Георгиевский Иван Сергеевич
Евгения, или Письма к другу

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть вторая.

   

ЕВГЕНІЯ,
или
письма къ другу,
СОБРАННЫЯ
Иваномъ Георгіевскимъ.

Любовь и дружба... вотъ чѣмъ можно
Себя подъ солнцемъ утѣшать.
Карамзинъ.

   

ЧАСТЬ II .

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

Въ Типографіи В. Плавильщикова, 1818.

   

Печатать позволено:

   съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи, до выпуска изъ Типографіи, представлены были въ Цензурный Комитетъ: одинъ экземпляръ сей книги для Цензурнаго Комитета, другой для Департамента Министерства Народнаго Просвѣщенія, два экземпляра для ИМПЕРАТОРСКОЙ Публичной Библіотеки и одинъ для ИМПЕРАТОРСКОЙ Академіи Наукъ.
   С. П. Б. Августа 9 дня, 1818 года.

Цензоръ, Стат. Совѣт. и Кавалеръ
И. Тимковскій.

   

ПИСМО XXV.

   Я отецъ, другъ мой, я отецъ! И какой сынъ обязанъ мнѣ своею жизнію! Я любуюсь имъ, и, кажется, собственное бытіе мое разпространяется. Посмотри, какъ въ немъ отражается небесный образъ его матери! Ахъ, если она вдохнетъ и душу свою въ сего ангела!
   О небо! Онъ будетъ отвѣчать улыбающимися взорами на мои ласки; онъ будетъ простирать ко мнѣ свои ручки; онъ будетъ лепетать другу твоему: папа!-- И Евгенія станетъ управлять младенческимъ языкомъ его! Милый мой, я внѣ себя отъ восхищенія. Представь, какъ близъ матери, близъ меня будетъ онъ играть со всею своею живостію. Агезилай, душа твоя чувствовала сіе удовольствіе. И не забывалъ ли ты въ сіи минуты всей тяжести правленія?
   Какое поприще для нѣжности твоего друга!-- Подобно виноградной лозѣ тѣло его будетъ мало по малу возвышаться и приобрѣтать новыя силы. Безъ сомнѣнія, заботливая рука природы предупреждаетъ всѣ наши старанія; но -- брось, другъ мой, бѣглый взглядъ на лицемѣра -- не имѣютъ ли на все примѣтнаго вліянія обстоятельства? Такъ взоръ мой будетъ слѣдовать за природою, будетъ ловить ея тайны, чтобы съ большею вѣрностію собрать всемогущее споспѣшествовать неизмѣняемымъ ея планамъ.-- О, если бы я могъ предохранить сына своего отъ всякаго вреднаго вліянія постороннихъ предметовъ!
   Съ тѣломъ, въ одинаковой степени, будетъ развиваться самый умъ. Въ дѣтскомъ возрастѣ онъ будетъ забавлять насъ своимъ безпритворнымъ простодушіемъ: Счастливое время!.. Но я сорву наконецъ завѣсу съ глазъ его. Нѣтъ, остановись, рука безчеловѣчная! Пусть сама природа откроетъ ему чело свое... О мой другъ, верхъ нашего блаженства, совершенное невѣденіе! Одна божественная Евгенія самое терніе можетъ превращать для меня въ розы.-- Когда свѣтъ разума озаритъ юную его душу; рука моя будетъ насаждать сѣмена добродѣтели во глубинѣ его сердца.-- Приближать постепенно человѣка къ божеству -- что можетъ быть выше сей обязанности? Но къ чему мое пламенное рвеніе? Одинъ примѣръ несравненной матери долженъ возвысить его надъ толпою. Неусыпный взоръ будетъ наблюдать шаги его.
   Такъ, надобно дождаться той минуты, въ которую можно будетъ открыть ему обязанности человѣка. О, съ какою нѣжностію другъ твой будетъ водить слабые взоры его по симъ лугамъ, по симъ нивамъ, по симъ играющимъ въ грозномъ водопадѣ радугамъ! Иногда персты небесной Евгеніи будутъ бѣгать по волшебнымъ струнамъ, или кисть ея станетъ творишь подобно природѣ; она одушевитъ юную его душу и посѣетъ въ немъ страсть заимствовать у ней тайцы искуства.-- Но чтобы довершить свое зданіе -- о любимецъ души моей, ты увидишь картину общественныхъ отношеній. И я тогда только буду доволенъ собою; когда онъ съ чувствомъ скажетъ намъ: -- вы создали меня!
   Евгенія, держа его на рукахъ, безпрестанно лобызаетъ; только иногда склоняетъ на меня нѣжные взоры. Противъ воли я бѣгу къ нимъ, и осыпаю горячими поцѣлуями то мать, то сына. Мой другъ, если бы всѣ жили столько счастливо; небо, рай -- не было бы словъ сихъ въ языкахъ нашихъ. Всѣ желанія смертнаго умирали бы въ предѣлахъ сего міра.
   

ПИСМО XXVI.

   Возможно ли, другъ мой, возможно ли? Она любитъ меня еще пламеннѣе! О милый младенецъ, ты сопрягаешь насъ новыми узами. Я думалъ, что сердце ея, раздѣлясь между мною и ея сыномъ, будетъ ко мнѣ менѣе пламенно. Какъ я обманывался! Никогда съ такою нѣжностію не осыпала она ласками своего Эраста.-- Но душа ея изливаетъ восхищеніе свое съ какою-то важностію. Несравненная Евгенія -- она въ полной мѣрѣ чувствуетъ священное достоинство матери.
   Живописецъ, который хочетъ изобразить любовь въ небесномъ ея сіяніи, пусть посмотритъ на сего ангела, покрытаго легкимъ облакомъ безмятежнаго сна. Евгенія сидитъ подлѣ него, улыбается, возводитъ глаза свои къ небу и съ чувствомъ обнимаетъ меня! Въ безмолвіи лобызаемъ мы другъ друга, и проливаемъ слезы чистѣйшей радости.
   Тише, тише; не прервите сего ангельскаго покоя. Ахъ, онъ проснулся! Евгенія летитъ къ нему, беретъ его на руки, покрываетъ нѣжными поцѣлуями. Посмотри, съ какимъ небеснымъ удовольствіемъ питаетъ она своего сына!-- Но если бы ты видѣлъ, другъ мой, что изображалось на лицѣ ея; когда предложилъ я ей кормилицу! Мать и наемная женщина -- сказала она мнѣ -- Эрастъ, я тебя не понимаю, сказала и горячая слеза выкатилась изъ глазъ ея.-- Съ какимъ восторгомъ отеръ я слезу сію!
   Долгое время смотря на прелестное дитя, она съ чувствомъ воскликнула: милый другъ, мы должны вложить достойную душу въ такое прекрасное тѣло. Но какимъ образомъ,-- скажи мнѣ? Всѣми силами помогая развиться его природѣ, отвѣчалъ я. Такъ, но какимъ же образомъ? Я предложилъ ей свои мысли; доказывалъ всѣми силами; употребилъ все свое краснорѣчіе; и ничто не помогло: мы не согласны въ такомъ важномъ дѣлѣ, оба увѣрены только въ томъ, что должно стараться сдѣлать сына своего истиннымъ человѣкомъ.
   О мой милый, въ первый разъ души наши не узнаютъ одна другую. Мы истощили все свое искусство,-- и недовольны еще собою. Какъ мучительно состояніе, когда душа не можетъ ни на одной мысли успокоиться!
   

ПИСМО XXVII.

   Порадуйся, любезный другъ! Мы наконецъ согласились въ своихъ мысляхъ. Кто, послѣ Евгеніи, болѣе тебя можетъ заняться моими правилами?
   Наше тѣло, подобно сей улыбающейся розѣ, развивается изъ нѣдра своего сѣмени. Разныя части, сливаясь между собою по гласу природы, дѣйствуютъ одна на другую и составляютъ стройное цѣлое, замыкающее на землѣ длинную цѣпь творенія. Жизнь, сокрытая во прахѣ, попираемомъ нашими ногами, сіяетъ, подъ завѣсою, во всѣхъ произведеніяхъ, начиная отъ печальнаго серебрянаго вѣнца Лапландскихъ горѣ до кедра Ливанскаго. Когда она, подобно Сиріусу, является въ полномъ блескѣ; раждается чувство, сей камень преткновенія для нашего разума. Чувствуетъ червь въ коемъ вещество развивается болѣе, нежели въ семъ быліи, по которому онъ пресмыкается; чувствуетъ человѣкѣ, въ коемъ природа развивается до послѣдней степени совершенства. И сіе то чувство есть единственный источникѣ нашей дѣятельности.
   Человѣкѣ, въ первыя минуты бытія своего, есть еще будущій человѣкѣ; впечатлѣнія рисующихся въ немъ предметовъ раждаютъ чувствованія, кои, такъ сказать, вливаются въ его природу. Но при началѣ своего поприща мы съ безпечностію переходимъ отъ чувствованія къ чувствованію. Простирается передъ нами обширный лугѣ, мы смотримъ, любуемся; жалуется въ ближней рощѣ горлица, мы останавливаемся, слушаемъ; быстрая молнія браздитъ пространство воздуха, мы бросаемъ робкій взглядѣ на раздраженное небо, и съ поспѣшностію скрываемся.. Душа въ своемъ младенчествѣ не поражаетъ. Но, собравши потребный запасъ чувствованій, она сравниваетъ ихъ т. е. судитъ. Такимъ образомъ настаетъ извѣстная минута, и мы все повѣряемъ, изслѣдываемъ, прокладываемъ для себя собственное поприще. Такъ изъ физическаго чувства раздается чувство истины. Земля, небо, человѣкъ все становимся для насъ загадкою, и мы силимся расторгнуть завѣсу, покрывающую чело природы. Жизнь наша есть зрѣлище, на которомъ всякой дѣйствуетъ, или смотритъ. Вліяніе примѣровъ, или рука наставника устрояютъ первые шаги наши. Но когда, подобно птенцу, окрылится въ насъ собственный разсудокъ; мы вникаемъ въ свою природу и во глубинѣ сердца пишемъ для себя законы. На сей-то степени образованія является въ насъ чувство нравственности въ полномъ сіяніи. При извѣстномъ развитіи природы своей, человѣкъ съ удовольствіемъ смотритъ въ свободныя минуты на захожденіе и возхожденіе солнца; не равнодушно слушаетъ шумъ рѣки, со скалы низвергающейся и гордо подъемлетъ голову при грохотѣ грома. Такимъ образомъ съ постепеннымъ развитіемъ души показывается чувство прекраснаго, усѣвающаго цвѣтами терніе нашей жизни. Другъ мой, вотъ путь, по которому, кажется мнѣ, шествуетъ природа человѣка! И вотъ вмѣстѣ обширное поле для каждаго наставника! Взоръ нашъ, пробѣгая цѣпь безпрерывныхъ измѣненій, жаждетъ успокоиться на чемъ нибудь необходимомъ, и наставникъ долженъ бесѣдовать съ питомцемъ своимъ о великой тайнѣ -- о Богѣ. Если бы природа, подобно нѣжной матери, предупреждала всѣ наши нужды; государство -- милый мой, мы не имѣли бы о немъ никакаго понятія. Необходимость, исторгающая у человѣка грозное привѣтствіе: мое, остановись! заставляетъ его искать вѣрнаго убѣжища подъ кровомъ власти. Такимъ образомъ, пользуясь безопасностію въ нѣдрѣ государства, не можетъ онъ отказаться отъ жертвъ, коихъ оно требуетъ. По сему стопы юнаго гражданина должно утвердить на общественномъ поприщѣ. Наконецъ -- оставить безъ призрѣнія отца, не научившаго меня честнымъ образомъ снискивать пропитанія -- о Солонъ, такой жестокій приговоръ родителямъ внушило тебѣ самое благоразуміе. Бросить на произволѣ судьбы своего сына -- не долженъ ли онъ будетъ сдѣлаться рабомъ, или даже злодѣемъ? Вотъ, другъ мой, главная черты воспитанія нашего! Потрудись сдѣлать на нихъ замѣчанія свои.
   Евгенія не могла ограничиться такими общими сужденіями; она хочетъ войти со мною въ нѣкоторыя подробности. А что можетъ быть для меня приятнѣе бесѣды съ другомъ своимъ о такомъ важномъ для насъ предметѣ?
   Я надѣюсь присылать тебѣ, по крайней мѣрѣ, содержаніе нашихъ разговоровъ.
   

ПИСМО XXVIII.

Разговоръ первый

Объ удовольствіи чувствъ.

   Я. Въ надлежащей мѣрѣ удовлетворять безпокойному голосу чувствѣ своихъ -- мнѣ кажется, что на сіе указываетъ намъ сама природа. Ты видишь, изъ собственной нашей жизни, что, не подавляя чувствъ своихъ, можно соглашать удовлетвореніе ихъ съ самымъ строгимъ разсудкомъ.
   Она. Слѣдственно по твоему мнѣнію, не надобно уклоняться отъ чувственныхъ удовольствій, которыя такъ часто увлекаютъ человѣка?
   Я. Я желалъ бы до такой степени утончить способность къ чувственнымъ наслажденіямъ въ сынѣ своемъ., чтобы онъ съ живостію могъ принимать каждое приятное впечатлѣніе.-- Но ты такъ задумалась! Ахъ я не мѣчу на тотъ родъ жизни, который, оглушая чувства, разстроиваетъ все тѣло. Нѣтъ и бѣдный человѣкѣ, съ безпечностію бросившись подъ тѣнь дерева, вкушаетъ всѣ прелести моей роскоши.
   Она. Но ты забылъ, что лишняя чувствительность можетъ подвергнуть его ужаснымъ огорченіямъ. Ты знаешь, каковъ путь жизни!
   Я. Мы должны показать ему природу въ настоящемъ ея видѣ, и онъ добровольно покорится жестокой необходимости. Чѣмъ менѣе случаевъ къ наслажденію, тѣмъ живѣе мы предаемся оному; и если также перельемъ въ него тѣ чувствованія, кои насъ ставятъ выше всѣхъ перемѣнъ счастія.
   Она. На вспомни, что жребій его неизвѣстенъ. Будетъ ли онъ въ состояніи переносить неожидаемые удары судьбы, при всей предполагаемой тобою въ немъ нѣжности, которую я почти бы назвала слабостію?
   Я. Должно ловить улетающую минуту; но не терять въ нѣгѣ крѣпости силъ своихъ. Чтобы безъ шиповъ срывать розы наслажденія; надобно сохранить всю твердость, всю живость своего тѣла; -- кто притупилъ чувства свои, хладнокровно смотритъ на всѣ очарованіи роскоши, и потрясти нервы его, можно только картинами необыкновенными.
   Она. Вся крѣпость силъ и самая тонкая чувствительность -- какимъ же образомъ соединить такія противоположности?
   Я. Сама природа наградила Юліана нашего твердостію сложенія. Мы, съ своей стороны, должны только отвращать всѣ случаи, могущіе имѣть на него вредное вліяніе. Если бы, милая Евгенія, не рѣдко погружать его въ холодную воду; тѣло получало бы каждый разъ особенную свѣжесть. Со временемъ можно будетъ сдѣлать еще больше. Пусть онъ, лѣтомъ, въ жаркій день, бѣжитъ, съ открытою головою, за мелькающимъ вдали цвѣткомъ, или гоняется въ саду за рѣзвой бабочкой; пусть, подъ присмотромъ, ловитъ капли падающаго дождя, или бродитъ по лугу въ самую сырую погоду: онъ научится презирать перемѣны воздуха и будетъ въ состояніи безъ труда жить во всѣхъ климатахъ. Молоко, спѣлые плоды, бѣлый хлѣбъ и, для утоленія жажды, чистая вода -- мнѣ кажется это самое лучшее содержаніе для нашего Юліана. Пусть онъ иногда спитъ на дернѣ, на травѣ, на мягкой, кожѣ. Такая простота, при благодѣтельныхъ слѣдствіяхъ для здоровья, въ теченіи времени можетъ имѣть выгодное вліяніе на образъ его жизни. Мы отведемъ для него въ саду особую гряду; пусть онъ самъ воздѣлываетъ ее и соберетъ плоды своей работы. Въ такихъ занятіяхъ, привыкая мало помалу къ трудамъ, онъ укрѣпитъ еще болѣе здоровые свои члены и пріобрѣтетъ новыя силы. Но вмѣстѣ должно поселить въ немъ постоянную склонность къ опрятности: тѣло, во всегдашней чистотѣ, живѣе можетъ чувствовать приятныя впечатлѣнія. Будемъ съ нѣжностію водить слабые взоры его по зелены стелющихся луговъ, по лазури неба, по холсту, кистью твоею оживляемому, и мы приучимъ его co всею тонкостію ловишь прекрасныя черты въ природѣ и искуствахъ. Изъ струнъ, столько. тебѣ нося ушныхъ, извлекай чаще, небесная Евгенія, согласные звуки! Слухъ его, при. своей нѣжности, будетъ, сколько возможно, вѣренъ. Другъ мой, не надобно оставлять въ небреженіи самаго вкуса, самаго обонянія; и имъ можно дать тонкую живость. Пусть Юлинька всегда выбираетъ для себя плоды, отвѣдываетъ своё молоко и перемѣняетъ, если оно ему не нравится. Ежели онъ возметъ ясминъ, возметъ фіалку; пусть всякій разъ ее понюхаетъ. Никогда, никогда послѣ не пройдетъ онъ безъ удовольствія по тому лугу, на коемъ ландышъ, или роза разливаютъ вокругъ себя благовоніе. Такими, или подобными, средствами, милая Евгенія, легко возможно, твердость тѣла соединить съ самою тонкою нѣжностію. Но часто кормилицы, желая остановить слезы дитяти, поражаютъ юное его воображеніе страшными картинами; такимъ образомъ поселяютъ пустую боязнь, которая, укоренившись, увлекаетъ самый разсудокъ. Подобныя угрозы для здоровья суть опасные удары грома. Но можно ли думать объ удовольствіяхъ тому, кто-чувствуетъ себя нездоровымъ?
   Она. Отъ чегожъ Стоики твои столько вооружаются, противъ чувственнаго наслажденія?
   Я. Другъ мой, часто бросаемся мы изъ одной крайности въ другую. Безразсудная страсть къ удовольствіямъ влечетъ за собою самыя опасныя слѣдствія; но съ другой стороны человѣкъ слишкомъ строгой нравственности смотритъ съ отвращеніемъ на всѣ прелести чувственной жизни, не обнявши всѣхъ сторонъ бытія своего, онъ не видитъ, что философія его вооружается противъ природы, и чтожъ? на каждомъ шагу, и, самъ того не примѣчая, онъ измѣняетъ своимъ правиламъ. Предложи ему одно для него противное, другое приятное кушанье, не сомнѣвайся въ его выборѣ.
   Она. Другъ мой, если я поняла тебя: сотворены для счастія, но должно удовлетворять требованіямъ своего тѣла, такъ, чтобъ не страдали другія стороны нашей природы; и если мы хотимъ въ полной мѣрѣ пользоваться дарами, намъ предлагаемыми, должны стараться соединить крѣпость тѣла со всею живостію.
   Я. Кто идетъ противъ себя, тотъ не понимаетъ, что совершенство наше не въ томъ состоитъ, чтобы, отрѣшившись отъ чувственности, приближиться къ жителямъ неба. Нѣтъ, истинный человѣкѣ., развивши до послѣдней степени силы своей природы, въ полномъ согласіи удовлетворяетъ всѣмъ ея потребностямъ. Такимъ. образомъ онъ ищетъ совершенству въ предѣлахъ человѣчества.
   

ПИСМО XXIX.

Разговоръ вторый

О чувствъ истины.

   Она. Другъ мой, и ты думаешь, что дитя не можетъ мыслишь въ первыя минуты своей жизни.
   Я. Несравненная Евгенія, вообрази, что ты лишена всѣхъ чувствованій; скажи, можетъ ли мысль, въ семъ состояніи, озарить тебя лучемъ своимъ? Огонь жжетъ -- какъ знать это Юліану нашему, ежели онъ не увѣрится жестокимъ опытомъ?
   Она. Но крикъ его не доказываетъ ли, что дитя судитъ въ нѣдрѣ самой слабости?
   Я. Крикъ сей есть одно слѣдствіе неприятнаго чувствованія. Тронь, струну гитары своей, и она отвѣтитъ тебѣ звукомъ
   Она. Когдажъ, думаешь ты, раздается смыслѣ?
   Я. Внѣшніе предметы, дѣйствуя на насъ, оставляютъ впечатлѣнія, кои проходя посредствомъ нервѣ, непонятнымъ для насъ образомъ, возбуждаютъ чувствованія во глубинѣ нашей природы. Если мы собрали уже извѣстный запасѣ чувствованій; то начинаемъ замѣчать самыя отношенія между ними. Вотъ минута, въ которую открывается смыслѣ въ человѣкѣ!--
   Она. Въ самомъ дѣлѣ, можно понять, какъ изливается смыслѣ изъ своего источника: мы чувствуемъ самыя отношенія впечатлѣній между собою. Но чувствуемъ -- какимъ образомъ?-- Какъ впечатлѣніе оставляетъ въ насъ слѣды свои? Ахъ, милый Эрастъ, сколь далеко увлекъ ты свою Евгенію! Мы такъ привыкли наслаждаться жизнію безъ таинствъ философіи!
   Я. Можно только полагать, что чувствованіе есть слѣдствіе высшаго развитія природы; но оно покрыто еще слишкомъ мрачною завѣсою. Первые лучи смысла возвѣщаютъ въ насъ чувство истины. Настаетъ время, въ которое все возбуждаетъ, все питаетъ наше любопытство, и мы силимся разрѣшить безпрестанно умножающіяся сомнѣнія.
   Она. Но, другъ мой, достигаютъ ли смертные святилища истины? Не то же ли она для насъ, что крылатое счастіе?
   Я. Безъ сомнѣнія, есть истина; но гдѣ храмъ ея? Взоръ нашъ ищетъ его всюду, и нигдѣ не можетъ остановиться. Если бы собрать всѣ мнѣнія, такъ называемыхъ философовъ: какое бы услышала ты разногласіе! Между тѣмъ никто не сомнѣвается, что должна быть одна истина, уловить первые образы веществѣ, узнать, какими путями сочетавались онѣ, или раздѣлялись, при благоприятствующихъ имъ обстоятельствахъ, и окинуть всѣ стороны вселенной. вотъ какъ истина, подобно солнцу, должна бы открыться глазамъ нашимъ въ полномъ сіяніи. Тогда одинъ бѣглый взглядѣ на постепенное развитіе природы покажетъ, какъ физическая вселенная подаетъ руку нравственной. Всѣ науки слились бы тогда въ одну занимательную Исторію вселенной.
   Она. Ты восхищаешь меня своею мечтою; но какъ проникнуть завѣсу, которая скрываетъ отъ насъ источникъ истины?
   Я. Два пути ведутъ человѣка къ ея святилищу; умозрѣніе и опытность. Большая часть избираетъ первой; потому что онъ короче послѣдняго. Но кто не хочетъ сдѣлать ни одного невѣрнаго шагу, тотъ себѣ пролагаетъ путь опытностію. Одни, ничего не зная, думаютъ, что они все знаютъ; другіе ступаютъ со всею осторожностію, безпрестанно останавливаются и принимаютъ только истины очевидныя.
   Она. Но, другъ мой, путемъ опытности можно обнять природу въ настоящемъ ея видѣ; между тѣмъ догадки наши проливаютъ свѣтъ на начало и конецъ міра.
   Я. Правда, мы противъ воли устремляемъ взоръ свой на мракъ, который покрываетъ первыя минуты и будущую судьбу вселенной; но, къ сожалѣнію, кругъ нашего зрѣнія слишкомъ ограниченъ. Въ глазахъ нашихъ, все носитъ на себѣ печать истины, что въ полной мѣрѣ удовлетворяетъ нашему смыслу. По сему, сколько людей, столько системъ и философій. Сужденія наши тѣмъ правдоподобнѣе, чѣмъ онъ согласнѣе съ природою. Такимъ образомъ, нему хотимъ дать названіе истиннаго въ отношеніи къ намъ, долженъ рѣшить смыслѣ, развившійся до надлежащей степени.
   Она. Мы употребимъ всѣ усилія, милый Эрастъ, образовать душу свою его Юліана.
   Я. Какъ скоро онъ укрѣпится; мы не примѣтнымъ для него самаго образомъ научимъ его читать и писать; будемъ вмѣстѣ съ нимъ чертить геометрическія фигуры. Но смыслѣ, подобно зарѣ, прольетъ въ немъ примѣтный свѣтѣ на предметы; вотъ минута посвятить его таинствамъ природы. Пусть онъ проходитъ лѣстницу существѣ, которая, начинаясь во прахѣ, оканчивается человѣкомъ пусть открываетъ, какимъ образомъ первыя вещества, въ быстрой игрѣ своей, производятъ длинную цѣпь явленій, которая служитъ для насъ столь любопытною загадкою; пусть наконецъ -- узнавши прежде всѣ способы считать и измѣрять -- разсматриваетъ вселенную со-стороны пространства и времени. И когда онъ; сими стезями, научится бесѣдовать съ Духомъ природы; въ счастливыя минуты, разумъ его, на крылахъ мечтаній, будетъ обтекать всѣ концы вселенной. Начавши такимъ образомъ воспитаніе его съ физической стороны, кончимъ нравственною"
   

ПИСМО XXX.

Разговоръ третій

О чувствѣ справедливости.

   Я. Такъ, милая Евгенія; нося на себѣ названіе существа, отдѣльнаго, человѣкъ можетъ дѣлать, все, что ему угодно.
   Она. И отнять у слабаго послѣдній кусокъ хлѣба, или даже наложить на него постыдныя цѣпи рабства;?
   Я. Но не должно забывать, что и другой пользуется такою же независимостію. Посему если не хотимъ, подобно враждебнымъ кометамъ, безпрестанно угрожать другъ другу взаимною гибелью;. то мы должны столько ограничить свободу свою чтобы отъ насъ не страдали другіе.
   Она. Такъ мы можемъ жить какъ намъ хочется, лишь бы только никто не жаловался на наши поступки?
   Я. Ежели я кого нибудь обижаю; мнѣ скажутъ: остановись, ты вышелъ изъ своихъ предѣловъ.
   Она. Но. если, милый другъ, въ нашей природѣ чувствоправосудія точно тоже, что чувство истины?
   Я. Изъ источника чувствованій истекаетъ смыслѣ самъ собою, такъ изъ глубины смысла раждается чувство правосудія. Какъ скоро чело" вѣкъ вникнетъ въ отношенія къ подобнымъ себѣ; противъ воли начертываетъ себѣ кругъ, въ которомъ ему должно дѣйствовать. Еслижъ когда и преступитъ положенныя имъ границы; естественно онъ терпитъ всю жестокость собственныхъ упрековъ; ибо нарушилъ то, что самъ положилъ себѣ закономъ въ нѣдрѣ своего сердца.
   Она. Но всякой ли чувствуетъ важность нарушенія правъ себѣ подобнаго? Есть люди, кои тщеславятся такими поступками.
   Я. Неоспоримо, милая Евгенія, что не всѣ одинакими глазами смотрятъ на права человѣка, но это еще не доказываетъ, что въ насъ нѣтъ чувства правосудія. Дикой съ яростью нападаетъ на своего неприятеля и гордится добычею, которую приноситъ въ нѣдро своего семейства; но и онъ чувствуетъ невольный трепетъ при одной мысли обидѣть кого нибудь изъ своего круга. Ежели чувство правосудія не достигаетъ въ каждомъ до одинаковой степени, это значитъ только то, что смыслъ нашъ, при разныхъ обстоятельствахъ, развивается различнымъ образомъ.
   Она. Такъ по твоему мнѣнію, человѣкѣ, по природѣ своей, болѣе склоненъ къ миру, нежели къ раздорамъ?
   Я. Враждебныя или тихія чувствованія преимущественно развиваются въ человѣкѣ отъ обстоятельствъ, въ которыхъ онъ живетъ; ибо все въ немъ, кромѣ его самаго, приобрѣтенное: мы раждаемся не Говардами, но и не Тимонами, а приближаемся къ тѣмъ, или другимъ только временемъ.
   Она. Между тѣмъ если взять раздоры, кои свирѣпствуютъ между людьми, и согласіе, которое такъ рѣдко ихъ соединяетъ; можно ли спрашивать, на которой сторонѣ будетъ перевѣсъ.
   Я. Милый мой другъ,-- нельзя слишкомъ вооружаться противъ человѣка. Слабость естества нашего скрываетъ сѣмена несогласія въ собственномъ нѣдрѣ. Впрочемъ еслибы природа щедрою рукою расточала свои богатства....
   Она. Природа всѣмъ предлагаетъ свои сокровища; бери и наслаждайся.
   Я. Правда, природа никому не говоритъ: вотъ твое! Всякой можетъ свободно пользоваться тѣмъ, что ему случай доставитъ. По по сему-то самому никто, по всей справедливости, не въ состояніи сказать другому: остановись, это мое!
   Она. Какъ! Я прихожу прежде, беру; ктожъ можетъ отнять у меня?
   Я. Человѣкѣ.
   Она. Но по какому праву?
   Я. По какому ты сама взяла, милая Евгенія!
   Она. Ежели я употребила даже труды свои?
   Я. Возьми, скажутъ, если хочешь, свои труды; но раздѣли съ нами то, на что мы имѣемъ равное съ тобою право.
   Она.. Напротивъ мы видимъ, что собственность -- священное дѣло между людьми.
   Я. Общество кладетъ печать согласія и собственность въ первый разъ дѣлается законною.
   Она. Но можно положить условія и внѣ общества.
   Я. Ктожъ будетъ защищать такія условія?
   Она. Совѣсть.
   Яю Какъ обуздать ей жадную бѣдность! Но тутъ еще не все! Приходитъ сосѣдъ, который насъ несравненно сильнѣе; и гдѣ жъ договорѣ нашъ? Разрушенъ, какъ воздушный замокъ.
   Она. Цѣлыя тысячи могутъ составишь твердый союзъ между собою.
   Я. Ктожъ поручится, что никто изъ круга своихъ не будетъ преступать, ни общихъ, ни частныхъ условій?
   Она. Приговоръ всѣхъ членовъ союза можетъ обуздать тѣхъ, кои нарушатъ права другаго.
   Я. Но не правда ли, другъ мой, что тогда уже будетъ существовать самое общество? Союзъ людей, подъ вліяніемъ власти, для вѣрнѣйшей безопасности -- не есть ли это государство?
   Она. Но уже ли внѣ общества совсѣмъ невозможное дѣло приобрѣсти законную собственность?
   Я. Въ самомъ государствѣ мое становится неприкосновеннымъ только для тѣхъ, кои живутъ подъ одними со мною законами. Для членовъ другаго общества, въ особенности для толпы дикихъ, собственность наша ни мало не составляетъ священнаго предмета. Еслижъ хотимъ вообразить законное во всѣхъ отношеніяхъ владѣніе, мы должны представить себѣ согласіе всѣхъ существъ, которыя могутъ имѣть въ немъ какое нибудь участіе. Государство, милая Евгенія, обезпечиваетъ нашу собственность и вмѣстѣ ограждаетъ насъ самимъ щитомъ своимъ; ибо въ состояніи внѣобщественномъ человѣкъ, можетъ самъ сдѣлаться добычею насилія. Приятно мечтать о всеобщей независимости. Но человѣкъ, по природѣ своей, стоитъ выше другихъ животныхъ; проникая въ будущее, онъ не можетъ ограничить желанія одною настоящею минутою. Такимъ образомъ противъ воли говоритъ: это мое, и бросаетъ пламя вѣчнаго раздора. Притомъ жить внѣ Государства не значитъ еще быть истиннымъ сыномъ природы: Только тотъ можетъ удостоиться сего названія, кто, достигши послѣдней степени совершенства, въ полной мѣрѣ наслаждается своею жизнію. А дикой?..
   Она. Въ самомъ дѣлѣ, человѣкѣ болѣе находитъ выгодъ подъ вліяніемъ власти, если бы только не долженъ былъ жертвовать безопасности свободою! Мы столько уже связаны между собою, что всякой на мѣстѣ Робинсона, почелъ бы себя во гробѣ.
   Я. По природѣ своей, человѣкъ не можетъ довольствоваться однимъ собою. Другъ мой, одинъ полъ противъ воли стремится къ другому, и супругъ неможетъ безъ сожалѣнія оставить своей подруг