Герцен Александр Иванович
Письма 1839-1847 годов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ им. А. М. ГОРЬКОГО

А. И. ГЕРЦЕН

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

В ТРИДЦАТИ ТОМАХ

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР

МОСКВА 1961

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ им. А. М. ГОРЬКОГО

А. И. ГЕРЦЕН

ТОМ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

ПИСЬМА

1839-1847 ГОДОВ

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР

МОСКВА 1961

  

ПИСЬМА

1839-1847

1839

1. А. Л. ВИТБЕРГУ

10--17 января 1839 г. Владимир.

Января 10-го. 1839. Владимир.

   Вы забыли меня, почтеннейший Александр Лаврентьевич, и не знаю, чему приписать ваше молчание на мое последнее письмо, которое, кажется, требовало ответа, т. е. насчет Наташина брата. Ужели письмо до вас не дошло?
   В одном из последних No "Живописного обозрения" находится политипажная картинка, представляющая ваш храм. Я очень этому удивился, кто его дал в редакцию и кто писал всю статью. Впрочем, это недурно, пусть сличат, чувство изящного принадлежит не одним артистам, всякий, имеющий очи, увидит.
   На днях день вашего рождения. Поздравляю с этим днем Академию художеств и вообще зодчество. -- Подвиг ваш не останется втуне, нет, человечество имеет свою мерку великому, и ваше место в истории искусства занято. -- Вспомните, как в 1837 году я был Дантом, этот вечер отмечен в моей памяти светлой чертою. Вы были тронуты тогда, и ваша слеза принадлежала отчасти мне.
   Как встретили вы Новый год? Отчасти грустно; но в вашей душе награда за все. Эрн писал мне, что в праздник (25 дек<абря>) он обедал у вас, много было говорено обо мне, меня обрадовала эта весть, не из суетного самолюбия, а из той симпатии глубокой и сердечной, которая соединила нас в горькую эпоху жизни.
   Читали ли вы посланный Пр<асковье> Петр<овне> отрывок из моей поэмы? Впрочем, по идее нельзя судить обо всем. Когда угодно прочесть всё, то попросите у Скворцова, я ему посылаю черновой, измаранный -- когда найду переписчика, пришлю вам.
  
   11 января.
   Получил ваше письмо. Из него я вижу, что вы не получили ни письма моего от 8 декабря, ни посылки от 15 -- это странно. Потрудитесь справиться в почтовой конторе. Не мудрено, ежели вы не отвечали мне о Наташином брате -- не получивши вопроса. -- Новый год я не вовсе так встретил, а у постели больной Наташи, которой, впрочем, теперь лучше. Однако вас не забыли, а в XII часов без вина поздравили вас. "Благословенье друзьям в Вятке", -- сказал я и сделал крест рукою. Дружба хиротонисала меня, и она дает право благословлять.
   Вы, кажется, хороши с губ<ернатором> -- это меня удивляет, потому что я об нем со всех сторон слышу пакости. Я еще не чиновник особ<ых> пору<чений>, понеже это будет зависеть от министра вн<утренних> д<ел>, ну да, впрочем, я иначе теперь помышляю о службе, лишь бы асессорский чин, а с ним в отставку. -- Теперь я все еще редактор газеты, и она идет, кажется, недурно. -- Ежели мин<истр> утвердит, то буду получать 1200 жалов<анья>, да 500 за редакц<ию> (потому так мало, что я требовал помощника), да домашние стипендии, и все это вместе мне далеко не хватает, ибо здесь дороговизна ужасная.
   В том письме, которое пропало, я спрашивал вас об том, не обяжете ли вы нас тем, что возьмете en pension Наташиного меньшего брата, который мечтает быть живописцем. Но теперь, кажется, его определяют в Медико-хирургическую академию. -- Однако скажите об этом, т. е. о потере письма, Казимирскому, а я здесь справлюсь.
   Это письмо отправлю с Владимиром Машковцевым, который вам передаст живую весть об нас.
   Прощайте, всем вашим salut et amitié[1].

А. Герцен.

   В потерянном письме была и благодарственная епистола от Наташи Вере Ал<ександровне> за ее 0x01 graphic
из волос.

15 января.

   Поздравляю вас и все семейство ваше с торжественным для него днем. Машковцев еще не являлся. -- Письмо ждет его.
   Наташа также вас поздравляет, много и много желаний -- вы их знаете, это желания души, пламенно желающей вам добра.

17 января.

   И второе письмо ваше, любезнейший Александр Лаврентьевич, мы получили, благодарю вас за совет насчет Наташина брата, теперь обстоятельства бросили его в Медико-хирургическую академию вопреки желанию. Недостаток средств у нас не позволил дальнейшие действия в пользу юноши, по-видимому, с хорошими талантами.
   Ну, душевно сожалею о книжке Люденьке... право, забыл содержание, а помнил, что оно сочинение Свифта и детское, -- пришлю что-нибудь другое.
   Корсет в отпуску до лета, и тогда будет употребляться с воздержанием. Благодарю вас, очень благодарю за внимание. Наташа вообще получила от природы в обратной пропорции души и тела. Сколько здорова и тверда душа, столько утло и хрупко тело. Прощайте. Я думаю, скоро явится и Машковцев во Владимир.
   Я, кажется, догадываюсь, с какою целью Прасковья Петровна не читала вам отрывка -- она его берегла к 15. Итак, чтоб не отстать, посылаю я вам отрывочек -- судите и пишите ваше мнение.

2. Н. И. АСТРАКОВУ

14 января 1839 г. Владимир.

1839. Января 14-го.

   Письмо твое, caro, carissimo[2], получил. Твое сообщение несправедливо о праве благословлять и проклинать. Подобное распоряжение сделано -- но не у нас, а у Л<ьва> А<лексеевича>, и притом я тебе говорю не гадательно, а наверно. No 2. С чего ты вообразил, что Матвей отходит, это вздор даже и потому, что он взял жалованье до апреля...
   Нового ничего. Да и забыл, 27 декаб<ря> пошло обо мне от губ<ернатора> представление, на днях будет ответ. Что-то? С праздников Наташа очень была больна, теперь ей лучше. Третьего дня мы оба вспомнили твою именинницу и вспомнили, что следовало бы приуготовительно отписать проздравление -- да вот причина: мы люди вовсе не порядочные. Поздравляю и я. Ну, как вы поживаете -- а мы славно. Точно будто нас выбросили в степь и мы пируем там вдвоем медовый год. Людей и не слыхать. Никуда не ездим и живем припеваючи...
   Я и Огареву писал еще по почте -- Кетчер молчит. Благодарю тебя, ты не забываешь опального друга.
   Прощай. Первая часть "Лициния" готова, я опять принялся за свою биографию и довольно удачно написал "Университет" и "Холера". Теперь пишу "Вятка". Смертельно хочется печатать -- или уж подождать освобожд<ения>?

Тоtus tuus[3]

А. Герцен.

   К прочим новостям принадлежит то, что я, совсем отвыкнувши от латинского чтения, вздумал привыкнуть и, хотя не без труда, читаю "Енеиду" и Тацита. -- Мне кажется, что из всех римлян писавших один Тацит необъятно велик -- остальные ежели и гениальны, то ужасные мерзавцы по жизни. А, воля ваша, жизнь неразрывна с человеком.

3. H. X. КЕТЧЕРУ

7 февраля 1839. Владим<ир>.

   Pardon, caro, что я тогда тебя обманул, вина была не моя. Пожалуйста, не сердись.
   Прилагаю записочку о деле Чаадаева.
   Что ты скажешь о редакции "Отеч<ественных> запис<ок>", 1 No не дурен, особенно разбор "Фауста", в направлении есть что-то сбивающееся на Вадимовы восклицания. "У нас свои Лейбницы -- Погодины, свои Гёте -- Загоскины". -- Вы, московские журналисты, что так бедны? Я в самом деле дивлюсь, кажется, вся литературная деятельность переехала в Петербург. Впрочем, много очень странных явлений на белом свете, и к ним принадлежит современное состояние французской литературы. Во всем множестве выходящих книг ужасная пустота, я разлюбил даже Гюго, одна G. Sand растет талантом, взглядом, формой (попроси для меня у Кат<ерины> Гавр<иловны> 1 No "Revue", там окончание "Spiridion", и статьи Ав. Тьери). Вспомни теперь время Ресторации, когда новая историческая школа, новая философская, новая поэтическая печатала прекраснейшие произведения. Вспомни даже первое время после Июльской революции, эти Flitterwochen de la charte désormais vérité, и тогда было увлеченье, Енфантен являлся каким-то Иоанном Лейденским, Базар -- Савонаролой. Тогда были молодые люди, обещавшие тьму, например, Ch. Didier. Теперь передо мною роман, который ты присл<ал>, "Chavornay", и его путешествие по Калабрии и Базиликату, и то и другое очень посредственно. И при всем этом сумма идей, находящихся в обороте, велика, нынче нет таких огромных банков идей, как Гёте, Лейбниц, их разменяли на мелкое серебро и пустили по рукам. -- A propos, спасибо за Barchou, впрочем, я им недоволен, не умеют французы писать об философии, их надутый язык, пестрый метафорами, не идет . Гегеля я сам не читал, но помню очень превосходный язык Шеллинга, он режет на меди; а все эти Барши дурные литографии, по которым можно только догадаться о мысли художника.
   Зачем ты мне второй раз присылаешь "Записки" Rochefoucauld, право, я думаю, что христианин и титул<ярный> совет<ник> может прожить век, не зная, как Людвигу XVIII меняли рубашку и как Карл X любил узкие панталоны. А из всего, присланного хуже Puckler.
   Ну, теперь pour la bonne bouche[4] опять просьба. Большую часть этих книг я возвращу с Левашов<ым>, а ты мне пришли новых (да будь же аккуратен, доставь просто к нам в дом, увязанные). Романы я на свой счет не принимаю, это для Наташи, а мне достань что<-нибудь> из гегелистов, да, ежели можно, исторических книг -- комфортабельных историков, т. е. Раумера, etc. ... сам знаешь.
   Прощай. Буде увидишь Астракова, кланяйся ему и много-много его супруге.
   Екатерине Гавриловне свидет<ельствуй> почтение и поблагодари Mr. Чаадаева за его поручение, оно мне показало, что он не забыл схимника владимирского, который питает к нему чувства... ut in litteris[5].
   К Ог<ареву> пишу завтра, получив от него.
   Да вот еще что -- напиши письмо ко мне и там побольше литературных сплетней. А то мне уж надоели сплетни о дворянских выборах.

4. Н. И. АСТРАКОВУ

14 февраля 1839 г. Владимир.

   Любезный друг! Знаешь ли, когда я пишу к тебе и вообще к близким родственникам души?.. Вдруг мне смертельно захочется кого-нибудь из друзей и взгрустнется по нем... я за перо и писать, тотчас он и является на сцену, и прозрачный образ его ходит по моему письменному столу, как будто живой, и письмо мое -- собственно несколько слов из разговора с мнимым собеседником. Ну вот посмотри. Ты и Татьяна Алексеевна сидите тут за шандалом. Щека подвязана, рука протянута мне. А вы ведь воображаете, что живете в Москве близ Девичьего Поля. Вот шандал и стол кверх ногами -- чернилы льются по полу, я сам прижался на потолке, сани едут по крышке... Это является дух Кетчера -- черепки дома, обломки моих рук и моих трубок неразрывны с ним -- так же, как и чистая, высокая дружба. Ей-богу, я вас так люблю, ну смерть люблю... Вот когда мы усядемся рядком, и ты и твоя Она, и я и моя Она, и мы все на целый вечер, а то всё как-то смутно встречаемся. 18 апреля я был сумасшедший, а 21 генваря -- весь в хлопотах. (Голохв<астов> обещал место моему вятчанину через несколько месяцев, и то не в гимназии).
   Я в последнее время мало писал, а читал много. Между прочим, очерки из Гегеля. Много великого, однако не всю душу захватывает. В Шеллинге больше поэзии. Впрочем, Шеллинга я читал самого, а Гегеля в отрывках. Это большая разница. Главное, что меня восхитило, это его пантеизм... Это его триипостасный бог -- как Идея, как Человечество, как Природа. Как возможность, как объект и как самопознание. Чего нельзя построить из такого начала? Гегель дал какую-то фактическую, несомненную непреложность миру идеальному и подчинил его строгим формулам, т. е. не подчинил, а раскрыл эти формулы его проявления и бытия, но он мне не нравится в приложениях. Что вовсе не мешает мне пребыть с чувством истинного уважения и таковой же преданности, милостивый государь, вашим покорнейшим слугою.

Александр Герцен.

   Владимир, что на Клязьме.
   1839. Фебруария 14.

5. НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ

27 февраля 1839 г. Владимир.

27 февраля.

   Милостивый государь Петр Иванович! Вы когда-то были так добры, что обещали мне "Илиаду" пер. Гнедича, позвольте воспользоваться теперь предложением. -- Хочется на берегах замерзшей Клязьмы, хоть воображением, погулять под благодатным небом Ахайским.
   Всегда готовый к услугам вашим

Александр Герцен.

6. Н. X. КЕТЧЕРУ

28 февраля -- 1 марта 1839 г. Владимир.

28 февраля 1839, Влад<имир>.

   Вот тебе записка о деле Петра Яковлевича, скажи ему, что я употреблю все старания, чтоб дополнения скоро отослали в Чернигов; но главное, чего хочет П<етр> Як<овлевич> от владимирского губ<ернского> правл<ения>, -- здесь это дело не производится, а только составляется опись, и потому здесь нет ни решений, ни заключений. Подробности в записочке.
   Благодарю тебя за доставление письма от Ог<арева> -- все он остается дивный и превосходный. Я ожил юностью, прошедшим, тем временем, когда беззаботно мы пировали на
   Никитской и на Пресне. Сколько с тех пор прошло по душе! -- Грусть его понятна, ты ее не так понял, я больше не понимаю ее грусть. Хочется увидаться, очень хочется. На известный тебе вопрос из Петербурга не отвечают.
   Благодарю за обещание книг, очень благодарю, пришли их к нам в дом, теперь есть три или 4 оказии. Главное о чем я прошу -- это больше исторических и гегелевских. Меня Баршу завлек, да не удовлетворил. Дайте нам Жегеля.
   По этой же почте ты получишь связку книг, я не счел за нужное послать теперь все, остальные пришлю с оказией. Пожалуйста же, поскорей.
   У меня бродит в голове новая поэма "Даниил в Вавилоне". -- Досадно очень, что, кроме библии и Геерена "Ideen über die...", у меня ничего нет о семитических народах, а Геерен человек хороший и умный, да не поэт и не философ. Впрочем, библия -- это неисчерпаемый источник (из него можно даже брать такие нелепости, как "Хеверь" Соколовского). Читал ли ты когда-нибудь пророчество Иезекииля, где он говорит о Тире и Сидоне?
   Не стыдно ли тебе писать такие гомеопатические записки, на этот раз, впрочем, и я пишу не много. -- Прощай.
   Ежели б я знал, что надобно отослать книги, я давно бы прислал, и след. смело посылай мне на срок.
   Николай Вас<ильевич> давал мне те NoNo "Revue", которые были с ним, и я ему их уже отослал в Нижний, но окончание "Спиридиона", статьи Тьери о историках Франции и о Нероне должны быть в Москве. -- Прошу.

Ал. Герцен.

   Наташа тебе много кланяется.
   Письмо и книги не по почте.
   В книгах для тебя маленький отрывок из "Лициния".
   1 марта.

7. H. X. КЕТЧЕРУ

15--17 марта 1839 г. Владимир.

15 марта 1839.

   Это письмо отправляется по оказии, посему и начну его с грустного сообщенья. Ответ из П<етербурга> пришел. Граф Б<енкендорф> пишет мин<истру> внут<ренних> дел, что он не находит удобным ходатайствовать о снятии надзора, ergo по крайней мере еще год во Владимире, ибо до года губернатор не вправе представить, а бог весть -- будет ли удобное время через год. Жить мне здесь хорошо -- не спорю; но за что же это шестилетнее гонение (с 1834 и до 1840)?
   Здесь ежедневно провозят скованных из Киева, все в каторжную работу, некоторые на 20 лет. Я не знаю совсем, по какому делу.
   Надобно теперь запастись на год дровами, огурцами, идеями и книгами. Первые три пункта я беру на себя, а в четвертом и твоя доля. Я выписал Менцеля историю немцев, выпишу и еще кое-что классическое; но больше 200 руб. на книги издержать не могу. Здесь был пастор Зедерголм, который вышел мне знаком по Огар<еву>, я провел с ним вечер и узнал много нового об немецкой литер<атуре>. Например, что молодое поколение смотрит на Гёте уже не так подобострастно, что рационализм в религии, почти совершенно философской, взял перевес над пиетизмом etc. Он толкует о вреде Гегеля, но, кажется, плохо его знает, а впрочем, мало было времени говорить пространнее.
   Что хочешь толкуй, а Лафайет очень посредственный человек, важнейшее его дело это пример аристократа-либерала. Отнюдь не политическое соображение! Я прочел уже 5 частей (ежели дочитаю, пришлю по сей же оказии) и ничего не нашел. Как дрянно им изображена революция, у него всё интриги, личности, мелочи, а великое -- это конституция 1789. Я вспомнил тут замечание Гейне, что почтальон не знает, что несет, а знает прекрасно все рытвины, ухабы, грязь на дороге. Посланник же божий видит судьбы вселенной и не замечает всех мелочей. -- Интересно его заключение, очень интересно как живая картина притеснений союзных королей. -- Твердость его в правилах смешна. Это не есть твердость фанатика, а стоя честь ума узкого -- хваля свою конст<итуцию> 1789, он похож на того шута, который, убедясь, что его друг мерзавец, соглашается с прибавкой -- "да все-таки он добрый малый". Нет, нет, не таким людям достается в удел святое имя благодетеля людей, имя Вашингтона, c'est un homme de bonne volonté, gloire lui soit rendue en qualité de sa bonne volonté[6], но изменяя текст -- "воля бодра, дух немощен".
   Всматриваясь более и более, я нахожу даже смешным его беспрерывные повторения о чести, об участии в Америке. И какой формалист, даже дитя, это классик либерализма -- тут, впрочем, его поэзия. Ты скажешь, мое сужденье резко. Нет, es gibt keine Autorität im Reiche der Wahrheit[7]. Я смело говорил всегда, что Гёте эгоист. Скажу то же о Наполеоне -- почему ж не говорить и обо всех так же?
   Ты как-то уж давно побранил моего "Лициния" и был не вовсе прав. Во-первых, тут два элемента -- сам Лициний и Рим. Лициний тип, так, он и пожертвован идее. Но заговор
   Латерана взят мною целиком из Тацита, почему же ты говоришь, что все лица слепые орудия моей arrière pensée?[8] Впрочем, этот заговор представлен дурно, думаю его исправить, а потом приняться и за вторую часть. Тут я хочу коснуться до заповеднейших вопросов быта общественного: с одной стороны -- идеал христианства, с другой -- факт Рима.
   Ежели успею, да ежели будет bonne volonté[9], о которой столько писано выше, то пришлю еще что-нибудь из "Лициния", а ты, пожалуйста, сообщи Астракову и дурную весть, и хорошие отрывки. Надобно бы самому писать к нему, да, право, что-то на сей день не хочется.
   Когда будешь посылать книги, то повторяю: 1-е Revue, 2-е история, 3-е Гегель с Сnie. Это главное.
   Слух есть, что Марья Львовна будет в Москву -- кажется, дорога на Арзамас, ergo и на Владимир.
   Да вот еще, не знаешь ли ты очень хорошего перевода библии на француз<ском> языке или немецк<ом>, из новых, и не можешь ли прислать? Славянский язык темен местами, да и на филологию Мартина Лютера я не надеюсь.
   Я читаю теперь с восторгом "Илиаду" (Гнедича) -- вот истинный сын природы, тут человек кажется во всей естественной наготе. Представь себе, что я прожил 26 лет и читаю теперь 1 раз "Илиаду". -- Мы все учились чему-нибудь и как-нибудь, и я, как истинный соотчич Онегина, "ученый малый", могу
   Потолковать об Ювенале,
   В конце письма поставить Vale!
   Наташа кланяется много!
   Вот что я жду от Греффа:
   Hegels Werke, neue ed.
   Tacitus agricola, neue Übers.
   Goethe und Schiller, ster. ed. да еще разной мелочи. -- Вероятно, скоро получу.
   Еще раз возвращаюсь к Лафайету. Я его слишком разругал (хотя и поделом). Он чрезвычайно хорош во время Наполеона и первой Ресторации. Но после 30 июля опять теряется. -- Как его любили американцы!

17 марта.

   Вместо Эрна это письмо доставит тебе Марья Львовна. Она расскажет, как мы провели время во Владимире. Представь и удивленье etc. Я в восхищенье и от него и от нее, отдай ей мою писанную книгу. И прощай.

А. Герцен.

   Рукой H. П. Огарева:
   Два слова для тебя:
   Люби и не забудь меня, т. е. приезжай ко мне в Белоомут, да поскорей, во-первых, потому что я желаю тебя видеть, во-вторых, я болен и хочу, чтоб ты меня лечил. Едва ли кто-нибудь к тебе откровенно обращался с этой просьбой. Даже блаженной памяти Jean-Athanase Оболенский находил в тебе важный недостаток, что ты не занимаешься медициной, а занимаешься литературой. Впрочем, я тут недостатка не вижу. Из этого следует, что ты должен ко мне приехать. Я так уверен, что по дружбе твоей ты это сделаешь, что тут и кончаю мое послание, оставляя моему красноречию высказать тебе все то, что здесь не дописано. Addio, моя жена доставит тебе оное послание, рекомендую ее в твое дружеское благорасположение. До свиданья.
   Qui t'aime davantage,
   Ecrive sur la suivante page[10].

8. H. И. и T. A. АСТРАКОВЫМ

Между 15 и 18 марта 1839 г. Владимир.

   Друзья, мы бесконечно счастливы! Нас четверо -- и что это за женщина Марья Львовна -- она выше всякой похвалы. Ник счастлив, что нашел такую подругу.
   У меня сохранилось распятие, которое дал мне Ник при разлуке. И вот мы вчетвером бросились на колени перед божественным страдальцем, молились, благодарили его за то счастие, которое он ниспослал нам после стольких лет страданий и разлуки. Мы целовали его пригвожденные ноги, целовались сами, говоря: "Христос воскрес!"

9. Н. И. АСТРАКОВУ

19 марта 1839 г. Владимир.

19 марта.

   Это письмо тебе доставит жена Огарева, она хочет познакомиться с твоей женой. -- Огарева достойна своего мужа. Была у нас несколько дней, и эти дни мы провели дивно, превосходно. -- Из Петербурга отказ, еще год в Владимире.
   Прощай, жму руку твоей Татьяне Алексеевне. Наташа потому не пишет, что некогда. Она вам много кланяется.

А. Герцен.

   Рукой Н. П. Огарева:
   Я вас мало знал, но вы, или, лучше, ты, мне друг, потому что ты друг Александра. Рекомендую тебе мою жену, она нам всем добрая сестра. Прощай. Когда увидимся -- не знаю.

Николай Огарев.

10. Н. X. КЕТЧЕРУ

21 марта 1839 г. Владимир.

21 марта.

   Ну, брат Кетчер, ежели б жизнь моя не имела никакой цели, кроме индивидуальной, знаешь ли, что бы я сделал 18 марта? Принял бы ложку синильной кислоты (и не сказал бы о том твоему брату, который спасает от нее собак). Относительно к себе "я все земное совершил!"
   Только еще и оставалось мне после Наташи желать, и оно сбылось, и как сбылось, четырехдневное, светлое, ясное, святое свиданье!
   Мы инстинктуально все четверо бросились перед распятьем, и горячая молитва лилась из уст. Что за дивный, что за высокий Огарев! И она не совсем такова, как ты говорил, по твоим рассказам я только знал, что она умна, а теперь я увидел в ней тьму сердца, душу, раскрытую симпатиям высоким и обширным. Она достойна его. Зачем ты не мог взглянуть на эту группу счастливых, на эту группу, которая обратилась к небу не с упреком, не с просьбой, а с гимном, с осанной!
   А ты, друг, стоял в это время у гроба усопшей, у гроба высокого существа. Да сопроводит и наша молитва ее. Много симпатии получил я от ее теплой души. Оттого-то и мы пролили слезу об ней.
   Что Павел Яковлевич?
   Прощай. У Марии мой "Лициний", возьми прочесть, да отдай же ей мою книгу писанную. Посылаю все твои книги (исключая брошюрку Ирвинга).
   Когда будешь у О<гаревой>, жми руку ей от меня и от Наташи.
   Не прикажете ли прислать в "Наблюдатель" отрывки из моей биографии, только, впрочем, с непременным условием очень скоро напечатать.
   Вот стихи, написанные О<гаревым> у нас.

Марии, Александру и Наташе

   Благодарю тебя, о провиденье,
   Благодарю, благодарю тебя,
   Ты мне дало чудесное мгновенье,
   Я дожил до чудеснейшего дня.
   Как я желал его! В душе глубоко
   Я, как мечту, как сон, его ласкал.
   Сбылась мечта, и этот миг высокий
   Я не во сне, я наяву узнал.
   Любовь и дружба! Вы теперь со мною,
   Теперь вы вместе, вместе у меня, --
   О боже мой, я радостной слезою
   Благодарю, благодарю тебя.
   Благодарю! О, с самого рожденья
   Ты два зерна мне в душу посадил,
   И вот я два прекрасные растенья
   Из них, мой боже, свято возрастил.
   Одно -- то дуб с зелеными листами,
   Высокий, твердый, гордою главой
   Он съединился дивно с небесами
   И тень отрадно бросил над землей.
   Другое -- то роскошное явленье,
   То южных стран душистое дитя,
   Магнолия -- венец всего творенья
   О боже мой, благодарю тебя!
   Любовь и дружба! Вы теперь со мною.
   Друзья! Так обнимите же меня.
   Вот вам слеза -- пусть этою слезою
   Вам скажется, что ощущаю я.

Н. О.

   1839. Марта 17.
   Владим<ир>.
   Буде есть охота, то имеешь право печатать в "Наблюдателе" отрывок из "Лициния" (который у Мар<ии> Льв<овны>), то печатай, даже дозволяю сделать маленькие поправки в стихах; но никак в смысле. Да не прислать ли еще чего? Отвечай.

11. М. Л. ОГАРЕВОЙ

21 марта 1839. Владим<ир>.

   Marie, Marie, милая сестра, друг, вот тебе привет от покинутых друзей. Каким светлым и дивным явленьем слетала ты к нам, о что это за дни 15, 16, 17, 18 и 19 марта!
   Помнишь ту торжественную минуту, когда мы молились, -- тогда-то совершилась мистерия присоединения Наташи к вам и тебя к нам. Тогда-то мы четверо стали одно. Hossanna! Hossanna!
   Marie, как необъятно велик твой Николай, я готов не токмо стоять с ним рядом, но подчиниться его благородной душе, и только его! Ты вплела твою прелестную жизнь в его жизнь-поэму. Поэму обширную, как океан и небо, и вместе вы стали еще изящнее... Благословляю вас! Той силой, которою человек может двинуть гору, благословляю вас. Ни тени сомнения в вас. Он писал тебе:
   Elle sèmera de fleurs le pavé de ma vie
   Et je n'en sentirai jamais la dureté
   Et désormais toujours dans mon âme rajeunie
   Je bénirai mon Dieu dans son éternité!
   Слава тебе, Мария, богом избранная облегчить жизнь поэта, слава тебе! Береги его -- поэт дитя.

_____

   Грустно было расстаться с вами -- но все как-то восторг и радость покрывала разлуку. Теперь я набрал сил надолго. Теперь душа моя, как земля весною, кипит жизнию и, лучезарная, обращается на все с теплотою. И это вы сделали.
   Пиши к нам, адресуй просто во Владимир.
   Приходи же май!
   Прощай.
   Salut, amitié, sympathie éternelle![11]

Александр Герцен.

   А где-то он? Грустит... ах, так бы и полетел к нему.
   Рукой Н. А. Герцен:
   К тебе, к тебе, моя Мария, мой прекрасный друг! Потребность меняться с тобою мыслями, чувствами, развилась еще сильнее после нашего свиданья. Мы необходимы друг другу так, как Николай необходим Александру и он ему. Они тесно сплели наши души, они указали им один путь, и земной путь нам один... мы все четверо одна душа! -- Мария, как хорошо мне было с тобой; как вольно переливала я мои думы, мою любовь тебе, просторно им в твоей груди, она обширна, и всему, всему нашла я в ней отзыв полный. -- Сестра, пойдем же всю вечность вместе -- во имя бога, Александра и Николая.
   Посещение ваше удвоило наше блаженство, сделало нас лучше. И как забыться, как раздаваться грубому голосу земли в душе, когда она вся гармония, вся гимн.
   Бог милосерд к нам, он дал нам все -- чем заслужить? Мы сохраним душу, мы употребим все силы наши и все, что дано нам, к спасенью страждущих, несчастных.
   Май