# Отрубленная рука

Вильгельм Гауф

Die Geschichte von der abgehauenen Hand.

Перевод Ольги Коржинской (1904).

## Вильгельм Гауф. Отрубленная рука


Родился я в Константинополе; отец мой служил драгоманом (переводчиком) при Высокой Порте и одновременно вел довольно прибыльную торговлю благовонными эссенциями и шелковыми тканями. Он дал мне хорошее образование, при чем частью сам занимался со мною, частью поручил мое воспитание одному священнику. Сначала он предполагал передать мне лавочку, но потом, когда мои способности превзошли его ожидания, он, по совету одного друга, решил сделать из меня врача. Врач, видите ли, если он хоть немного больше знает наших обычных базарных крикунов, легко может составить себе состояние в Константинополе. К нам в дом заходило много франков и один из них уговорил моего отца отпустить меня с ним в Париж, где, как он говорил, такому искусству обучаются даром и много лучше, чем в других местах. Он вызвался также даром провезти меня. Отец мой сам много путешествовал и охотно отпустил меня. Я был очень доволен видеть чужие края и не мог дождаться минуты, когда мы выедем. Наконец, франк покончил со своими делами и велел мне готовиться к отъезду. Накануне отец повел меня в свою спальню. Там я увидел на столе богатую одежду и разное оружие. Но что особенно меня пленило, это большая кучка золота. Мне еще такой не приходилось видеть.

Отец обнял меня и сказал: "Видишь, сын мой, я все это приготовил тебе на дорогу. Оружие это твое; это то же, которым когда-то снабдил меня дедушка, когда я отправлялся на чужбину. Я знаю, ты умеешь управлять им; но, помни мой совет, употребляй его лишь в тех случаях, если нападут на тебя. Состояние мое невелико. Я разделил его на три части: одна тебе, другая останется мне, третья -- это неприкосновенное имущество, запас на черный день".

Так говорил старик и слезы выступили у него на глазах: может быть, он предчувствовал, что нам не суждено было видеться.

Путешествие прошло благополучно; мы скоро прибыли в страну франка и шесть дней спустя въезжали в Париж. Спутник мой нанял мне комнату и советовал осторожнее обращаться с деньгами. Я жил три года в городе, выучился в это время всему, что должно знать хорошему врачу, но было бы ложью сказать, что я охотно остался бы в стране.

Обычаи этого народа мне совсем не нравились, да и друзей там было у меня немного.

Наконец, тоска по родине овладела мною; я все это время не имел известий от отца и с радостью воспользовался первым удобным случаем добраться до дома. Как раз франки посылали из своей земли посольство Высокой Порте; я зачислился врачом при посольстве и благополучно прибыл в Стамбул. Но что же я там нашел? Дом отца стоял заколоченный; соседи удивленно смотрели на меня и сообщили, что отец мой умер уже месяца два тому назад. Тот священник, который обучал меня в юности, тоже пришел и принес ключ от дома. Как пусто, как печально было все внутри! Я обошел весь дом, все было в том порядке, как оставил отец, только нигде не оказалось того золота, которое он хотел оставить. Я обратился к священнику; тот поклонился и ответил: "Твой отец был святой человек! Он все деньги оставил церкви". Мне это показалось странным, но что было делать? Хорошо еще, что оставались мне дом и товары отца. То было первое постигшее меня горе. Затем последовал удар за ударом. Я не решался объявить себя врачом; мне стыдно было самому кричать о себе; будь отец жив, он бы ввел меня в богатые и знатные дома, а теперь никто слышать обо мне не хотел. Да и товары отца плохо сбывались; покупатели уже разбрелись, а новых сразу трудно было приобрести. Как-то раз сидел я и думал свои печальные думы, как вдруг вспомнил, что нередко во Франции встречал людей своего племени, которые ходили с товаром по рынкам и площадям. Я даже вспомнил, что у них охотно покупают и что можно таким образом порядочно нажить. Я раздумывал не долго, продал отцовский дом, отдал другу на хранение часть вырученных денег, а на остальные накупил того, что во Франции считается редкостью: шалей, шелковых тканей, всяких мазей и душистых масел, взял себе место на корабле и предпринял таким образом второе путешествие во Францию. Как только Дарданеллы остались за спиной, счастье снова стало мне благоприятствовать. Я побывал во многих городах и всюду торговал с прибылью. Друг мой в Стамбуле постоянно высылал мне новые товары, и я богател с каждым днем. Наконец, я накопил, как мне казалось, достаточно для более крупного предприятия и с своим товаром переехал в Италию. Должен, однако, сознаться, что благосостояния я достиг не одною торговлею: мне тут много помогло врачебное искусство. Обыкновенно при приезде в город я вывешивал объявление, что приехал-де известный греческий врач, исцеливший многих. И надо отдать справедливость, что мой бальзам и другие снадобья имели значительный успех.

Так прибыл я во Флоренцию. Я располагал остаться там подольше, прежде всего потому, что мне там нравилось, а частью потому, что хотелось отдохнуть от долгих скитаний. Я нанял себе лавочку в квартале Св. Креста, а поблизости две прелестных комнатки с балконом. Как водится, я разослал о себе объявления. Не успел я открыть торговли, как покупатели отовсюду стали стекаться ко мне. Даже относительно высокая цена моих товаров никого не останавливала; находили меня приветливым и любезным и все шли ко мне. Я уж с неделю как жил во Флоренции, когда раз, по обыкновению, приводя в порядок свои баночки перед тем, как закрыть лавку на ночь, я нашел записочку. Я было совсем забыл о ней. В записочке меня приглашали явиться ровно в двенадцать часов ночи на Ponte Vecchio, один из мостов города. Я долго недоумевал, кто бы мог меня туда звать, так как знакомых во Флоренции у меня не было. Потом я решил, что меня хотят везти к какому-нибудь таинственному больному, что уже не раз случалось. Как бы то ни было, я решил идти, но из предосторожности захватил с собою саблю.

Около полуночи я стоял на Ponte Vecchio. На мосту никого не оказалось. Я стал ждать. Ночь была холодна, месяц ярко светил. Я невольно залюбовался на волны Арно, тихо мерцавшие при лунном свете. Вдруг на колокольне где-то пробило двенадцать... Я поднял голову; предо мною стоял человек, плотно укутанный в ярко-красный плащ.

Он явился так внезапно, что я сначала испугался, но тотчас же опомнился и спросил: "Не вы ли вызвали меня сюда? Чем могу служить?" Красный плащ отвернулся и медленно проговорил: "Иди за мною". Мне как-то стало жутко одному с незнакомцем; я остановился. "Вот что, господин, -- заговорил я, -- скажите мне сперва, куда идти, а затем откройте хоть немного лицо, чтоб я мог видеть, нет ли у вас злодейства на уме". Но Красный плащ оставил слова мои без внимания. "Не хочешь, Зулейка, оставайся!" -- сказал он и пошел дальше. Меня злость разобрала. "Неужели вы думаете, что я дам провести себя всякому дураку и что позволю даром морочить меня в такую ночь?" В три прыжка я нагнал его, схватил за плащ и закричал еще громче, обнажая саблю. И что же? Плащ остался у меня в руке, а незнакомец исчез за ближайшим углом. Злость моя улеглась, плащ все-таки был в моих руках и мог служить ключом к этой загадке. Я набросил его на плечи и пошел домой. Не прошел я и ста шагов, как кто-то близко подошел ко мне и шепнул мне по французски: "Будьте осторожны, граф, сегодня ничего не удастся сделать". Я не успел оглянуться, как тот уже исчез, только тень его мелькнула на стене. Что возглас этот относился к плащу, а не ко мне, не подлежало сомнению, но все-таки это мне ничего не разъясняло. На другое утро я стал раздумывать, что бы предпринять. Первою моею мыслью было объявить о находке плаща, но незнакомец мог послать за ним третье лицо, и я все равно ничего бы не узнал. Я стал рассматривать плащ. Он был из тяжелого генуэзского бархата пурпурно-красного цвета, опушенный астраханским мехом и богато вышит золотом. Роскошь плаща навела меня на блестящую мысль, которую я решил привести в исполнение. Я отнес плащ в свою лавку и выложил его на продажу, но назначил такую высокую цену, что был уверен не найти покупателя. Я решил внимательно осматривать всякого, кто только обратить внимание на плащ. Лица незнакомца я не видел, но фигуру его я бы узнал из тысячи. Желающих купить плащ было много, так как он невольно бросался в глаза своим великолепием, но никто не соглашался платить за него безумную цену в двести цехинов, да и ни в одном я не нашел ни малейшего сходства с незнакомцем. Странно мне казалось и то, что никто не видал подобного плаща во Флоренции; все единогласно заявили, что никогда и ни на ком не видали такого великолепного плаща и такой тонкой работы.

Уже вечерело, когда ко мне зашел один молодой человек. Он уже не раз заходил ко мне и даже в тот день приценивался к плащу, но цена казалась ему высока. Теперь он бросил на прилавок кошель с золотом. "Ей Богу, Зулейко! По миру пойду, а твой плащ получу!" И он стал отсчитывать червонцы. Я был в большом затруднении: ведь, собственно, я совсем не собирался продавать плаща; я только хотел выследить незнакомца, а тут явился молодой повеса и давал баснословную цену. Что было делать? С другой стороны мне не неприятно было такое неожиданное вознаграждение за ночное происшествие. Юноша набросил на себя плащ и пошел; на пороге он обернулся, отцепил какую-то бумажку, которая висела у плаща и бросил мне ее. "Вот тут что-то, Зулейко, что к плащу не относится". Я равнодушно взял бумажку и вдруг вижу там стоит:

"Ночью, в известный тебе час, отнеси плащ на Ponte Vecchio. Получишь четыреста цехинов".

Меня словно громом ошеломило. Выходит, что я совсем не то сделал, что надо было, и сам свое счастье прозевал! Но я недолго думал, схватил деньги и побежал за юношей. "Вот ваши деньги, возьмите их, оставьте мне плащ, я не могу отдать его". Сначала тот принял все за шутку, но, потом, когда я стал настаивать, он рассердился, выругал меня и ударил. Во время свалки мне удалось сорвать с него плащ и я хотел уже бежать с ним, когда тот позвал на помощь полицию и потащил меня к суду. Судья был крайне удивлен жалобою и присудил плащ моему сопернику. Я стал предлагать юноше двадцать, пятьдесят, восемь-десять, наконец, сто Цехинов сверх двухсот, только бы он отдал плащ. Где бессильны оказались мои просьбы, там подействовало золото. Он взял мои цехины, а я с торжеством унес плащ и поневоле прослыл сумасшедшим в глазах у всех. Но мнение людей было мне довольно безразлично; я знал, что не прогадаю.

С нетерпением дождался я ночи. К указанному времени, с плащом под рукою, я был на Ponte Vecchio. С последним ударом колокола появилась знакомая фигура. То был несомненно мой незнакомец. "У тебя плащ?" -- спросил он. "У меня, господин, но он мне стоит чистых сто червонцев". -- "Знаю", -- сказал тот. -- "Взгляни, вот тебе четыреста". Он подошел со мною к широким перилам моста и стал отсчитывать червонцы. Их было ровно четыреста; они так чудно блестели при лунном свете; блеск их веселил мое сердце. Ну, мог ли я подозревать, что это последняя радость в моей жизни! Я сунул деньги в карман и хотел поближе разглядеть щедрого незнакомца, но у него была маска на лице и из-под нее гневно сверкали темные глаза. "Благодарю вас за щедрость, -- сказал я, -- чем могу быть полезен? Только заранее оговариваюсь, что на нечестное не пойду". -- "Напрасная забота", -- отвечал он, набрасывая плащ; -- "мне нужна помощь врача, но не для живого, а для мертвого".

-- "Это как?" -- воскликнул я, пораженный. "Я приехал сюда издалека с сестрою", -- начал он и при этом подал мне знак следовать за ним, -- "и поселился у одного друга нашего дома. Сестра моя внезапно скончалась вчера, и родственники завтра собираются ее хоронить. Но в нашей семье издревле существует обычай хоронить всех своих членов в фамильном склепе; кто даже в чужих странах умер, все лежат там набальзамированные. На этот раз мне придется уступить родственникам тело, но голову я желал бы отвезти отцу, чтоб он хоть еще раз взглянул на нее".

Странный обычай отрезать головы дорогим покойникам показался мне прямо отвратительным, Но я не посмел это высказать, чтоб не обидеть незнакомца! Я ответил, что умею обращаться с бальзамированием и готов идти к покойнице. Только отчего все это так таинственно и непременно среди ночи? На это он отвечал, что родные ни за что добровольно не дадут ему выполнить такого намерения; а раз голова будет отнята, им останется только покориться совершившемуся факту. Конечно, он мог бы сам доставить мне голову, но вполне естественное чувство мешало ему самому ее отделить.

Тем временем мы подошли к большому, роскошному дому. Спутник мой остановился у маленькой дверцы, минуя главные ворота дома. Мы вошли, незнакомец заботливо притворил за собою дверь, и мы в полнейшей темноте стали подниматься по винтовой лестнице. Она выходила в слабо освещенный коридор; оттуда мы прошли в комнату, освещенную прикрепленною к потолку лампою.

В комнате этой стояла нарядная кровать. На ней лежал труп. Незнакомец отвернулся, как бы желая скрыть слезы. Он указал мне на кровать, просил поскорее справиться с делом и вышел из комнаты.

Я взял свои инструменты -- они всегда были при мне -- и подошел к кровати. Из-под покрывала виднелась одна голова, но она была так прекрасна, что у меня невольно сердце сжалось. Темные пряди волос спускались почти до пола; лицо было бледно, глаза крепко закрыты. Я сделал легкий надрез на коже, как всегда делают врачи перед тем как отнять член. Потом взял самый острый из своих ножей и одним разом перерезал горло. Но вот ужас! Мертвая вдруг открыла глаза, взглянула и смолкла. Струя горячей крови хлынула на меня из раны. Я с ужасом понял, что убил несчастную. От этой раны не было спасения. Я стоял как окаменелый. Обманул меня Красный плащ или сестра была вероятно мнимоумершая? Последнее казалось мне вероятнее. Но как сказать брату умершей, что, может быть, будь я осмотрительнее, легкая рана могла разбудить ее, не лишая жизни? Мне оставалось только окончательно отделить голову. Но тут умирающая снова простонала, потянулась и скончалась. Волосы дыбом встали у меня; я выронил нож и опрометью бросился из комнаты. Но там все было темно; лампа погасла, спутник мой исчез бесследно; я двигался наугад, ощупывая стену, наконец, добрался до лестницы. Полупадая, полускользя я спустился по ней. Внизу никого не было. Дверь была полуотворена и я вздохнул свободнее, когда очутился на свежем воздухе. Не помню как я добежал домой, бросился на софу и зарылся в подушки, чтоб как нибудь спрятаться от этих ужасов. Но сон бежал от меня; только к утру я немного опомнился и понял, что необходимо приободриться. Было мало вероятия, чтоб тот, кто подвел меня на это проклятое дело, стал выдавать меня. Я постарался принять беспечный вид и пошел в свою лавочку. Но тут я впервые заметил одно обстоятельство, весьма печальное для меня. Исчезла моя шапка, мой пояс, а также мой ножик и я совсем не помнил, оставил ли их в комнате убитой или потерял во время бегства. К сожалению, последнее было вероятнее, и по ним могли найти убийцу!

Я открыл лавку в обычное время. Вошел ко мне сосед. Он, положим, всегда заходил ко мне по утрам немного поболтать. "Слышали вы об этом ужасе", -- начал он, -- "о том, что ночью-то произошло?" Я притворился, что ничего не знаю. "Как? не знаете, о чем весь город уже знает? Не знаете, что жемчужина Флоренции, прекрасная Бианка, дочь губернатора, зарезана сегодня ночью. Ах, просто сердце разрывается! Она еще вчера такая веселая проезжала по улице с женихом. Ведь сегодня была свадьба назначена". Каждое его слово было для меня острым ножом в сердце. И этому мучению предстояло повторяться каждую минуту; каждый покупатель считал своим долгом сообщать потрясающую новость, прикрашивая ее все новыми и новыми ужасами; однако, ужаснее того, что я видел, никто не мог придумать. Около полудня вошел в лавку один из судейских и просил всех посторонних удалиться. "Синьор Зулейко", -- спросил он, вынимая утраченный мною вещи, -- "ваши ли это вещи?" Я нашел, что отпираться не стоит: со всех сторон выглядывали любопытный лица моих знакомых и легко могли уличить меня во лжи. Я признал вещи, мне пришлось идти за полицейским и скоро я очутился в отдельном помещении обширной городской тюрьмы.

Положение мое было действительно ужасно. Мысль, что я убил, хотя и невольно, не давала мне покоя. Тяжело мучило и сознание, что блеск золота ослепил меня, иначе я не попал бы так грубо в ловушку. Два часа после моего ареста, меня вывели из комнаты, повели по разным ходам и лестницам, наконец, ввели в огромный зал. За длинным столом, покрытым черным сукном, сидело двенадцать судей, большею частью стариков. По бокам зала тянулись скамьи; на них сидели представители знати Флоренции. На хорах теснились бесчисленные зрители. Когда я подошел к черному столу, из-за него встал высокий мужчина с печальным лицом. То был губернатор. Он заявил, что в качестве отца убитой, устраняет себя от суда и передает свои права старшему из сенаторов. Старшим оказался почтенный старец, лет девяноста. Он стоял согнувшись и на висках его торчали жидкие белые волосики, но глаза его пылали и голос был крепок и спокоен. Он начал с того, что спросил, признаю ли себя виновным? На это я просил выслушать меня и без утайки рассказал ему все, что сделал и все, что знал. Во время моего рассказа губернатор, то краснел, то бледнел, наконец, не выдержал и гневно крикнул: "Негодяй! Ты из корысти затеял убийство, а хочешь свалить вину на другого". Сенатор строго напомнил ему, что он сам отказался от права суда, да и к тому же не доказано, чтоб я из корысти решился на преступление, так как по собственному же показанию отца ничего не было похищено из комнаты дочери. Он пошел даже дальше. Он объяснил губернатору, что необходимы точные сведения о прежней жизни его дочери; только тогда, говорил он, выяснится, правду ли я говорю, или нет. На этом он прекратил суд и просил губернатора представить ему на рассмотрение бумаги покойной. Меня увели обратно в отведенное для меня помещение. Я провел ночь в тоскливом ожидании, не раскроется ли какая-нибудь связь между покойною и Красным плащом.

На следующий день я несколько обнадеженный вступал в зал. На столе лежало нисколько писем. Старик сенатор спросил, моя ли это рука. Я взглянул и увидел, что почерк тот же, как на тех двух записках, что я получил. Я заявил это сенатору, но никто не принял этого во внимание. Все решили, что письма написаны мною, так как, по их мнению, подпись очевидно стояла моя: письма были подписаны 3., начальною буквою моего имени. В письмах угрожали покойной и предостерегали от предполагаемого брака.

Губернатор успел всех настроить враждебно против моей особы. Ко мне относились как-то недоверчивее и строже, чем накануне. Напрасно ссылался я на свои бумаги, мне отвечали, что все обыскали и ничего не нашли. Тут у меня вся надежда пропала, а когда на третий день я явился в зал суда, мне прочли приговор: обвиненный в преднамеренном убийстве, я был присужден к смерти. Так вот до чего дело дошло! Вдали от всего, что только сердцу было мило, вдали от родины, я погибал невинно в полном цвете сил.

Вечером того ужасного дня я сидел в своей одинокой тюрьме и готовился к смерти, как вдруг открылась дверь и вошел человек. Он долго молча разглядывал меня. "Так это ты, Зулейко?" -- спросил он. Я сначала не узнал его при слабом свете тюремной лампы, но звук его голоса пробудил старые воспоминания. То был Валетти, один из немногих друзей моих в бытность мою в Париже. Он сказал, что случайно попал во Флоренцию, что отец его здесь всеми уважаемый человек, что он услышал обо мне и пришел лично расспросить меня обо всем. Я ему все рассказал. Рассказ произвел на него сильное впечатление. Он умолял меня ничего не скрывать. Я клялся, что говорю истинную правду и что никакой вины за собою не знаю, кроме той, что, ослепленный блеском золота, не понял насколько неправдоподобен рассказ незнакомца. "Так ты раньше не был знаком с Бианкою?" Я поклялся, что даже никогда не видел ее. Валетти сообщил мне, что во всем этом деле какая-то тайна, что губернатор как-то особенно торопил приговор; в городе же прошел слух, что я раньше был знаком с Бианкою и убил ее из мести. Я согласился, что все это очень подходит к Красному плащу, но что, к сожалению, я ничем не могу доказать его участия в этом деле. Валетти со слезами обнял меня и обещал сделать все, чтоб хоть жизнь мою спасти. Двое суток я томился в неизвестности, наконец, он явился. "Несу тебе утешение, хотя и горестное. Ты останешься жив и свободен, но лишишься руки". Я с чувством благодарил друга. Он сказал, что губернатор был неумолим и ни за что не соглашался на пересмотр дела. Чтоб не казаться несправедливым он дал согласие лишь на одно: если в книгах истории Флоренции найдется подходящий случай, пусть назначат мне наказание такое же, как там присуждено. Валетти вдвоем с отцом двое суток рылись в старинных книгах и, наконец, напали на случай подобный моему. Там приговор гласил: отрубить левую руку, лишить имущества и навеки изгнать из страны. Такова будет и моя участь. Не стану описывать вам тяжелого часа, когда я, стоя на лобном месте, положил руку на плаху и жгучая струя собственной крови обагрила меня!

Валетти увел меня к себе, ухаживал за мною, пока я не поправился, дал мне денег на дорогу и проводил из города. Я уехал из Флоренции в Сицилию, а оттуда с первым же пароходом в Константинополь. По приезде я попросил друга, с которым всегда вел свои дела, дать мне временный приют в своем доме. Тот очень удивился и спросил, почему я не хочу жить в своем собственном доме; ведь я должен знать, что какой-то чужеземец приобрел на мое имя дом в греческом квартале и заявил соседям, что я скоро сам приеду жить в нем. Я тотчас же пошел туда с моим другом; все старые знакомые радостно приветствовали меня, а один старый купец передал мне письмо, оставленное незнакомцем.

Я прочел.

"Зулейко! Две руки готовы непрерывно работать на тебя, чтобы ты не чувствовал потери одной. Дом и все, что в нем -- твое и ежегодно ты будешь получать достаточно, чтоб считаться богачом среди своих. Постарайся простить тому, кто несчастнее тебя".

Я понял, кто это писал, а купец еще добавил, что господин этот по-видимому франк и что на нем был красный плащ. Тут я должен был сознаться, что мой незнакомец все же не лишен был некоторого благородства. В новом доме ни в чем не было недостатка, а товары в лавке оказались лучше, чем когда либо у меня были. С тех пор прошло десять лет. От времени до времени я предпринимаю торговые путешествия, но больше по привычке, чем по необходимости; той же страны, где меня постигло несчастье, я больше не видал. Каждый год я получаю по тысяче золотых; меня, конечно, радует такое благородство со стороны того несчастного, но не выкупить ему печали души моей и вечно стоит перед моими глазами ужасное видение зарезанной Бианки.


* * *


Зулейко кончил рассказ. Все с волнением слушали его, особенно незнакомец. Он несколько раз глубоко вздыхал, а Мулею показалось даже, что у него блеснули слезы на глазах. Долгое время обсуждали происшествие. "И вы ненавидите того человека, что так коварно лишил вас руки и даже жизнь вашу подвергнул опасности?" -- спросил Селим.

-- "Не скрою, были часы в моей жизни, когда я горько жаловался на него Богу, когда я не мог простить ему, что он отравил мне жизнь и оставил вечное бремя на моей совести. Но потом я нашел утешение в вере своих предков, а вера наша повелевает любить своих врагов. К тому же он несчастнее меня".

-- "Вы благородный человек!" -- воскликнул незнакомец и с чувством пожал руку греку.

Тут прервал их начальник охраны. Он с озабоченным видом вошел в палатку и советовал не ложиться отдыхать, так как в этой местности очень часто бывают нападения на караваны и караульным даже показалось, что вдали приближаются всадники.

Купцы встревожились; Селим Барух крайне удивился их тревоге; караван по его мнению был так хорошо вооружен, что нечего было бояться толпы хищников-кочевников.

-- "Да, конечно, если б только в них было дело", -- возразил начальник охраны. -- "Но беда в том, что тут снова появилась шайка известного Орбазана и уж с ним надо быть настороже".

Незнакомец спросил, кто такой этот Орбазан, и Ахмет, старый купец отвечал: "Разные слухи ходят в народе про этого удивительного человека. Одни считают его за какое-то сверхъестественное существо, так как он иногда один борется с пятью или шестью людьми, другие говорят, что это какой-то отважный франк, которого несчастье загнало в нашу страну; одно лишь верно, что это отчаянный вор и разбойник".

-- "Ну, этого нельзя утверждать", -- возразил Лезза, один из купцов. -- "Он разбойник, положим, но человек благородный!, и он это доказал с моим братом. Я потом расскажу вам. Он все свое племя держит в строгом порядке и пока он скитается по пустыне, ни одно другое племя не смеет на глаза показаться. Да он и не грабит как другие, а просто берет известную дань с караванов и, кто ему добровольно заплатит, тот может спокойно продолжать путь, так как Орбазан -- повелитель пустыни".

Купцы продолжали разговаривать между собою, но караульные не могли успокоиться. Вдали действительно появилась довольно значительная шайка вооруженных людей. Они ехали прямым путем на лагерь. Один из караульных пришел предупредить друзей, что надо ждать нападения. Купцы стали совещаться, идти ли им навстречу или ждать нападения. Ахмет и двое старших советовали ждать, но Зулейко и Мулей были того мнения, что лучше предупредить их. Они звали с собою незнакомца, но тот спокойно вынул из-за пояса небольшой голубой платок с красными звездами, привязал его к копью и велел невольнику выставить копье на верху палатки. Он головою ручался, что всадники спокойно удалятся, как только увидят платок. Мулей не особенно этому верил, но невольник беспрекословно водрузил копье на палатку. Тем временем все уже выстроились в боевом порядке и ждали всадников. Но те, по-видимому, заметили знак, мгновенно переменили направление и широкою дугою повернули в сторону.

Несколько минут путешественники не могли опомниться от удивления. Они смотрели то на удалявшихся всадников, то на незнакомца. Но тот равнодушно стоял как ни в чем не бывало и смотрел задумчиво в даль. Наконец, Мулей прервал молчание:

-- "Кто ты, могучий незнакомец", -- воскликнул он. -- "Кто ты, что одним мановением смиряешь дикие шайки пустыни?" -- "Вы слишком высокого мнения о моей власти", -- отвечал Селим Барух. -- "Я просто запасся этим значком, когда бежал из плена; что он значит, не знаю, но знаю наверное, что кто едет с ним, считается под особенно высокою охраною".

Купцы благодарили незнакомца и называли его своим спасителем. Действительно, число всадников было настолько велико, что караван не мог бы долго сопротивляться.

С облегченным сердцем все пошли отдыхать, а когда солнце стало близиться к закату и над песчаною равниною повеяла вечерняя прохлада, караван снова пустился в путь.

На следующей день остановились на расстоянии дня пути от границы пустыни. Когда снова все собрались в большой палатке, Лезза купец заговорил:

-- "Я вам вчера говорил, что гроза пустыни, Орбазан, человек благородный. Я вам расскажу, что случилось с моим братом, и вы в этом убедитесь:

Отец мой был кади в Акаре. У него было трое детей: я, самый старший, затем брат и сестра много моложе меня. Когда мне исполнилось двадцать лет, меня пригласил к себе брат моего отца. Он обещал сделать меня своим наследником с условием, чтоб я остался у него до его смерти. А жил он очень долго, так что я только года два тому назад вернулся на родину и ничего не знал о том несчастье, которое постигло наш дом, и о том, как милостиво устроил все Аллах".


------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Сказки В. Гауфа / Пер. О.М. Коржинской. -- Санкт-Петербург: А. Ф. Девриен, 1904. -- 386 с., 18 л.; 21 см.