов,

Черным свинцом своих оперений

Комья ворон и галок тесно пестрят по фронтону,

Взрезывая воздух карканьем, мрачным и крепким.

*

Скандируя пенье, мерно шагая,

Прорезывая площадь серой цепью,

Красная армия идет к "Метрополю"

В прямоугольной и движущейся симметрии.

Тяжко дремлющим храмом высится Большой театр;

Полихромные ритмы "Игоря", "Бориса" иль "Салтана"

Обесцвечивают алость и золото нависшей уродливой лепки,

Когда четкий и патетический Голованов ведет свой оркестр.

*

Ноябрь -- уже на улицах ходят в звериных шубах

И светлых овечьих мехах, в армяках винного цвета;

Подобные слоновьим ногам, с земли подымаются валенки;

Пронзительно и непрерывно продавцы предлагают

Подсолнухи, яблоки и маленькие французские булки.

Наполнив свои утробы сосной и березой,

Медленные и хриплые, грузно скользят трамваи.

Нежно прижимая к сердцу, точно новорожденного ребенка,

Торопливо, но осторожно люди тащат железные печки.

*

Тяжкий и полусонный, точно сурок гигантский,

Красный Кремль вздымает сумму всех своих стилей

И совокупность своих учреждений.

Мозг извилистый, лоб набухший, взгляд косящий и быстрый, --

Ленин ведет работу непрерывно и дерзновенно;

Его рука сжимает руль Партии и Государства;

Проницательный, он предугадывает далекие и грозные водовороты.

Он умеет вести игру переменами скоростей и педалей.

Лампочка телефона вспыхивает: "Алло!", он слушает и отвечает.

Активный и лаконичный, за своим столом пустынным

Рыжий грузин Енукидзе принимает, пишет, телефонирует.

Очкастый, зубастый, быстрый Радек сочиняет и диктует.

А там, во Дворце Потешном,

С ало-желтыми и зелеными арабесками,

Анатолий Васильевич составляет какой-нибудь доклад или пьесу,

Между тем как в его приемной, отражаясь в черной глади рояля,

Терпеливые, его ждут и говорят меж собой посетители.

И вдоль всего Кремля, тяжкого и громадного,

Подземный, воздушный, звенит многосложный голос телефона.

Запертые и немые, отдыхают кремлевские соборы,

И невидимый средь строений, между сложенных штабелей дров,

Прячется Спас-на-Бору, замкнутый и одинокий.

*

А тут, против Кремля: нервный центр Советской России,

Высится обширный квадрат здания "РКП (большевиков)".

Знаменка, чье устье посвящено Красному Марсу,

Летом кажется улицей мирной, осененной листвою.

В уединенном доме, замкнутом и молчаливом,

Жизнерадостью, восторгом, гореньем своих полотен

Ван Гог, Моне, Матисс, Ван Донжен, Сезанн, Дерен

Еще более оттеняют мрачность усыпальницы Третьяковых.

*

Не стой же, пошел, извозчик, трогай, трогай скорее,

Вези меня к Красным воротам, дальше вези, к вокзалам,

Цеди сквозь зубы ругань.

Сквернословь и плюйся, марай кафтан своей слизью,

Но только пошел живее.

Ты точно стоишь на месте, вези же меня через город.

Пошел, пошел, извозчик, живее трогайся с места!

*

Полифонии, полихромии

Бедности и богатства,

Темные переулки, просторные улицы,

Краски Европы, спорящие с ритмами Азии,

Одноэтажные домики, многоярусные фасады,

Мертвенный Академизм, лязгающий Футуризм,

Сказочное смешение двух рас, двух столетий.

Молниеносный и легкий Рольс-Ройс,

И тут же, рядом, медленный караван азиатский.

"РСФСР" -- "МПК"; "Наркомпрос" -- "Наркомпрод",

Потом "Гастрономия", "Трактир" и "Кондитерская",

И буйное круговращение миллионов бумажных денег,

И мена, и торговля, и неистовая спекуляция.

*

"Народная столовая" -- ее неустанный говор

Дышит супом из воблы, вызывающим тошноту.

В тесном, темном подвале, в отдаленном переулке,

У столов, в клубах дыма, пьют терпкие кавказские вина.

В стильном и старинном особняке балерины,

На безгрешной глади скатерти широкостельной

Блины громоздятся, икра воздымается,

И светится водка бесцветно и белесо,

Между тем как в комнатке нищей и оголенной,

Близ агломерата хлеба, подобного земляным комьям,

Алая и торжествующая сверкает тарелка борща.

*

На Трубной торгуют хлебом, мясом, сосисками, яйцами,

Мебелью, одеждой, ломом и непонятными мне вещами;

На нетвердых столах радостно поют самовары.

Спекулянты, красноармейцы, крестьяне покупают, кишат и толкаются.

Пронзительные и глухие смешиваются крики, призывы, ругательства.

Но вот из небесной коробки, затянутой серой тканью,

Плотно, мягко, бессчетно, сыплются кристаллы снега.

Все прозрачнее, все реже день выпрядает нити,

И ширятся и плотнеют густые заставы тумана.

*

Тут перемежаются, там проникают друг в друга

Хрупкие конусы света и массивные кубы тени.

Подобны опрокинутым кубарям

Мохнатые, смутные прохожие.

От земли поднимается шум, многослоистый, полиморфный.

Все странно, темно и таинственно, --

Одни лишь светы кофеен, где лучатся белые скатерти,

Да маяки аптек, красные и зеленые.

*

Тверская. Старое кафе "Домино", как раскаленный лист железа:

Выкидываются новые коленца, это клуб "Союза поэтов";

Председатель Союза извергает неистощимую иронию,

Изъясняя посетителям изощренные тайны модернизма.

*

Невдалеке, по улице вверх, соперничая, титуляясь новаторами,

Имажинисты читают, декламируют свои устаревшие вещи

Грузно скучающим зрителям, лакеям и проституткам.

Между тем как напротив, в "Люксе", в отеле Коминтерна,

Золото освещенных окон прорезывает сумрак.

*

Москва -- это Коминтерн, это -- Кремль, это -- Советская Россия,

И это немножко -- весь мир, в его круженьи, в его пульсации, --

Надежды, брожения, смеси, осадки, соединения,

Вся жизнь, вся химия, вся динамика...

Москва, 1920 г.

Перевод: 1926