Генслер Иван Семенович
Куллерберг, или Петербургские немцы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

РАЗСКАЗЫ И. С. ГЕНСЛЕРА

Гаваньскіе чиновники.-- Куллербергъ.-- Біографія кота Василія Ивановича.

ВТОРОЕ ДОПОЛНЕННОЕ ИЗДАНІЕ

Санктпетербургъ.
1872.

   

КУЛЛЕРБЕРГЪ,
ИЛИ
ГУЛЯНЬЕ ПЕТЕРБУРГСКИХЪ НѢМЦЕВЪ.

(Повѣсть-жанръ.)

(Посвящается Алексѣю Ѳеофилактовичу Писемскому.)

I.

   Вы, можетъ быть, замѣтили, что въ Петербургѣ почти всѣ зубные врачи -- Геймы или Штейны, такъ что, кажется, одинъ только г. Праведный изъ нихъ и выбрался русскій. Потомъ я уже имѣлъ честь докладывать въ "Гаваньскихъ Чиновникахъ", что почти всѣ петербургскіе булочники -- Мюллеры или Веберы, значить, тоже германскаго происхожденія; потомъ, вы, вѣроятно, обратили вниманіе, что всѣ аптекаря въ здѣшней столицѣ -- или Пёли, или Штраухи, или Гаугеры, или что-нибудь въ родѣ этого, а не какіе-нибудь Ушатовы, Брюховы или Раздеришины; слѣдовательно и на это дѣло русскіе, вѣроятно, еще не дозрѣли.
   Если вамъ случалось заходить въ аптеку, то вы, вѣроятно, замѣчали, какъ ученики, будущіе молодые аптекаря, съ плоскою мраморною или стеклянною ступочкою или пузырькомъ въ рукѣ, торопливо появляются и опять куда-то исчезаютъ. Это исчезаютъ они въ кладовую, гдѣ хранится оптовой запасъ лекарствъ, или въ лабораторію, гдѣ изъ простыхъ медикаментовъ изготовляются сложныя, или же, наконецъ, прячутся въ кухню, гдѣ врачебныя вещества подогрѣваются, растапливаются, настаиваются, варятся, и проч.
   Войдите въ эту кухню: вы увидите плиту, съ стоящими на ней и опущенными въ нее, открытыми, фарфоровыми сосудами. Вы думаете, что вы у Доминика, готовы, пожалуй, приподнять ту или другую крышку, полагая, что васъ поддразнитъ оттуда румяная котлетка или бифштексъ съ макаронами и паромъ; не дѣлайте этого: тамъ или анафемскій вытягивающій испарину и душу сассапарельный декоктъ, или противный настой валерьяны, для истерически-нервной дамы. Въ концѣ плиты блеститъ шлемъ вмазаннаго въ нее объемистаго куба изъ красной мѣди, который, какъ гусь, желающій напиться, протягиваетъ внизъ длинную свою шею. По этому горлу перебѣгаетъ, по каплямъ, въ холодный пріемникъ перегоняемая жидкость.
   Жаръ, духота, паръ и всевозможные, до остервенѣнія разгорячающіе, пряные запахи постоянно обдаютъ стѣны, потолокъ и два окна кухни, и вылетаютъ въ растворенныя форточки и дверь этой комнаты; но прежде всего спѣшатъ побывать у аптекарскихъ помощниковъ, на антресоляхъ, на которыя ведетъ деревянная лѣстница.
   Помѣщеніе это врядъ-ли можно назвать жилищемъ; потому-что всякое жилище, положимъ, даже собачья конура, предполагаетъ возможность дышать чистымъ воздухомъ; но этого, какъ вы увидите, никакъ нельзя сказать про логовище фармацевтовъ.
   Представьте себѣ продолговатый ящикъ, въ два аршива въ вышнну, въ восемь шаговъ въ дину и въ шесть въ ширину, съ люкомъ въ углу, открывающимся ца лѣстницу. Этотъ ящикъ освѣщается четвертью окна, отрѣзаннаго отъ верхней части кухни, и такимъ образомъ все это скорѣй походитъ на гробъ, чѣмъ на каинату.
   Прибавьте, что это маленькое пространство, кромѣ того, заставлено двумя кроватями, двумя комодами, книжнымъ шкапомъ, однимъ столомъ и четырьмя стульями.
   Точь-въ-точь такое же безвоздушное пространство занималъ аптекарскій помощникъ или такъ называемый гезель, Карлъ Ивановичъ Таубе, котораго товарищи давно уже прозвали мейстеромъ Пукомъ.
   -- Мейстеръ Пукъ!... Пукъ!-- кричитъ, бывало, ученикъ, зовя его.
   -- Что тебѣ?-- откликается тотъ.
   -- Ступай въ лабораторію.
   И Пукъ не-хотя, молча, идетъ въ лабораторію.
   Карлу Ивановичу теперь лѣтъ сорокъ или около того. Онъ средняго роста, бѣлокурый мужчина, съ выступившимъ нѣмецкимъ подбородкомъ и довольно рѣзко обозначающимися голубыми жилами на лбу, на видъ крѣпко сложенный. Родомъ происходитъ онъ изъ цеховыхъ, учился сперва дома, у отца, читать, писать и таблицѣ умноженія; потомъ, отданъ въ Анненскую школу, гдѣ твердилъ наизусть изъ латинской грамматики подъ риѳму, для облегченія памяти, въ родѣ слѣдующаго:
   
   Alle Worte sied auf is
   Masculini generis:
   Piseis, pauis, canalis,
   Gaulis, crinis, cucumis, glis, analys...
   
   Идя домой изъ училища, тоже, какъ и всѣ мы, грѣшные, дрался на улицѣ съ школьниками, получалъ выволочки отъ тѣхъ, которые были посильнѣй его, наконецъ взятъ изъ пятаго класса обратно и, при помощи протекціи, помѣщенъ ученикомъ въ аптеку, гдѣ, прежде скатыванія пилюль, перенялъ искусство дѣлать Apotvker-Schnaps и выпивать этого аптекарь-шнапсъ, не поперхнувшись, за однимъ залпомъ, цѣлую унцовку. Онъ былъ добраго, уживчиваго характера и, кромѣ того, малый неглупый. Года черезъ три, постигнувъ всю тайну фармацевтической кабалистики, надѣлъ чорный фракъ, отправился на Выборгскую сторону, въ Медикохирургическую академію, сдалъ въ нѣсколько субботъ свой экзаменъ, и вотъ онъ -- гезель, чортъ возьми! Теперь онъ самъ гражданинъ, съ ученою степенью, съ будущностью... и жалованьемъ, которое некуда дѣвать!
   О, мой бѣлокурый, кудрявоголовый Карлъ Иванычъ! Осуществятся ли твои надежды, когда на желтоватомъ лбу твоемъ врѣжутся, какъ ножомъ, морщины, у наружныхъ глазныхъ угловъ обозначатся гусиныя лапки, а въ вискахъ предательски блеснутъ сѣдые волоски? Кровь въ твоихъ артеріяхъ ужь не будетъ такъ тормошить тебя; вмѣсто румянца на щекахъ обозначатся войлокомъ переплетшіяся красныя жилки и всѣ прежнія живыя движенія пооблѣнятся, поубаюкаются. Этотъ портретъ я пишу съ тебя теперь ровно черезъ два десятка лѣтъ послѣ того, какъ ты получилъ свой дипломъ.
   23-го іюня, въ день гулянья нѣмцевъ на Куллербергѣ, часовъ въ 10 утра, весело заглянувшаго черезъ два стекла въ уютную комнатку-ящикъ, къ нашему Карлу Ивановичу, онъ съ задумчивымъ лицомъ сидѣлъ на пожиломъ плетеномъ стулѣ, облокотясь на такой же пожилой ломберный столъ правою рукою, которою онъ подпиралъ щеку; въ лѣвой была у него только что раскуренная трубка; тутъ же, на шагъ отъ него, на совершенно живомъ уже стулѣ, держался высокій русоволосый молодой человѣкъ, съ цвѣтущимъ лицомъ и въ лѣтнемъ пальто. Это былъ молодой докторъ Черепановъ, Василій Васильевичъ.
   -- Послушай, Карлъ, говорилъ онъ,-- пойдемъ въ самомъ дѣлѣ на "Куллербергъ". Что за бѣда, что ты завтра дежурный? Успѣешь еще выспаться, слава тебѣ, Господи! ночь-то твоя; раньше вернемся. Пить, пожалуй, не будемъ, я и на то согласенъ.
   -- Въ чемъ ѣхать-то? не въ этомъ-же, -- отвѣчалъ ему Таубе, указавъ головой на свой изношенный свѣтлосѣрый суконный сюртукъ, который тогда былъ на немъ.
   -- Чтожъ такое, возразилъ докторъ.-- Кто тамъ тебя будетъ разсматривать? Ну, наконецъ, если хочешь, я достану тебѣ пальто, превосходное.
   -- Нѣтъ, не рука, молвилъ съ замѣтною уже досадою мистеръ Пукъ, вообще нелюбившій одолжаться.
   -- Что не рука-то; теперь бы вотъ продернуть немного, а тамъ и махнемъ! Скатись-ка въ самомъ дѣлѣ внизъ, да приготовь съ полфунта своего аптекарскаго шнапсу. О чемъ ты задумался-то?
   -- Да какъ не думать! платья порядочнаго нѣтъ, -- горестно молвилъ Таубе. Одурь, наконецъ, возметъ, двѣ недѣли сряду сидѣть безвыходно въ аптекѣ; только и удовольствія, какъ перепадутъ деньжонки, такъ въ бирную, покалякать тамъ съ портными или кузнецами. Удивительное развлеченіе! А вѣдь тоже чему-нибудь да учился! И такъ убивается вся молодость! Болваномъ, идіотомъ сдѣлаешься; а тутъ еще этотъ дуракъ (Таубе намекалъ на хозяина) выговариваетъ, что пѣть усердія... Какое тутъ, къ чорту, будетъ усердіе?
   Нь эту минуту на лѣстницѣ послышались шаги. Въ комнату вошелъ работникъ.
   -- Карлъ Иванычъ! Ликсанъ Иванычъ васъ требуютъ. "Поди, говоритъ, къ Карлу Иванычу и скажи, что мнѣ оченно нужно его",-- произнесъ онъ.
   -- Ладно, приду, -- проговорилъ Таубе, и направился къ выходу, но потомъ обернулся и опросилъ доктора: Съ чѣмъ тебѣ сдѣлать шнапсъ: съ малиновымъ, или съ вишневымъ сиропомъ?
   -- Съ чѣмъ хочешь, только не отрави, пожалуста!
   -- Дѣвичьей кожи надо принести на закуску, а то у меня ничего больше нѣтъ.
   -- Волоки все, что хочешь.
   -- Я не буду пить, впередъ тебѣ говорю.
   -- Ладно, ладно.
   -- А съ тебя довольно и трехунцовки.
   -- Разсказывай, трехунцовки! Что тамъ въ трехунцовкѣ?
   Карлъ Иванычъ удалился.
   -- Подпоить его, тогда онъ поддастся, подумалъ, по уходѣ его, молодой врачъ. Нескоро сломишь: здоровъ, бестія! А одному ужасъ какъ не хочется отправляться.
   Вскорѣ Карлъ Иванычъ вернулся, неся въ одной рукѣ довольно-объемистую аптекарскую стклянку, въ которой была розоваго цвѣта жидкость, а въ другой рюмку безъ ножки и что-то завернутое въ бумагѣ. Все это помѣстилъ онъ на столѣ.
   -- Напрасно ты, душечка Карлъ, третьяго дня не пришолъ,-- заговорилъ медикъ, наливъ себѣ рюмку и выпивъ: -- а мы съ Иверговымъ, Сотниковымъ и Сашкой Фальковымъ прокуралесили весь вечеръ и всю ночь. Гдѣ только ни были, Господи ты Боже мой!... Повѣришь ли, только два цѣлковыхъ въ карманѣ привезъ домой изъ двухсоть-то-двадцати рублей! Чисто!... Ну да по крайней мѣрѣ пожилъ. Послушалъ бы, что Французы говорятъ въ cociemé: я знакомъ съ нѣкоторыми: "Жить, говорятъ они, такъ жить до тридцати лѣтъ, а тамъ, пожалуй, можно отправиться и къ чорту". Посмотрѣлъ бы ты, какъ пьютъ! не по-нашенски. Что-о англичане! дрянь противъ нихъ: полстакана портеру, а остальное коньякомъ! Эво какъ!... Ну, ты чего не прикладываешься?
   -- Не хочу,-- отвѣчалъ, замотавъ головой, Таубе.
   -- Что за вздоръ! Одну рюмку?
   -- Нѣтъ. Гдѣ жь вы тогда прежде всего были?
   -- Не спрашивай! Словомъ, чортъ знаетъ, гдѣ только не были... Перво-на перво полетѣли къ Борелю, обѣдать; просидѣли тамъ весь день. Разбили что-то -- не помню хорошенько -- содрали жесточайшимъ образомъ, разумѣется, съ меня. Ну, да прахъ ихъ возьми! А оттуда, знамо дѣло, сперва въ Гороховую, тамъ проваландались до часу, и наконецъ сложили крылья окончательно въ Садовой, -- знаешь?
   Таубе на это только хмукнулъ; потомъ налилъ со сладкой улыбкой рюмку и выпилъ.
   -- Вотъ это такъ лихо!-- одобрилъ его докторъ.-- Ну, налей же и мнѣ.
   Тотъ исполнилъ.
   -- Ире гезундгейтъ! пожелалъ ему Черепановъ и выпилъ.
   -- Съ чего же прежде всего начали?-- полюбопытствовалъ Таубе, съ нѣсколько уже разгорѣвшимися глазами и закуривая спичкой погасшую трубку.
   -- Не гаси, -- отвѣтилъ ему прежде всего докторъ; потомъ въ одно мгновеніе выхватилъ у себя изъ боковаго сюртучнаго кармана портсигаръ, открылъ его, выдернулъ папиросу и живо закурилъ ее.-- Начали, продолжалъ онъ, съ рижскаго бальзама, пополамъ съ портвейномъ... Зашли сейчасъ же къ Смурову...
   -- А закусывали чѣмъ?-- опять задалъ вопросъ аптекарь, у котораго желудокъ свернуло въ комокъ, когда онъ вообразилъ, чѣмъ можно было полакомиться на такія большія деньги.
   -- Закусывали всѣмъ, что на глаза попадалось: сыромъ, икрой, балыкомъ, сардинками, анчоусами; потомъ велѣли подать... ну, да это все сѣно, трава! Нѣтъ, я тебѣ скажу, Карлъ, какія женщины-душки были тамъ, въ Садовой... особенно одна, Клемансъ... Француженка, брюнетка. Присѣла пѣть:
   
   (Поетъ, стараясь скопировать.)
   Celui qui sût toucher mon coeur.
   
   -- Картавитъ немножко: "mon coeurrr..." Мм! чертенокъ этакой!-- воскликнулъ Черепановъ, и вскочивъ, жестоко стукнулся о потолокъ.
   -- Ан-наѳемскій твой потолокъ, хоть совсѣмъ не ходи къ тебѣ, право, вѣчно все забываю, -- говорилъ онъ, пригнувшись и схватясь за ушибенное мѣсто. Потомъ посмотрѣлъ вопросительно на пріятеля и сейчасъ же сѣлъ.
   -- Хоть бы ты женился, Карлъ, чортъ возьми, и переѣхалъ изъ этого сундука, -- продолжалъ онъ.-- Вонъ, полъ у тебя полгода, я полагаю, не мытъ, на груди жолтая манишка... Фу, ты дьяволъ, еще теперь даже слышно, какъ я хватился; шишка, поди-ка, вскочитъ.
   -- А почемъ ты знаешь, можетъ, я еще и женюсь,-- отозвался Карлъ Иванычъ, прищуривъ одинъ глазъ, и съ улыбкою.-- Шаферомъ еще, можетъ, будешь у меня на сватьбѣ. Ты долженъ мнѣ оказать большую помощь въ этомъ дѣлѣ. Серьозно говорю тебѣ, что я женюсь. Что ты такъ смотришь на меня?
   -- Что жь, давай Богъ,-- произнесъ, пожавъ плечами, докторъ.-- На комъ же?
   -- Ну, это пока еще секретъ... Поѣдемъ, если хочешь, на Куллербергъ... достань мнѣ пальто!...-- произнесъ вдругъ Таубе.
   -- Отлично, превосходно! похвалилъ докторъ, и было уже вытянулся во весь ростъ, но тотчасъ же сгорбился и, болѣзненно посмотрѣвъ вверхъ, произнесъ:
   -- Вотъ ужь что сжегъ бы, ей-богу, отъ всей души, такъ это твою паршивую комнату!-- говорилъ онъ, слѣзая за Карломъ Иванычемъ съ лѣстницы.
   Тотъ, въ свою очередь, хоть и былъ видимо сильно возбужденъ, но молчаливъ.
   

II.

   Чтобъ объяснить нѣсколько-загадочныя послѣднія слова мистера Пука, мы, по необходимости, должны заглянуть въ его внутренній душевный міръ. Сдѣлавшись, какъ мы знаемъ, аптекарскимъ помощникомъ, онъ сначала мечталъ со временемъ быть вторымъ Либихомъ, Вертолетомъ, Орфилой, лишь бы добрая воля, охота и трудъ. "Трудъ и терпѣніе все превозмогаютъ", думалъ онъ, и со свойственнымъ его расѣ терпѣніемъ принялся-было учиться, не мѣсяцъ, не два и не годъ, а три.
   Но тутъ кто-то изъ пріятелей, съ которыми онъ, между прочимъ, выучился выпивать на одинъ присѣстъ полдюжины пива и ѣздить верхомъ на деревенскихъ клячахъ, тутъ кто-то, говорю, такой же гезель, какъ и онъ, но попрактичнѣе его въ жизни, и замѣтилъ ему:
   -- А что же будетъ, если ты, положимъ, и магистромъ будешь?
   Этого вопроса Таубе никогда еще не задавалъ себѣ.
   -- Что-жь будетъ потомъ?-- не отвязывался камрадъ, уставивъ на него бойкіе глаза.
   -- Потомъ?... повторилъ озадаченный Пукъ.
   -- Да, потомъ?-- подтвердилъ тотъ.-- Чтобъ упрочить себя фармацевту, надо открыть аптеку; а чтобъ открыть здѣсь аптеку, даже гдѣ-нибудь, въ захолустьѣ, надо имѣть, на худой конецъ, двѣнадцать тысячъ! А безъ этого на кой чортъ тебѣ магистръ? Все равно: чрезъ это твое положеніе ни на волосъ не улучшится!
   -- Да, ничего не сдѣлаешь безъ денегъ!-- печально повторилъ мейстеръ Пукъ, и впервые, можетъ быть, грусть и разочарованіе закрались въ его сердце. Онъ какъ сидѣлъ, такъ и остался сидѣть, молча и съ поникшей головой.
   Въ тотъ же день онъ куда-то вечеромъ скрылся изъ аптеки и возвратился домой на утрѣ, отдавъ извощику послѣдній четвертакъ изъ двадцати-пяти кровныхъ рублей, и, вдобавокъ, съ отуманенной головой, съ апатіей ко всему, что было радостнаго въ его прошломъ.
   Тутъ онъ въ первый разъ въ жизни не пошолъ въ аптечную свою лавку, за стойку, а прямо поднялся къ себѣ, въ свою кануру, въ ящикъ, въ гробъ, да и то украдкою, не смѣя поднять глазъ, съ угрызеніемъ совѣсти. Бросилъ онъ съ досады шляпу на столъ, присѣлъ, облокотился, задумался. Вмѣсто вчерашняго веселья къ нему подсѣла тоска, невыносимая тоска. Она обняла его, потужила съ нимъ вмѣстѣ о золотой юности и, когда онъ вспомнилъ эту радужную юность, родную свою семью, всѣ прошлыя цвѣтистыя надежды, тяжко, горько ему стало на сердцѣ.
   Все облегчаетъ время. Нашъ Карлъ Иванычъ послѣ перваго пароксизма немного успокоился; подумалъ, что горю тоскою не поможешь; бросилъ фармацію, химію и принялся за довершеніе своего образованія, да принялся-то не съ элементарныхъ наукъ, а прямо навалился на современные вопросы. Чтобъ добыть себѣ книгъ, надобны деньги; жалованья тутъ было мало. Онъ предложилъ свои услуги одному золотыхъ дѣлъ мастеру, взявшись очищать золото отъ платины и серебра. Отлично! На первый же разъ заработалъ до ста рублей серебромъ. Пріобрѣлъ себѣ "Gegenwart", "Zeit", "ConversationsLexicon", путешествія Гумбольдта, приключенія Казановы et caetera, et caetera.
   -- Фу, вотъ она, жизнь-то! думалъ онъ, напролетъ просиживая ночи и съ жадностью поглощая все, что Брокгаузъ бросалъ по пяти концамъ свѣта со своихъ паровыхъ скоропечатныхъ машинъ.
   Прошло еще лѣтъ восемь; ему уже стукнулъ тридцатый годъ. Много посорвало съ него проклятое время. Онъ самъ уже пересталъ вѣрить мечтѣ и надеждамъ; онъ увидѣлъ, что у него ничего нѣтъ и не будетъ насчетъ звонкой монеты; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сознавалъ, что онъ обогатилъ себя познаніями. Онъ съ самодовольствіемъ замѣчалъ, что, когда онъ бываетъ вечеромъ у "Палкина" и займется съ кѣмъ-нибудь о томъ, о семъ, но больше всего о политическихъ вопросахъ, то образованные люди, офицеры и штатскіе, слушаютъ его со вниманіемъ.
   Но тутъ вдругъ на него насѣла новая бѣда, о которой онъ прежде и не помышлялъ. Съ расширеніемъ круга его образованія ему ярче освѣтилась бездна его безвыходнаго положенія!...
   И тутъ же нужно было ему, видите, влюбиться, и въ кого же -- Христосъ съ нимъ!-- въ хозяйскую дочку, Доротею Ивановну, полненькую, небольшаго роста, смазливенькую блондинку, съ голубыми, какъ крымскія озера, глазами. Ей еще было всего пятнадцать лѣтъ (теперь ей двадцать-шестая весна). Она еще ходила въ школу и чуть ли не носила панталончиковъ. Случилось это очень просто. Въ самый день ея рожденія собачка ея нечаянно отравилась мышьякомъ, -- который былъ съ говядиной поставленъ на доброе здоровье крысамъ, -- и эту самую собачку, шпица, онъ, счастливецъ, вылечилъ! Благодарственный взглядъ и рукопожатіе были прежде всего ему наградой. Въ этотъ же день она сама вечеркомъ ухитрилась и тайкомъ поподчивала его клубничнымъ вареньемъ на блюдечкѣ, и тутъ же подарила ему собственной ея работы рисунокъ: "дѣвушка задумчиво стоитъ у колодца". Повѣрите ли, что мѣсяца съ три прошло потомъ, пока онъ, постоянно мечтая о своей Дашенькѣ, рѣшился награвировать самымъ красивымъ почеркомъ, что онъ ее считаетъ своею лучезарною звѣздою, блеснувшею ему, бѣдняку, отрадно въ этой жизни.
   Пансіонскія барышни, какъ извѣстно, охотницы до конфектъ и любовныхъ записокъ. Мамзель Доротея сперва похвастала этимъ признаньемъ подругамъ своимъ, потомъ отвѣчала нашему Пуку, что она плакала, когда читала его строки, и что она сама его давно уже любитъ.
   Прошло еще съ полгода, пока нашъ мейстеръ Пукъ рѣшился, во что бы то ни стало, поцѣловать свою нѣмецкую "Элоизу".
   Прошло еще три года... Къ Дашенькѣ сватались женихи -- она ни за кого не пошла, думала только о своемъ бѣлокуромъ Карленькѣ; онъ думалъ о ней, о небесной, несравненной. Они улучали минуту, чтобъ обнять другъ друга, слить уста съ устами, вздохнуть -- и только!...
   Прошло еще шесть съ половиною лѣтъ до нынѣшняго года. Ни Дарья Ивановна, ни самъ мейстеръ Пукъ не спѣли и думать открыть свою тайную привязанность родителямъ героини. Ихъ съѣли бы обоихъ, а Карла Ивановича перваго, пожевавши, даже выплюнули бы на улицу. Объ этомъ знало только одно петербургское небо, только та частица его, которая заглядывала въ слуховое окно на чердакъ, принадлежавшій аптекарю Ивану Адамычу Шустерле.
   

III.

   Амаліи Карловнѣ, супругѣ почтеннаго аптекаря, какъ-то скоро посчастливилось раздѣлаться со своею стряпнею. Въ 10 часовъ утра она уже -- порхъ! и улетѣла на Куллербергъ. Но никакъ нельзя было того сказать про хозяйку достоуважаемаго столярнаго мастера Адама Адамовича, роднаго брата аптекаря, и находящагося съ нимъ въ ссорѣ. Она еще мечется, какъ угорѣлая, въ кухнѣ, вмѣстѣ съ кухаркою, Лукерьею, и дочерью своею, Минхенъ, которая эту недѣлю дежурною по хозяйству. Еще и вчера вечеромъ онѣ всѣ три были въ такихъ хлопотахъ, что имъ и на полминуты, кажется, не удалось присѣсть: только-что опустятся, тутъ же, въ кухнѣ, на стулъ, не успѣютъ даже лепетнуть своимъ красненькимъ остренькимъ язычкомъ для освѣженія рта, какъ вдругъ сумасшедшее жаркое въ печкѣ, точно Богъ знаетъ что съ нимъ сдѣлалось, затрещитъ:
   -- Тррр--чичичичи!... Надо броситься всѣмъ имъ къ заслонкѣ, чтобъ вытащить протвень и облить причину суматохи кипяткомъ или бульонцемъ. Юбки ужь въ три часа ночи доглаживали!... А тутъ еще надо было валять, тѣсто для пироговъ и сдобныхъ булокъ. (Здѣшніе нѣмцы выучились уже стряпать и "кушить" наши пирожки, со всевозможными начинками).
   -- Люкёри! говорить хозяйка: возьмите скарѣ шистъ эта риба...
   И Лукерья поспѣшно кидается чистить сига. У кота, Василья Иваныча, при этомъ всю внутренность поворачивается оттого, что онъ заслышалъ запахъ сырой рыбки. Онъ даже глотнулъ раза три слюны, смотря вверхъ на столъ, гдѣ работала кухарка. "Охъ, моченьки нѣтъ! такъ и подмываетъ махнуть по сигу лапкой". Но вотъ какъ-то немилосердно зашлёпалъ соблазнительный хвостикъ. "Пускай повѣсятъ... но нѣтъ средствъ дольше воздержаться". Хвать, хвать за свѣсившійся со стола конецъ рыбы... а его за это звякъ, звякъ по лбу черенкомъ ножа.
   Василій Иванычъ только сократился и захлопалъ глазищами.
   "Вотъ оно какъ поступаютъ съ нашимъ братомъ!" подумалъ онъ. "А поди-ка, Боже сохрани! стащи всю штуку, тогда что заговорятъ! А впрочемъ... отчего же?... можно попробовать.
   Цапъ-царапеньки обѣими лапками, да такъ скоро, да такъ ловко: чуть-чуть не стянулъ на полъ всю рыбу.
   Матушки мои! на вѣсу тащатъ Ваську за ухо по всей кухнѣ.
   "Да я такъ, я такъ только... шутя..." умоляетъ онъ. Выбрасываютъ за дверь, да еще съ нотаціями:
   -- Вотъ же тебѣ, коли такъ, подлецъ... Мало ему еще... печонки даве налопался... Ишь ты, дуй-те горой!
   "Неловко... А что печонка?" размышлялъ потомъ за дверью, въ сѣняхъ, жестоко сконфуженный Василій Иванычъ, судорожно вертя хвостомъ. "Что печонка?... Печенку любятъ только одни чиновники... Охъ, попалась бы теперь крыса! ужь задалъ-бы я ей ходу!... А вонъ, на окнѣ, на самомъ краешкѣ, стоитъ кострюлечка со сливками!... Подоконникъ страшно узенькій, некуда прыгнуть. А если однакожь уловчиться?... Ужь заодно бѣдокурить сегодня".
   Скокъ... удержался... Брависсимо!... Теперь осторожно отодвинуть покрышечку... Не падай же, душечка.
   -- Та-та-та-та-та, загремѣла нрышка. Экая анаѳема, упала!... Лукавый женскій характеръ!
   -- Ну, теперь будетъ Содомъ и Гоморра! Родители мои!... бѣгутъ...
   -- Ладно, погоди же, паскудникъ ты этакой, грозила кухарка, выглядывая изъ сѣнцевъ на дворъ.-- Ужь развѣ ты не придешь только, а то бока-то взъендорю я тебѣ.
   -- Я обѣщаніямъ не вѣрю, разсуждалъ про себя Васиканьчикъ, стоя посреди двора и съ самодовольствіемъ вертя хвостомъ; а потомъ пролѣзъ въ каретный сарай, чтобъ посмотрѣть, нельзя ли тамъ пройдтиться хотъ насчетъ сальной свѣчки, позабытой, можетъ статься, кучеромъ...
   Господи Боже мой! сколько еще дѣла предстоитъ супругѣ Адама Адамовича!... Ну, подмастерья и мальчики, пускай не прогнѣваются, перекусятъ чего-нибудь, селедки съ картофелемъ... На "Куллербергѣ" поѣдятъ.
   Довольно-бойкій, черномазый сынъ хозяйки, Карленька, пальчикъ лѣтъ десяти, вскочилъ въ кухню, какъ-будто съ цѣпи сорвавшись. Онъ, изволите видѣть, крѣпко взалкалъ.
   -- Ich will essen! (Кушать хочу!) -- восклицаетъ онъ.
   -- Wart (Подождешь!) -- говоритъ мать, не глядя на него.
   -- Aber ich will essen! (Но мнѣ ѣсть хочется!) -- возражаетъ онъ.
   -- Kannst warten (Можешь повременить!) -- опять говорить она.
   Но сынишко подходитъ къ столу, къ горкѣ лежащихъ на блюдѣ пирожковъ съ рисомъ, беретъ одинъ изъ нихъ, и уже разѣваетъ ротъ; ему достается сперва по рукѣ, потомъ отнимаютъ пирогъ, потомъ даютъ подзатыльника и наконецъ, какъ кота, выводятъ за ухо изъ кухни.
   -- Вотъ это такъ дѣльно! думаетъ кухарка. А то просто житья нѣтъ отъ сорванца.
   Папенькѣ захотѣлось почать бутылку съ ямайскимъ,-- такъ, блажь залѣзла въ голову. Причина законная: отчего же теперь не сотворить то, что предположено сдѣлать послѣ? Онъ посылаетъ дочку за кипяткомъ къ матери, въ кухню.
   -- Pack' dich! (Убирайся!...) -- сердито отдѣлывается хозяйка дома, чуть не вытолкавъ свою бѣлокурую четырнадцатилѣтнюю Шарлотту.
   -- Aber, Herr Jesus, Annchen (Но Господи Боже мой! Анхенъ), -- мягко произноситъ самъ Адамъ Адамовичъ, остановись на ворогѣ кухни и обращаясь къ шеѣ: kannst du mir nicht ein Glas heisses Wasser schicken? (Развѣ ты не можешь мнѣ прислать стаканъ кипятку?)
   Она, скрѣпя сердце, исполняетъ его желаніе.
   -- N -- а! und mach, dass du fort kommst (Возьми и отстань!),-- говоритъ она съ недовольнымъ видомъ, не глядя,-- и, сунувъ мужу стаканъ на блюдцѣ, второпяхъ плеснула ему на нанковые панталоны.
   -- Шт... Оі Jes'! оі Jes'! зашипѣлъ и вскрикнулъ онъ, схвативъ себя за бедро.
   -- Bist du bei Sinnen? (Въ умѣ ли ты?), договариваетъ онъ, тоскливо смотра на жену!
   -- Geh, geh, ich hab' kein' Zeit mit dir zu plaudern (Нечего, проваливай, мнѣ не время болтать съ тобой),-- произноситъ хозяйка, и уже, все снова закипѣло подъ ея руками.
   Окончивъ стряпню, супруга столярнаго мастера приказала кухаркѣ налить кипятку въ корыто, поставленное на полу; потомъ -- дай Богъ ей здоровья -- сѣла въ него и принялась мыться, предварительно заперевъ крѣпко-накрѣпко дверь и старательно занавѣсивъ окно...
   Незнавшій этого, Адамъ Адамовичъ постучался-было къ нимъ въ дверь, но нѣмочки съ испугомъ зачирикали:
   -- Нихтъ, нихтъ!...
   -- Was?-- спросилъ онъ, напирая въ дверь.
   -- Нихтъ, нихтъ! пугливѣе и милѣе прежняго заголосили онѣ.
   -- Waschest du dich, oder was? (Моешься ты тамъ, что-ли?),-- снова задалъ онъ вопросъ женѣ, заслышавъ тамъ всплески и капанье воды.
   -- Nu ja (Ну-да-а),-- неохотно подтвердила супруга...
   Окончивъ со всѣмъ этимъ, закопошились закупками булокъ, цукрей, колбасъ -- это главное, потомъ, шнапсъ, eine Flasche von gutem Wein, Zucker-Bakwerk.
   -- Ахъ, ахъ, мама! а о кофеѣ-то мы позабыли!-- кричитъ Шарлота, младшая дочь Адама Адамовича.-- Сахаръ взятъ, а кофе нѣтъ.
   -- Нна, такъ нада паскарѣя паслать,-- говорить мама.-- Вазили, прибавляетъ она, обратившись къ ученику:-- пади скарѣ фъ ляфка, купитъ одна фунтъ кофе... тридцать пять капекъ.
   -- Кофейникъ большой уложенъ?-- спрашиваетъ тоже дочь у матери, показывая на увязенныя корзины.
   -- Ja, drinn (Да тамъ),-- спокойно отвѣчаетъ мать.
   Но когда мужъ спросилъ по-русски (Адамъ Адамовичъ любилъ говорить на этомъ языкѣ).
   -- Ви не забудь бутилька? (почтенный столярный мастеръ намекалъ на ромъ).
   -- Да, да! будь спокойна, отвѣчаетъ уже съ досадой жена.
   Но вотъ самовары и кофейники, уголья и растопки, тарелки, ножи и вилки, стаканы и рюмки, бутылки съ ромовъ и со сливками, блюда съ жаркимъ, пирогами, окорока и колбасы -- все это уложено, упаковано и увязано, въ трехъ корзинахъ, набитыхъ верхомъ: мало того, говорю, увязано -- унесено уже и стоитъ на ка