Гиацинтов Эраст Николаевич
Моим детям и внукам

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Эраст Гиацинтов.
Моим детям и внукам

Номера страниц исходного издания заключены в квадратные скобки [].
номера примечаний в фигурные {}.

Первые впечатления детства

   ...Я РОДИЛСЯ в Царском Селе 10 ноября 1894 года. Жили мы в Царском Селе в доме Майера, который, конечно, англичанин и который не имел никакого отношения к английскому королевскому дому. У меня был приятель из соседнего дома, который занимал известный пианист Зилоти, -- Левушка Зилоти{1}. Нам обоим было по четыре года. Он часто приходил к нам и требовал у моей матери шоколада. Он всегда говорил: "Maman, due chocolat" [Мама, мой шоколад! -- фр.]. Он мою мать почему-то называл maman.
   Из впечатлений, которые сохранились в моей памяти о нашей жизни в Царском Селе, мне помнится посещение нами Дворца, когда туда приехал президент Французской республики, если я не ошибаюсь, Феликс Фор{2}. Там, конечно, его встречали звуками французского национального гимна. Играли Марсельезу. У нас почему-то революционеры присвоили себе этот гимн и распевали его на всяких сходках, митингах и демонстрациях. Почему они решили присвоить себе французский национальный гимн как революционную песню, я не могу себе представить{3}.
   Когда мне было семь лет, мы переехали в Петербург. Отец как раз получил назначение директором департамента железнодорожных дел{4}. Жили мы на Крюковом канале. На другой стороне канала, недалеко от нас, был Мариинский театр, консерватория. На Офицерской улице, которая выходила с этой Театральной площади, находился корпус Николаевский, в который я впоследствии поступил и который окончил{5}.
   Из впечатлений о нашем житье на Крюковом канале у меня осталось сильное наводнение, которое было в Петербурге. Нева и все каналы выступили из берегов и затопили улицы, и даже частично были затронуты первые этажи дома. Мы жили на третьем этаже и только смотрели, как вода быстро поднимается. Конечно, город был совершенно опустевший. По улицам даже опасно было ходить.
   Одно событие я еще помню, когда мы жили на Крюковом канале. Через Фонтанку на Обуховском мосту проезжал эскадрон одного из полков Кирасирской дивизии. Этот мост не- [15] ожиданно рухнул, и весь эскадрон очутился в воде. Жертв не было ни среди лошадей, ни -- людей. Все только отделались принятием неожиданной ванны{6}.

Моя родословная

   ХОЧУ вам рассказать теперь о происхождении нашего рода. Родоначальником, известным мне, был священник Николай (по отчеству не знаю, как его звали). Он был священником в Рязани. Его сын, мой прадед, уже покинул духовное звание, поступил на государственную службу и получил дворянство. Это произошло в конце XVIII века. Так что можно считать, что мы уже в дворянском сословии состоим больше двухсот лет. Но мы -- дворяне служилые, то есть такие, которые получили дворянство не от своих предков, а заслужили его своей службой Государю и России.
   Егор Харитонович умер молодым -- кажется, ему было лет сорок только. Он женился на Александре Николаевне Измайловой. У него дети остались: мой отец, Николай Егорович, и дочь Таисия Егоровна{7}.
   По женской линии мы породнились с древними дворянскими и даже боярскими родами. Так, мой прадед был женат на Шубиной, которая происходила из бояр рода Шубиных. Дед женился на Александре Измайловой. Это очень древний дворянский род, который ведет свое начало от татарских ханов, то есть по-нашему -- князей. Но почему-то Измайловы не получили княжеского титула, как получили его Урусовы, Енгалычевы и так далее, а остались боярами{8}. Один из моих предков, боярин Измайлов, был воеводой, то есть военным, участвовал во взятии Казани при Иоанне Грозном, но потом впоследствии впал в немилость у Иоанна Грозного, и ему отрубили голову{9}. Его потомком был генерал-аншеф Измайлов, который остался верен императору Петру III, не сочувствовал восшествию на престол Екатерины Великой и был поэтому в опале и сослан в свое имение Измайловка, где он и окончил свои дни{10}.
   Мой отец женился на Елизавете Владимировне Мазаракий, которая была его двоюродной сестрой, так как Таисия Харитоновна, моя бабушка, была урожденная Гиацинтова и вышла замуж за офицера Мазаракия{11}.

[]

Владимир Иванович Мазаракий.
Фото из книги Д. Патиева "Елизаветпольцы.
История 156-го пех. Елизаветпольского ген. кн. Цицианова полка.1863-1913 (Тифлис. 1913. С. 146)

   Дед мой, Мазаракий, происходил из очень древнего дворянского рода. Он был боевым офицером, то есть всю свою жизнь, можно сказать, провел на войне. У него были большие боевые награды: золотое оружие за взятие Карса, Владимир 3-й степени на шее с мечами и другие боевые ордена{12}. Вышел он в отставку потому, что поссорился с каким-то офицером Генерального штаба, которого он пригрозил спустить [16] с лестницы. Был он в чине генерал-майора{13}. У моего деда, Мазаракия, было четыре дочери и ни одного сына.
   Елизавета Владимировна была старшая{14}. Она кончила Тифлисский институт с шифром, что давало ей право беспрепятственного входа во дворец императора. Другая дочь, Ольга Владимировна, была замужем за драгунским офицером бароном Цеге фон-Мантейфелем{15}. У нее были впоследствии мои двоюродные -- один брат и три сестры. Третья дочь, Вера Владимировна, вышла замуж за Слепцова. Это тоже очень древний дворянский род{16}. И четвертая дочь, Софья Владимировна, вышла замуж за офицера, который впоследствии перешел на службу в Жандармское управление и был расстрелян большевиками в 18-м или 19-м году, кажется, в Одессе{17}.
   Теперь перечислю моих двоюродных братьев по женской линии. Значит, у Ольги Владимировны Цеге фон-Мантейфель было две (три. -- В. Б.) дочери, Кира и Тамара (и Нина. -- В. Б.) и сын Лев. Что сделалось потом с Кирой и Тамарой, я совершенно не знаю. По слухам, они были где-то в Сибири, вышли замуж, а за кого -- я не знаю{18}. А Лев был при Хитлере (Гитлере. -- В. Б.) в Германии и получил даже германское подданство ввиду его баронского титула и чисто немецкой фамилии. Хотя его отец, Лев Львович, абсолютно ни одного слова не знал по-немецки и служил в русских войсках{19}. От Веры Владимировны были мои двоюродные сестры, но я их совершенно не помню. А от Софьи Владимировны остался один сын Владимир. Что с ним случилось, я тоже не знаю{20}.
   У моего деда было три сына и одна дочь. Сыновья были: старший -- мой отец Николай, Владимир, Эраст и дочь Ольга.

[]

Николай Егорович Гиацинтов 1910-е гг.
Царское Село. (ЛАР)

   Самую блестящую карьеру сделал мой отец. Он кончил, как и его братья, Поливановскую гимназию в Москве, куда принимались только сыновья высокопоставленных людей{21}. И после этого все три брата окончили Московский университет, а отец мой даже получил ученую степень магистра политической экономии, написав диссертацию о железнодорожных тарифах. Его диплом магистерский находится у моей племянницы Ксении Максимович в Венесуэле{22}. Отец мой служил по Министерству финансов, был директором департамента железнодорожных дел и председателем Тарифного комитета. Он имел непосредственную близость и делал доклады лично министру финансов, каковыми были в последовательности: граф Витте, граф Коковцев и Барк{23}. Отец рано получил генеральский чин действительного статского советника, но орденов у него было очень мало вначале. И мы даже, помню, пели: "И на груди его высокой висел полтинник одинокий". Это -- медаль, которая была пожалована всем, кто служил на государственной службе при Александре III. Она была серебря- [17] ная на красной ленточке и действительно была похожа на полтинник. Ну, потом он сразу стал получать ордена. Началось с Владимира 3-й степени -- с нашейного ордена, потом три звезды у него было: Станислав 1-й степени, Анна 1-й и Владимир 2-й степени, что уже нечасто встречалось среди сановников императорской России{24}.
   После революции отец некоторое время оставался на своем посту, но скоро Временное правительство уволило его от должности, и он переехал в Москву к своему брату Владимиру. А семью, то есть мать, Катю, мою сестру, с ее дочкой поселил на Кавказе около Екатеринодара, в селе Горячий Ключ. В Москве становилось тоже опасно ему жить, и поэтому при помощи низшего состава железнодорожных служащих он переехал в служебном вагоне, в запертом купе, через границу России с Украиной, которая в это время была занята германскими войсками и номинально возглавлялась гетманом Скоропадским{25}.
   Следующий Гиацинтов -- это Владимир Егорович, который тоже дослужился до генеральских чинов. Как и отец, он кончил Поливановскую гимназию и Московский университет. Был инспектором школы живописи и ваяния, директором которой был князь Львов, и в этой же школе состоял преподавателем еврей Пастернак -- отец знаменитого советского писателя Бориса Пастернака{26}.
   Владимир Егорович женился на Елизавете Алексеевне, урожденной Венкстерн. Венкстерн Алексей (отчества не помню) владел большим имением в Московской губернии, которое называлось Лаптево. Он был очень увлекающийся человек: то заводил конский завод, то -- образцовое молочное хозяйство, то семенное хозяйство. Но его главной страстью была игра на бегах, так что когда он умер, он оставил тетю Олю совершенно без гроша денег. И только благодаря связям она получила пост начальницы института в Москве{27}.
   Владимир Егорович еще занимал пост профессора истории искусств на Высших женских курсах в Москве. Он был замечательно милый человек и очень любил молодежь. Мы совершали очень веселые и долгие прогулки под главенством Владимира Егоровича. Жена Владимира Егоровича, Елизавета Алексеевна, была довольно строгая женщина. У них был в Лаптеве дом в имении Венкстернов -- очень просторный, в котором мы в 1908 году проводили лето, и наши две семьи совершенно свободно размещались, оставляя нетронутыми парадные комнаты.
   У дяди Володи было две дочери: Елизавета Владимировна, так называемая Люся, и Софья Владимировна, которую звали Софочка. Об этом дальше будет рассказано, но пока ограничусь только тем, что Люся вышла замуж, кажемся, в 1909 году за художника Родионова Михаила Семеновича. Его картины [18] сейчас находятся в Третьяковской галерее, а у меня есть его этюд -- вид России, очень хорошо нарисованный, но только карандашом, без красок. Младшая же дочь Софочка вышла в 1917 году замуж за меня{28}.
   Третий брат, Гиацинтов Эраст Егорович, тоже окончил Поливановскую гимназию, Московский университет и дослужился до генеральских чинов. Он был назначен городским головой в Ревеле императорским правительством. Он был очень долго холостяком. Потом женился на вдове полковника Генеральского штаба Кашперовой, у которой был сын Женя Кашперов. Впоследствии он умер в Праге от туберкулеза{29}. Хотя дядя Эраст очень долго был холостяком, но потом оказался замечательным семьянином. Однако холостяцкие свои привычки не бросил. Уходил часто по вечерам в клуб и любил довольно выпить, сидел и пил красное вино бессарабское и закусывал каймаком (это род сладкого пирожного). Дядя Эраст умер в 1910 году... Ну, тут надо сказать, почему я сделался Эрастом. Он родился 10 ноября по старому стилю, когда упоминается апостол Эраст. И меня угораздило родиться 10 ноября; так что меня назвали тоже Эрастом в его честь.
   У дяди Эраста было два сына -- Александр и Николай. Александр и в настоящее время живет в Филадельфии, и даже мы с ним виделись, когда приехали в Сиракузы{30}. Что же касается Николая, то он, имея на руках престарелую (больше 90 лет ей было) мать и тещу, не мог тронуться из Ревеля. И когда "советчики" "освободили" Прибалтийский край от "капиталистического ига", то его отправили на "курорт" в Сибирь, в концентрационный лагерь на 10 лет, и, вернувшись, он продолжает, насколько я знаю, до сих пор жить в Ревеле{31}.
   Сестра братьев Гиацинтовых, Ольга Егоровна Венкстерн, как я говорил, была замужем за помещиком. У них были дети. По старшинству называю их: Владимир, Мария, (Наталья. -- В. Б.), Георгий (или Юраша) и Сергей.
   Владимир занимался какими-то делами в Москве, но был глубоко штатский человек, у него было плоскостопие, и поэтому он не был призван на военную службу. Как я узнал от Софочки, уже находясь в Америке, он был расстрелян в 1935 году. Маруся вышла замуж за Бахарева, и она умерла совсем недавно -- в конце 60-х годов. Туся (ее сестра Наталья. -- В. Б.) тоже умерла. Она умерла, кажется, раньше Маруси, хотя была моложе ее. Их же брат Сергей был мой большой приятель, так же как и Юраша. Юраша кончил Поливановскую гимназию, жил в Петербурге у нас. Он был болезненный человек -- у него не хватало какой-то железы, кажется, щитовидной. И он не мог жить без какого-то лекарства. Тоже Софочка написала мне, что он в страшных мучениях погиб в большевистских застенках в Москве, кажется, в 34-м [19] или 35-м году. А Сережа, или, как мы его звали, Зюлька, кончил 3-й Московский корпус кадетский и потом перешел в Морской корпус на гардемаринские классы. Мы были с ним ровесниками. Он был немного позже меня произведен в офицеры и вышел в Черноморский флот. Он сохранил свою жизнь и остался на командных должностях у большевиков, но в конце концов, хотя и дослужился до чина адмирала, он во время Второй мировой войны был арестован, сослан в Туркестан и там ликвидирован приблизительно 43-м -- 44-м году{32}.

Моя мать и ее дети

   Теперь должен сказать о своей матери. Как я говорил, ее звали Елизавета Владимировна, урожденная Мазаракий. Она за моим отцом была замужем вторым браком. Первый раз она вышла замуж за офицера Шишкина Николая Ивановича. Он служил на Кавказе, и на Кавказе после окончания института моя мать и вышла за него замуж{33}.
   Моя мать была довольно веселого нрава, любила общество. Ее занятия, главным образом, заключались в том, что она делала визиты и принимала гостей. У нас всегда при ней, пока мы жили в Петербурге, жили приживалки -- женщины, большей частью вдовы, благородного происхождения, но не имеющие ни копейки за душой. Они жили у нас в квартире и обедали вместе с нами. И стол обеденный у нас был громадный, потому что за обедом сидел с одной стороны стола отец, с другой стороны -- мать, около отца с правой руки -- бабушка, потом мы, дети, француженка-гувернантка, немка-гувернантка, потом две-три приживалки -- таким образом, стол был полон! Не думаю, чтобы это особенно нравилось нашим горничным, потому что массу посуды надо было мыть, и, одним словом, они с презрением, конечно, смотрели на этих приживалок. У нас было двое горничных, кухарка, внизу дома -- швейцар, так что прислуги было довольно много.
   Мать занималась очень много благотворительностью. И эта благотворительность у нее отнимала очень много времени: она посещала больных или бездомных в госпиталях, а в остальное время ездила с визитами или принимала визитеров. Время от времени, каждую вторую субботу месяца, у нас был "jour fixe" [установленный день -- фр.]. Это когда мать была все время дома и приходили визитеры, а потом собирались ближайшие друзья на обед и последующий ужин и так далее. Иногда их набиралось очень много. Я помню один день: у нас ужинало 70 человек -- все поместились в громадной столовой! [20]
   Квартира состояла из маленькой гостиной, большой гостиной, спальни родителей, столовой, кабинета отца, потом бабушкина комната, потом наши комнаты -- для девочек и для мальчиков отдельные, девичья, где жила прислуга, и, конечно, кухня. Помню, у нас было на квартире на Екатерингофском проспекте{34} две ванные, так что было удобно и приятно жить. Никакого центрального отопления (в те времена оно только начинало входить в моду) у нас не было. А я даже помню, когда освещались комнаты керосиновым светом, а потом перешли на газовый свет. Наливали спирт, и был очень приятный голубоватый свет, который исходил от этих лампочек. Ну, а уже вскоре появилось электричество... Топили большими печами -- от самого пола и до потолка, которые долго, пока не прогорали дрова, сохраняли тепло. Так что было очень комфортабельно. Помню, что дрова всегда снизу приносили дворники, а потом уже горничные закладывали дрова в печку и разжигали их, так что очень быстро становилась вполне приемлемая температура.
   Все домашнее хозяйство, конечно, было в ведении матери. По вечерам приходила кухарка и получала приказания, что надо готовить на завтрак, на обед или, когда случалось, на ужин, получала все деньги, и я думаю, что никакого контроля тут не было и кухарка распоряжалась по своему усмотрению как деньгами, так и продуктами. Моя мать была очень добрая женщина и очень доверчивая.
   Я забыл еще упомянуть при описании нашей квартиры, что было еще несколько комнат: две, вполне определенные, для гувернанток -- одна для француженки, а другая -- для немки. А еще какие-то комнаты были, в которых, очевидно, ночевали приезжие гости или, например, некоторые родственники, которые постоянно с нами жили. Например, Юра-ша Венкстерн, которого отец устроил в какой-то департамент Министерства финансов, и он там служил мелким чиновником{35}.
   Мама любила очень цветы и вечнозеленые растения, так что анфилада комнат, которая состояла из столовой, спальни и обеих гостиных, -- это был целый сад, в котором росли в кадках пальмы, всякие кактусы и прочее.
   Как я уже упоминал, мой отец женился на своей двоюродной сестре, которая вышла за него замуж вторым браком. Она была замужем за офицером Шишкиным. Это довольно известная в России фамилия. Конный завод был Шишкина. Потом был знаменитый художник, который рисовал главным образом лес, -- тоже Шишкин. Были ли мои братья в каком-либо родстве с двумя этими Шишкиными -- не знаю. Моих так называемых единоутробных братьев было четверо: Николай, самый старший, который был на 17 лет старше меня, Борис, Владимир и Георгий. [21]
   Два старших брата были морскими офицерами. Николай вышел очень скоро в запас и поступил в добровольческий флот, то есть торговый флот российский. И побывал он во всех концах мира -- в европейских портах, африканских, азиатских и американских. Когда он возвращался домой, он жил у нас -- проводил, вернее, свой отпуск, пока его не вызывали опять на какой-нибудь пароход.
   Он женился на Лидии Загобель. У матери была институтская подруга, которая умерла от рака. А дочь ее взрослая была курсисткой Высших женских курсов, жила у нас и вышла замуж за Николая Шишкина. Потом они жили в Баку, куда ездил мой старший брат Юрий и там провел, кажется, целую зиму. А дальше я хорошенько не знаю, что с ними случилось. Знаю только, что у них был один сын -- Николай. А моего брата старшего, Николая Шишкина, в 30-х годах расстреляли большевики{36}.
   Второй брат, Борис, кончил при мне Морской корпус в 1904 году. Он был того знаменитого выпуска из Морского корпуса, который после начала войны с Японией был до времени произведен в мичманы. Ну, и попал на 2-ю Тихоокеанскую эскадру, которая должна была идти для подкрепления Порт-Артура. При этом должен сказать, что этот поход 2-й Тихоокеанской эскадры под командованием адмирала Рожественского{37} был необычайно трудный, потому что наши друзья-союзники англичане постарались сделать так, чтобы заход в порты этой эскадры не был дозволен. Так что приходилось в открытом море, например, грузить уголь. Потом были какие-то затруднения с проходом через Суэцкий канал, так что часть кораблей прошла вокруг Африки, вокруг мыса Доброй Надежды. Не знаю где, но они соединились и шли по морю в направлении Порт-Артура. В Цусиме их встретила большая эскадра японская, которая была снабжена дальнобойной артиллерией, -- она-то и расстреляла наши суда. В этом бою, который носит название Цусимского боя, мой брат Борис был убит на броненосце "Князь Суворов", это был наш флагманский корабль, на котором находился командующий флотом{38}.
   Два младших Шишкина довольно неудачно вели свою жизнь. Владимир был необыкновенной физической силы и очень музыкальный человек. Так что Зилоти даже в Царском Селе предлагал бесплатно его учить. Но он странствовал по всему свету, и как он кончил свою жизнь -- не могу сказать{39}. Георгий, самый младший из Шишкиных, кончил гимназию, но даже низшего образования не получил, потому что не хотел, конечно. Он служил на железных дорогах, куда его устроил отец, и занимал какие-то там должности. Последний раз я его встретил во время гражданской войны. К моему удивлению, он носил форму донских казаков и был в чине подъесаула. Он был женат на Симочке, но фамилии ее девичьей я не [22] знаю. Она была, кажется, мещанка города Козлова. И была у них дочь. Их судьбу я абсолютно не знаю{40}.
   Перехожу теперь к нашей семье Гиацинтовых. У меня было две сестры и один брат. Старшая сестра, Вера Николаевна, была старше меня на шесть лет. Она окончила Екатерининскую гимназию в Петербурге. Отец и мать не хотели отдавать дочерей в институт, потому что хотели воспитывать дома. Вера Николаевна очень скоро после окончания гимназии вышла замуж за артиллерийского офицера Хондажевского Леонтия Васильевича. Он служил в 1-й резервной артиллерийской бригаде, которая стояла в Двинске. Я, будучи кадетом пятого класса, ездил к ним на Масленицу, кажется, и провел целую неделю у них. От их брака родилась дочь Ксения Леонтьевна. Впоследствии, уже в эмиграции, вышла замуж она за Максимовича, инженера. Этот Максимович был братом владыки Иоанна Шанхайского, который, кажется, пять лет тому назад скончался в Сан-Франциско. Это -- известный владыка, почти, как говорят, святой был человек. Вера была очень хорошенькая барышня -- как и все наши Гиацинтовы. Самая, правда, красивая у них была Софочка. Уже в старшем классе Екатерининской гимназии Вера заболела туберкулезом. И что родители ни делали, куда ее ни возили -- ничего не помогло, и она скончалась 24 августа 1914 года в возрасте 26 лет от туберкулеза. В этот день как раз я был произведен в офицеры и еще днем посетил, уже переодевшись в офицерскую форму, Веру, которая была в более-менее полусознании. В офицерской форме -- чтобы показаться ей. Моя мать взяла на воспитание ее дочь, свою внучку -- Ксению, о которой я говорил. И Ксения до замужества жила все время с нами.
   Мой брат Юрий Николаевич окончил 1-й Кадетский корпус в Петербурге и после окончания корпуса год провел без поступления куда-либо дальше, жил отдельно. И только через год поступил в Константиновское артиллерийское училище, в которое поступил и я впоследствии. Юра был на пять лет старше меня, но у него какие-то всегда были затруднения -- так что по классу я был всего на два года моложе его... Он очень много пил и при этом пил безрассудно, не зная никакой меры. Он, когда мы уже были в эмиграции, одно время жил в Белграде с родителями, но потом уехал во Францию.
   Хочу сказать о том, что он по окончании училища служил сначала в тяжелой артиллерии, а потом был в 35-й артиллерийской бригаде и там кончил службу в императорской армии уже после революции. А потом перешел в Белую армию, в которой сражался под начальством Деникина и Врангеля{41}. Очутившись во Франции и совершенно один, Юрий Николаевич предался беспрерывному пьянству. Он работал во Франции на различном поприще: был санитаром, служил в похоронном [23] бюро, мыл посуду и так далее, и так далее... Когда я его нашел во Франции, переехав туда после окончания института, я постарался и устроил его на том заводе, на котором сам служил (то есть не на том же самом, но в той же компании). Но Юрий там не удержался, хотя мог бы сделать карьеру, так как он прекрасно говорил по-французски. Когда мы переехали с моей женой Зоей Сергеевной на тот завод, на который я его устроил, мы его взяли к себе на квартиру, всячески ухаживали за ним, но ничего не помогло. Он продолжал пить. И это питье привело к тому, что между моей женой и Юрой были постоянные неприятности, которые вскоре перешли в обоюдную ненависть. Он после рождения Кирюши (в 1930 г. -- В. Б.) вскоре покинул наш дом и поселился где-то отдельно, продолжая служить еще на заводе. Но года через два после того как мы переехали в Тараскон, покинул эту службу и сделался агрикультурным [сельскохозяйственным] рабочим. Служил на разных фермах в качестве чернорабочего, продолжал, конечно, пить, пить и в конце концов был даже пастухом. Удалось мне списаться с, тогда еще бывшим в живых моим отцом, и мы его переправили в Югославию, надеясь, что там ему будет лучше и он придет в себя. Последние сведения, которые я имею о нем, мне рассказывал один доктор, который при наступлении советских войск во время Второй мировой войны бежал из Югославии и поселился в Австрии, где я с ним разговаривал. Он был старшим врачом в госпитале в Панчеве и говорил, что как они ни уговаривали Юрия Николаевича последовать за ними и уехать в более безопасное место, он решил остаться там и, вероятно, в Панчеве же при вступлении советских войск был или расстрелян, или сослан в Сибирь в концентрационный лагерь, где и погиб.
   О моей сестре Кате я, кажется, вам уже рассказывал, повторяться не буду {42}.
   Хочу рассказать вам еще о двух членах нашей семьи: это бабушка Александра Николаевна, рожденная Измайлова, мать моего отца, и другой член нашей семьи -- наша няня.
   Скажу о нашей бабушке. Она родилась, мне кажется, в 1830 году, так что когда было уничтожено крепостное право, ей было за 30 лет. Она была необыкновенной красавицей и очень умная женщина. Интересовалась политикой до самого конца своей жизни. Умерла она в 1917 году, уже после революции, в которой она так и не могла понять, что случилось, как Россия живет без царя.
   Ну, это вполне понятно, если принять во внимание, что молодость ее прошла, когда она была помещица-крепостница, а тут вдруг такая необычайная перемена. Умерла она спокойно в 1917 году (при смерти ее я не присутствовал, потому [24] что был на фронте, и похоронена в Царском Селе, там же, где похоронена Вера Николаевна Хондажевская.
   Еще член нашей семьи была няня. Это была крестьянка Царскосельского уезда, которая выкормила Катю и меня, так как мама уже двух последних детей не кормила сама. Няня была тоже очень красивая, я видал ее фотографию. Как тогда было принято, кормилиц одевали в боярские костюмы с кокошником и сарафаном, усыпанным камнями. И действительно, была поразительная красавица -- статная, высокая. Няня Елена Васильевна Воронова осталась навсегда в нашей семье. Она переходила от одних родственников к другим. И последней ее воспитанницей была Ксения, которая умерла, кажется, в Венесуэле. Когда мама и Катя с Ксенией и Кисой{43} покидали Россию в Новороссийске, няня категорически отказалась ехать за границу. И что с ней стало -- я совершенно не знаю.

Начало века

   Теперь я перехожу к описанию своей жизни. Буду повторяться, наверное, потому что я не готовлюсь перед тем, как говорю. И, может быть, вспомню других людей и других родственников, о которых я забыл сказать.
   Мы переехали в Петербург, когда мне было 7 лет. Жили на Крюковом канале, потом переехали на Екатерингофский проспект. Я помню первую революцию 1904-1905 года, когда ходить благонамеренным гражданам было не вполне безопасно, потому что могли напороться на какую-нибудь манифестацию или на хулиганские поступки революционеров. Так, например, один раз мой отец, идя по Обводному каналу около 8-го Флотского экипажа, был атакован какими-то хулиганами. Он шел вместе с мамой и отбился от них палкой, а потом прибежали городовые и, можно сказать, спасли его. Мы жили, часто слыша отдаленную стрельбу, -- это войска усмиряли революционеров. Слышали, конечно, и об атаках конных жандармов и кавалерийских полков, стоявших в Петербурге или под Петербургом, на большие демонстрации. Было и печальное воскресенье, которое революционеры окрестили Кровавым воскресеньем.
   Это было 9 января 1905 года, когда шла большая манифестация, спровоцированная священником Гапоном{44}, к Зимнему Дворцу. Они хотели видеть царя, но его в этот момент как раз не было в Петербурге -- он был в Царском Селе. Не знаю почему, но войска открыли огонь. Были убитые и раненые и с той и с другой стороны. Так вот мы провели 1904 и 1905 год под тенью русско-японской войны, которая окончилась благодаря нашим революционерам неудачно для России. Граф Витте был послан для переговоров, при содействии [25] американцев, с японцами и заключил не особенно выгодный для России мир. Мы были принуждены отдать половину Сахалина и еще какие-то были другие условия, которых я не помню. Но вообще правоверные люди, верноподданные вернее, конечно, были против этого мира, который был так неожиданно заключен для Государя графом Витте. Но он вернулся триумфатором, так как все левые круги его приветствовали{45}.
   В эту войну мы терпели большие поражения. И это вполне понятно -- мы еще не были готовы к войне теперешней. Наша артиллерия прибывала еще на открытые позиции, неся колоссальные потери. В то время как у японцев батареи были снабжены панорамами, которые позволяли стоять на закрытой позиции и расстреливать наши батареи. Тем не менее солдаты наши и офицеры покрыли себя неувядаемой славой и в эту, можно сказать, бесславную войну. Мы потеряли 1-й Тихоокеанский флот, потеряли флот Рожественского, где погиб мой брат Борис Николаевич Шишкин, и потерпели много поражений. Но как раз, когда Россия была готова перейти в наступление и закончить победоносно войну, началась первая русская революция, которая, конечно, сильно помешала достижению нашей победы. Не нужно забывать, что Россию от театра военных действий отделяло свыше пяти тысяч километров и был только один Великий Сибирский путь, по которому можно было снабжать нашу армию.
   Японцы, вполне овладев морскими путями, имели к театру войны очень близкое расстояние от своих островов. Кроме того, Англия совершенно явно выступила на стороне японцев, так как она боялась величия России и ее достижений.
   От революции у меня остались только впечатления -- это рассказы: где и на какой улице собирались забастовщики и как их разгоняли