Гарин-Михайловский Николай Георгиевич
Карандашом с натуры

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    По Западной Сибири

  

Н. Г. Гарин-Михайловский

Карандашом с натуры

По Западной Сибири

   Собрание сочинений в пяти томах
   М., ГИХЛ, 1967
   Том 3. Очерки и рассказы (1888--1895)
  

ГЛАВА I

Между Пермью и Тюменью.-- Тобольская Обь.-- Коренные сибиряки.-- Рассказы Ивана Владимировича.-- Остяки.-- Томск.

   Тому уж несколько лет. Едем по Уральской дороге, и из окна вагона видны знаменитые демидовские заводы. Было время, когда люди сотнями здесь пропадали с лица земли, о том повествуют летописи, знают бездонные погреба и кладбища. И те и другие -- места последнего прибежища и жертв и палачей. Сбыт фальшивой монеты шел здесь открыто. На упрек Екатерины II Демидов добродушно ответил:
   -- И, матушка, о чем толковать! Все мы твои и с потрохами!
   Смотришь на эти чистенькие и беленькие постройки, крытые железом зеленые крыши,-- на весь этот уютный и манящий к себе вид в майской веселой обстановке, и невольно рисуются в контраст захлебывавшиеся когда-то в погребах, исковерканные ужасом и мукою лица... Дальше...
  
   Вот и грязная Тюмень со своими "нуждающимися" переселенцами, река Тура, маленькая, узкая. Пароход то за дно задевает, то за берег.
   По сторонам поля, поля и поля. Изредка деревушка на берегу. Навозу масса, и берег весь завален,-- значит, в поле не возят.
  
   В Иртыш вошли. Все та же пустынная равнина.
   -- Какая же это Сибирь?-- говорит, недовольно морщась, один из пассажиров, инженер с собакой.-- И что тут покорил Ермак, когда и теперь никого нет?
   -- Это, батюшка, все от настроения зависит,-- отвечает мрачный контролер.-- У меня был знакомый, и, знаете, его послали на Кавказ от пьянства лечиться. Ну, водки, конечно, ни-ни. Так что бы вы думали: озлился. Встречаю его, спрашиваю: "Ну, что Кавказ, как?" -- "Какой Кавказ? говорит, никакого Кавказа нет".-- "Ну, как же, говорю, все-таки -- виды..." -- "Какие виды? никаких видов нет".-- "Горы..." -- "И гор никаких нет..." Вот до чего можно дойти.
  
   Тобольск. Мостовые из досок, музей, памятник Ермаку. Музей небольшой, привлекающий своей простотой и запахом Сибири: эскимосы, самоеды, олени, медведи, упряжь, одежда, оружие, латы; но тут же поломанный нивелир фабрики Герлаха. И он, конечно, выстоится и в свое время тоже стариной станет. По стенам портреты Ермака. Пять их, и сходства между ними никакого.
   На обратном пути из города к пароходу встретили партию арестантов. Идут, звенят кандалами; торчат рыжие голенища; серые халаты, на спинах по два бубновых туза; наполовину обритые головы по продольному направлению. Арестанты на нас, мы на них смотрим, ищем следов злобы, отчаяния, преступления, но глаз утомляется на общих масках тупого равнодушия, апатии, и только изредка ловишь злорадный, звериный взгляд тоски и горя. И все то же общее впечатление строго арестантского цвета: серого неба, серой реки и всей серой, однообразной природы, той Сибири, которую мы до сих пор видели.
   Приехали на пароход. До отхода еще полчаса. Пьют пиво, разговаривают о городе, рассматривают покупки и угадывают цены. На пристани праздного народа масса. Стоят и смотрят. Молодой человек, в легком костюме, довольно грязном, больше, очевидно, думающий о материях высших, чем о том, что у него под ногами, споткнувшись на кем-то положенную палку, чуть было не растянулся на полу, но оправился и сел возле меня.
   -- Далеко-с?
   -- В Томск.
   -- Из Петербурга?
   -- Да.
   -- А я, позвольте представиться, здешний репортер. Может, слыхали о нашей газете? Не слыхали, конечно; двести пятнадцать экземпляров расходится. Сто восемьдесят платных, тридцать пять даровых. При начале издания так и рассчитывали: городскими только ошиблись -- считали восемьдесят, а набралось девяносто.
   -- Что ж вы не продаете отдельными нумерами? Вот бы и мы купили.
   -- Не разрешают.
   -- Как же? Ведь это мера наказания.
   -- Ну, и редактор то же говорит, а местная власть говорит, что она права не имеет на розничную продажу, ну, и не продает... Конечно, если бы чрез министра -- можно бы добиться; но ведь тогда совсем зарез будет: вроде войны выйдет,-- тогда и все бросай. Теперь и то уж... Дама одна... тут благотворительный спектакль нам расстроила. Ну и описали так слегка в газете, а муж ее, доктор, ведь редактору и залепил затрещину. Да еще как залепил,-- сзади! А! Ну, хотели огласку дать,-- не разрешили.
   -- Дуэль была?
   -- Какая там дуэль... Так и пропало! А вы никакого материала не дадите нам?
   -- К сожалению, не имею... Да ведь у вас много же матерьялу должно быть и здесь.
   -- Да его-то много, да не любит наш цензор, вычеркивает. Пишите, говорит, о чем хотите,-- ну, о других губерниях; что вам непременно далась здешняя: забудьте о ней. Ну, о чем же писать? Кто его знает, как у других, свою знаешь...
   -- А можно бы было написать, если б позволили?
   Молодой человек только рукой махнул.
   -- Пиво-то на пароходе у вас лучше нашего, сибирского? У нас вроде как будто не настоящее.
   -- Еще бы в Сибири захотели настоящего,-- вмешался один из пассажиров, Иван Владимирович.-- В Сибири уж такое положение... все исполняющие должность,-- ну, и пиво тоже вроде того, что должность исполняет.
   Рассмеялись. Репортер заглянул мне в глаза и тоже вдруг рассмеялся. Добрые голубые глаза, голая шея, порыжелые сапоги, желтое лицо.
  
   Опять поехали. Берег все уходил, река шире да шире.
   Проснулись как-то: Обь. Куда глаз ни хватит, все вода да вода, а по ней, точно плавучие кусты, целые острова -- голые, лишайные, с тонкими прутьями тальника, еле распустившегося. Чтобы сказать величественно было, поражало, подавляло -- нет. Скучно просто...
   -- Чего смотреть? Идем в каюты. Там пиво, хоть выпить можно, а здесь на ветру...
   И, не договорив, контролер молча стал спускаться с трапа.
   Инженер с собакой еще постоял, скрючившись от "дыханья Ледовитого океана", или, говоря проще, от северного ветра; оглянул серую безжизненную гладь, пустую палубу и тоже ушел.
   Поскрипывает пароход, иногда порядком покачивается от расходившихся на просторе волн; сверкают мрачные свинцовые тучи; ветер воет; оголенные деревья, когда к ним подойдешь поближе, свистят свою унылую осеннюю песенку. Кто бы узнал здесь, в этом костюме веселый месяц май во второй его половине?
   В рубке все уютно сидят, все выползли из своих кают: кто играет, кто обедает, кто чай пьет. Никто не читает только. Дамы с работой чувствуют себя хорошо, уютно, не прочь от беседы,-- умные слова, умные речи -- товар лицом показывается. Только двое -- контролер и инженер скучными, усталыми глазами обводят по временам общество и еще усерднее после того стараются забыть за картами все окружающее.
   Иван Владимирович, толстый старик со вставными зубами, коренной сибиряк, как он сам себя аттестует, сидит на диване и рассказывает о сибирских делах и порядках. Рассказывает о том, как в Томске один полициймейстер из беглых сидел несколько лет и ушел по доброй воле, а не уйди -- и теперь бы, вероятно, сидел, о том, как один сибиряк пропал за то, что дневник вел.
   -- И ничего в этом дневнике, знаете, не было, кроме одной фразы, что вот, мол, какие бывают прекрасные люди. Ну, и рассказ при этом.
   -- Да за что ж тут пропадать? -- окрысился инженер.
   -- А вот пропал же,-- с злорадным торжеством проговорил Иван Владимирович и начал нюхать из табакерки табак.
   -- Да...-- начал было инженер, вероятно желая возразить, но посмотрел на рассказчика, на публику и пренебрежительно переглянулся с контролером, получил поддержку и молча уткнулся в карты.
   -- Вот и да...-- тихо, самодовольно пробурчал Иван Владимирович,-- вот и да... Надо сибирскую жизнь знать, понимать надо... вот тогда и будет да.
   И опять новые рассказы про горного исправника. Иван Владимирович искусно обрисовал тип пройдохи-негодяя, которого тридцать раз прогоняли за воровство, но в критические минуты снова принимали на службу за распорядительность.
   -- Действительно, я вам доложу,-- говорил Иван Владимирович, сидя степенно, опираясь одной рукой о сиденье дивана, а другой, в которой была тавлинка с табаком и платок с красным обводом, плавно проводя по временам по воздуху,-- бывают такие случаи в приисковом деле, что хоть бери, а дело делай. А то ведь неопытный да нераспорядительный совсем зарежет. Да вот я вам скажу... Приняли одного... Ну, действительно, честный, -- ни-ни... Ну, хорошо... Приезжает на прииск... Речь рабочим говорит... объясняет им, что он взяток брать не будет и все у него будет по закону... Хорошо... Едет на второй прииск -- и там то же... на третий... Объехал всех, воротился в свою резиденцию и руки потирает от удовольствия, какой он честный человек. Вдруг -- трах! -- Бунт на приисках, бунт на приисках, в одном, другом, третьем... Сразу раскусили, что за гусь... Туда, сюда... Да хорошо, что еще вовремя догадались убрать, а то наделал бы таких делов... Круть-верть: опять этого прощелыгу вернули... через месяц все тихо, спокойно. А так не видно: вор, вор, а вот как прогнали, вот тогда и оказалось... Ну, а вор действительно... грабитель просто...
   -- А в чем же польза от него? -- спросил инженер.
   -- Ну, как в чем? Надо знать приисковое дело, тогда и польза понятна будет. Брал, вот и польза. Убился, задавило рабочего, сломало руку, ногу; норовят уйти рабочие -- воротить их назад, обходиться без слова "бунт" -- вот и польза. Где деньги добывают, там уж денег не жаль -- бери, сколько хочешь, да дело делай.
   Кто-то заметил, что теперь уж не те времена.
   -- Оно, конечно, не те, да и я ведь не про царя Гороха говорю.
   -- Выведут эти порядки...
   -- Конечно, выведут...
   Иван Владимирович самодовольно посмотрел в окно.
   -- Я человек старый, мне ничего не надо... Я прямо говорю...
   Иван Владимирович чувствовал в себе прилив хорошего гражданского мужества и так смотрел, что ясно было, что он готов хоть сейчас положить свои кости за правое дело.
   -- Вот как на своей шее почувствуете: я да я, да ничего знать не хочу,-- вот тогда и загложет тоска... Точно вот целая этакая, можно сказать, огромная страна ему в наследство досталась... лежала, лежала,-- видите ли, дожидалась охотничка на своем горбу ум его испытывать. А ведь каждый-то с каким умом приезжает: он один все видит, все знает, все понимает... он один все рассмотрел, а там до него, как, что -- все ерунда, все потемки, один он принес свет, он знает... А суньтесь к нему,-- что, мол, как же, господин честной, мы для тебя или ты для нас? Ежели мы для тебя, ну -- так так, а если ты для нас, так хоть послушай нашего глупого слова,-- вот он вам и покажет тогда кузькину мать -- тогда и узнаете, что такое эта самая Сибирь...
   Ивану Владимировичу не мешали, и по стариковской болтливости он не думал себя удерживать.
   -- В городах, по трактам везде казенное клеймо, на каждом шагу. Вы чувствуете: если казенный вы человек -- вам место, не казенный -- вы так себе, терпеть вас только можно... вот вы кто... Это по казенному аршину... Это на первом плане. За казенной Сибирью идет коренная Сибирь: торговый народ и простой. Это опять особенная жизнь, особенный строй, которого никто не знает, всякий по-своему прицеливается, но никто колупнуть не может, и не понимает, да и не дорос... Это уж не в обиду... За этой Сибирью опять идет целая Сибирь: вольная, бродячая Сибирь. Это опять целое царство: тут опять надвое делится: бродячие народы, на законном основании -- переселенцы и коренные бродяжки... Вот тут и разбирайся... Каждая жизнь свое ядро имеет и не сливается с другим, а только соприкасается. Вот в этих местах, где она прикоснулась, там и видна она, а ядро-то самое, что там в нем -- это ни один из ваших писак никогда не видел, а видел, так не понял. Потому что, чтоб понять, мало родиться в Сибири, а от деда к внуку это пониманье идет.
   -- Ну, чем же у вас занимается, например, торговое сословие в Сибири? -- спросил едко инженер.
   -- Как чем? -- Торговлей... Золото, чай, пушной товар...
   -- Ну, вот про прииски мы слыхали... для чего вот вам воровство исправника нужно, а про пушное дело, водку и прочее расскажите нам; расскажите, кто развратил всех этих остяков, бурят и прочих?
   Иван Владимирович тяжело встал.
   -- Стар я, отец мой, чтобы шутки надо мной шутить,-- проговорил он и с чувством собственного достоинства ушел в каюту.
   -- Гусь,-- пустил ему вдогонку инженер,-- коренной гусь...
   -- Какой он коренной,-- пренебрежительно проговорил один из пассажиров,-- это бывший управитель казенного завода, при Муравьеве в отставку вышел или должен был выйти... Ну, родился действительно в Сибири, но и отец был чиновником. Он лезет только в коренные... Вот видели, вместе с ним ушел старик, бритый, молчит все да слушает,-- вот этот из коренников... У этого вот десятка два миллионов наберется; ну так он и разговаривать не будет, а это только так... бесструнная балалайка, и говорит он, чтоб больше заслужить пред вот этим бритым.
   В это время на палубу поднялся тот, о ком говорили,-- бритый господин, и все смолкли.
   С широким плоским лицом, плотный, бритый господин смахивал скорее на типичного актера-трагика, чем на коренной Сибири миллионера. Его поношенное пальто, скромный вид, скромная манера совсем не импонировали публике. Он подошел поодаль к играющим и заглядывал в карты. Он приятно улыбался ошибке игрока и напоминал собой скрягу, ищущего дешевых развлечений. За обедом ел только то, что было в карточке обеда, два раза чай пил и недоверчиво косился на тех, кто внимательно, сосредоточенно старался проникнуть в глубь этих безраличных скромных глаз.
   А на палубе по-прежнему холодно -- дует ветер, ходят по небу тучи, сердито скалится река своими белыми гребнями, то и дело появляющимися на волнах, уныло машут своими оголенными вершинами деревья, и только чайки среди этой всеобщей тоски сохраняют свой обычный бодрый, веселый вид.
   Иногда мелькнет на берегу затопленная деревушка -- иногда две-три избы, наполовину в воде -- летнее пристанище остяков.
   Иногда пароход пристает за дровами и провизией к такой деревушке, затопленной водой, где единственное сухое место -- узкая полоса берега.
   С одной стороны этой полосы необъятная Обь, а с другой -- непроходимый лес. В этих деревнях население смешанное -- русское и остяки. Собственно из русских две-три семьи: лавочник, содержатель кабака да поставщики живья на пароходы.
   Остяки -- низкорослый народ, на коротких ножках, которыми ступают неповоротливо, неуклюже, как водяная птица. Мы прошли в юрту одного такого остяка. Хозяин ее лет пятидесяти пяти, с длинными с проседью волосами, с бритым, на финна похожим, лицом. Он жил на даче, то есть в юрте, рядом с избой. Эта юрта, сделанная из березовой коры, искусно между собой сшитой, помещалась в нескольких саженях от постоянного его жилья, маленькой курной избенки. Кругом юрты и избы валялись кучи навоза; было грязно, сыро; воздух пропитан тяжелыми испарениями нечистот.
   Хозяин сидел в юрте, по обычаю восточных народов, поджав под себя ноги, курил и ничего не делал. Рядом с ним в таких же позах сидели две женщины -- маленькие уродливые создания. Одна вдобавок с провалившимся носом. Сифилис страшно развит у остяков, и, вероятно, он да безбожная эксплуатация покончат вконец с этой народностью.
   На наш вопрос о позволении войти остяк-хозяин апатичным говором чухны ответил:
   -- Иди...
   Мы вошли, и так как стоять было затруднительно, то сели на корточки. Мы сидели перед чем-то вроде ковра или скатерти, разостланной на полу. Перед нами висел на пол-аршина от пола образ; по бокам его расставлен был разный хозяйственный скарб: горшки, посуда и проч.
   -- Православный?
   -- Конечно, православный,-- проговорил апатично-брюзгливо хозяин.-- Русский шеловек может ли быть не православный? Православный, конечно... В бога верим... русский шеловек...
   Русский "шеловек" сплюнул, сделав кислую мину, и уставился мимо нас в пространство.
   -- Это что ж, дача у тебя?
   -- Конечно, дача.
   -- Зимой в избе живешь?
   -- Конечно, в избе.
   -- А что делаешь?
   -- Всё делаем.
   Старик говорил как-то раздельно, по-детски, мягким однообразным голосом.
   -- Рыбу ловим, зверя бьем, медведя бьем, белку бьем, орех собираем.
   -- Хорошо живешь?
   -- Хорошо живем.
   -- Водку пьешь?
   -- Водку пьем.
   Вышли из юрты. На дереве развешаны вещи: полушубки, теплые шапки, засаленное, в пятнах, триковое женское пальто, женские ботинки,
   -- Молодая жена?
   -- Молодая жена.
   -- Молодая обновку любит?
   -- Известно, что любит.
   У дерева вертелись привязанные две среднего роста собачонки, по виду совершенно смахивавшие на волка,
   -- Хорошие собаки?
   -- Хорошие собаки.
   -- На охоту ходишь с ними?
   -- На охоту ходим.
   -- Медведя умеет искать?
   -- Медведя умеет искать.
   -- Порядочный автомат,-- проговорил один пассажир.
   -- Знамо, порядочный,-- так же флегматично ответил остяк.
   Перед избой лежали нагруженные друг на друга сани на высоких полозьях, узкие для одного, и напоминали собой зимнюю работу остяка. В своем меховом коротком костюме, в своем меховом капюшоне едет он, затерявшись в необъятной тайге, на этих санках. Прижавшись, сгорбившись, бегут по сторонам его собаки; привычная лошадь равномерно ступает по знакомой только ей тропинке; заносит их снегом, вверху пурга вертит, и свистят там и шумят, как море, высокие вершины деревьев. А на сотни верст ни жилья, ни стану, никакого намека на человека. Встретится берлога мишки, разбудит остяк хозяина берлоги -- и пойдет неровный бой: кто чью шкуру сдерет, кто за чей счет пообедает сегодня. Бой с медведем у остяков оригинальный. Остяк говорит: "Медведь, который встал на дыбы -- мой!" Такому поднявшемуся медведю остяк бросается прямо под ноги и, пока медведь старается содрать кожу с ног остяка, тот, вонзив ему нож в живот, спешит, подвигаясь назад, добраться до сердца медведя. Кто первый успеет сделать свое дело -- тот и победитель. Защищает остяка сплошная кожа, из которой сшиты его сандалии, штаны и куртка. Но беда, если медведь опытный и не хочет вставать на дыбы, а, напротив, бешено носится вокруг, стараясь сбить с ног остяка. Напрасно будет ждать своего хозяина молодая жена.
   Ближе к Томску расплывшаяся на десятки верст Обь начинает понемногу собираться. Появляются возвышенные берега, и мало-помалу теряется впечатление какой-то несформированыости, впечатление страны какого-то будущего геологического периода.
   И май месяц начинает входить в свои права. Деревья распустились, чувствуется запах черемухи, слышно изредка пение и чириканье птиц. И ночи потеплели.
   Собственно ночей здесь почти нет. Читать все время можно. На полчаса слегка потемнеет, и уже опять горит восток. Это самый эффектный момент. Переливы цветов на воде: розовый, нежно-малиновый, у берега реки голубой, и на всем этом мягкие, нежные тоны непередаваемых красок. Природа, как человек, начало знакомства -- никакого впечатления, узнаешь, ознакомишься -- и уже другое впечатление. Присмотрелся я -- и здесь явилась красота переливов, и оригинальность тонов, и яркость красок, и проч.
   Вот начало восхода. Мы плывем точно в саду, сквозь редкие деревья словно задымилась вода, слегка розовая, прозрачная, вот-вот готовая вспыхнуть поваром восхода. Стадо белых лебедей вспорхнуло в этом розовом фоне рассвета, среди аромата черемухи. Лебеди медленно потянулись низко над водой и потонули в пурпуре утра, в огне выплываемого из-за далекого леса красного большого ярко-золотого шара. Этот шар еще не дает света; по другую от нас сторону реки резкой чертой оттеняется неосвещенная даль, вся слившаяся в один темно-сизый с фиолетовым отливом цвет, и вода и небо; только лесной берег как поясок разделяет воду от земли. Здесь, по эту сторону парохода -- разнообразие красок, поразительный эффект; там -- однообразный сплошной колорит, мрачный и сильный. Но выше поднялось солнце, отразилось в воде и, слившись с своим отражением в общий сплошной ослепительный цилиндр, загорелось и осветило все округи.
   Дико и величественно.
   А вот и город Томск и гостиница, его сибирское подворье, где остановился я. Типичная казарма: белые низкие коридоры, висячие замки на номерах, запах махорки, запах чего-то старого, дониколаевского. В окно номера глядит кусочек серого неба, пустой косогор, ряд серых заборов, домики с нахохленными крышами, маленькими окнами и низенькими комнатами -- это город Томск. В девять часов вечера на улицах уже ни души, спускают собак. Ни театра, никаких развлечений. В каких-то укромных углах свои люди -- чиновники, купцы -- играют в карты, сплетничают, задают тон... Провинция глухая, скучная провинция, колесо жизни которой перемололо все содержание этой жизни в скучное, неинтересное и невкусное мелево. Арестанты, ссылка, каторга -- вот о чем говорит этот город, этот вход с дантовской надписью: "Lasciate ogni speranza voi ch'entrale" {Оставьте надежду, входящие сюда (итал.).}.
  

ГЛАВА II

Уголок Сибири между Обью и Томью.-- Из Томска в Талы.-- Ямщик Иван.

  
   Я не хочу ничего дурного сказать про русского крестьянина; но пальму первенства по развитию, незабитости, большей интеллигентности, открытости и доверию, по чистой совести, должен отдать сибиряку. В одном они схожи: у обоих никаких потребностей: сыт -- и ладно. Заботливости об улучшении своего положения, о возможности эксплуатации сил природы -- никакой. Что она сама, так сказать, добровольно дает -- то и ладно. К тому и приспосабливаются, так и складывают свою жизнь. Между Обью и Томью {Я говорю о треугольнике, вершина которого Томск, а база -- село Кривощеково на реке Оби (где назначен железнодорожный мост через Обь) и село Талы на реке Томи (железнодорожный мост через реку Томь). (Прим. Н. Г. Гарина-Михайловского.)} крестьяне живут земледелием. Земля родит хорошо, ее вдоволь, и кто сколько хочет, тот столько и сеет. Система посевов залежная: три, четыре, пять хлебов,-- и земля бросается на пять-шесть лет, пока кто-нибудь не подымет ее снова, найдя, что она вылежалась и уросла. Постоянного посева на одной и той же земле нет, четвертый и пятый хлеб уже давит такая трава, о какой в России и понятия не имеют. Страшные здесь травы: чуть немного потное место -- почти закрывают они человека. Спасение от них: выжигать их весной, "палы пускать". Это же спасает землю и от прорастания лесом. Крестьяне говорят, что если не пускать по пашне палов, то первую же весну березняк всходит, как сеянный. Такой же факт я наблюдал в Самарской губернии: там я бросил поле -- пошел березняк, и теперь это прекрасная, как будто насаженная роща.
   Но понятно, как палы губят лес. Нет никакого сомнения, что здесь, в местах, доступных хлебопашеству, весь лес обречен на гибель. Массу пахотей теперешних занимала прежде сплошная тайга. Остатки ее, переход от тайги к пашне, составляет колодник,-- это поле, сплошь усеянное громадными, полусгнившими, лежащими на земле гигантами (сосна, кедр, ель).
   Земля родит отлично в полосе между Обью и Томью, но хлеб больше соломистый, и надо обязательно парить и под яр и под озимь, иначе хлеб не выспевает. Все-таки с хозяйственной десятины (две тысячи пятьсот квадратных сажен) средний урожай сто пудов, а в Самарской губернии с десятины в четыре тысячи квадратных сажен средний -- семьдесят пудов. Сеют понемногу, каждый обрабатывает, что ему под силу, наемного труда почти нет; этим и урожайностью и обусловливаются малые посевы. С землей обращаются небрежно: сплошь и рядом вспашет, а потом раздумает сеять,-- так она и пойдет небороненная под сенокос. А такое поле, представляя из себя застой для воды, при сырых здешних местах легко превращается в болотистое место.
   Своеобразная особенность местности между Обью и Томью: вся она изрыта громадными глубокими оврагами, которые называются здесь логами (падями); пространства между этими логами, возвышенные, удобные для пашни места, называются гривами. В логах лес растет; на гривах (каждая представляет из себя довольно ограниченное пространство в пять-шесть десятин) ведется хозяйство (грива Власьевых, Елисеевых и проч.). Крестьяне здесь живут неказисто, но и не нуждаются: пьют кирпичный чай, масло, яйца, молоко в каждодневном употреблении. Во всякой избе вам сварят хорошие щи, хороший суп, сжарят хорошо жаркое,-- все это с уменьем и с привычкой обращаться с провизией. Попробуйте в России заказать в избе обед -- наварят такого, что в рот не возьмешь.
  
   Сейчас же за Томью, вне описываемого треугольника, далее на восток, характер местности и населения совершенно уже другой. Здесь уже лес, и главный доход населения -- лес, извоз и охотничий промысел. Лес возят в город в виде, главным образом, дров на плотах по Томи. На этих плотах и хлеб идет. Извоз в Иркутск; редкий крестьянин не побывает там.
   -- Извозное дело -- затяжное, как хозяйство: завел тройку -- думаешь, о пяти, пять завел -- десятку норовишь; с десятки на тридцать кучишься; добился тридцати -- нет ничего, все разошлось, опять начинай сначала.
   -- Отчего же?
   -- Так... подобьется извоз, корм вздорожает, туда-сюда, и не видал, как в такие долги влезешь, что и не развяжешься.
  
   Еще дальше на восток (верст тридцать от Томи) -- уже сплошная тайга верст на сто, и исключительный промысел -- зверной: медведь, колонок, лисица, волк.
   Ближе к городу Томску население живет исключительно городом: огород, масло, мясо, яйца, дрова, но живут неважно.
   -- Деньги не держится, водку любят, на город надеются...
   Около самого Томска масса деревушек: десять -- пятнадцать изб. Нужда, бедность поразительная: лачуги без крыш, одним словом,-- самый нищенский вид.
   -- Так изо дня в день живут, только и знают, что в город всё волочат, что попадет.
   Мужичонка зануженный, с жадными ищущими главами, усердно косит кослую болотную траву.
   -- На что она ему? Ее ведь лошади не едят.
   -- В город. В городе все съедят.
  
   Как и везде, более зажиточные те, которые умеют высасывать сок, то есть кулаки.
   В хлебородной полосе они занимаются скупкой хлеба, а ближе к городу они являются крупными поставщиками дров; они посредники между населением и городом -- раздают деньги в зимнее время под работу: сам за дрова в городе берет 2 рубля 50 копеек, а сдает по 1 рублю 80 копеек. Торгуют скотиной.
   За выпас 1000 голов, после снятия хлеба, с тем, чтобы скотина ходила везде, общество берет с них 30 рублей. Так быстро богатеют, и они, эти прасолы, всегда больше из российских.
   -- По этой части они умно живут и во всем толк понимают.
   Я уже месяц верчусь по всевозможным направлениям этого треугольника между Обью и Томью, разыскивая и намечая будущую железнодорожную линию Сибирской дороги.
   Магистраль назначил; очередь за варьянтами, то есть частичными изменениями.
   Еду сегодня для такого варьянта из Томска в село Талы (на Томи, в девяноста верстах от города). Из Башурина {Башурино -- село в двадцати пяти верстах от Томска. (Прим. Н. Г. Гарина-Михайловского.)} повез меня мой старый знакомый Иван.
   И он и я рады тому, что опять свиделись. На дворе начало июля.
   -- Вот и еще раз господь привел свидеться,-- говорит Иван, выезжая со двора и приветливо оборачиваясь ко мне.
   -- Ну что у вас все благополучно?
   -- Все, слава богу.
   Едем по берегу Томи. Татарская деревушка раскинулась на самом берегу. Гуси, скотина гуляют по зеленой лужайке. Обитатели всё бритые татары; сегодня у них праздник какой-то, и они праздничной кучей сидят на берегу, сонно смотрят на нас в своих бархатных тюбетейках.
   -- Чем занимаются?
   -- Извозом.
   -- Хорошо живут?
   -- Мало же... Больше в нужде.
   -- Рыболовством занимаются?
   -- Нет, по Томи мало рыбы. Прежде, говорят, было... воды большие пошли, доставать неудобно стало.
   Навстречу едет, в широкой шляпе, широкоплечий, притиснутый мещанин в франтоватой притиснутой тележке. Рядом толстая, как бочка, нарядная баба. Мещанин степенно снял шляпу, я тоже.
   -- Это кто?
   -- А вот мельницу видел? Пять домиков? Это старший брат. Те, про коих сказывают, что от фальшивых денег жить пошли.
   Я вспомнил о фальшивых деньгах, убийствах, о всех слухах, связанных с пятью домиками, и с любопытством оглянулся.
   Я увидел только широкую спину старшего брата и курчавые русые волосы.
   -- Отличный мужик, дай бог ему здоровья,-- все спасибо говорят. Если бы не он, наша бы деревня совсем пропала в эти два года; хлеб дорогой, весной где деньгу зашибать? а он, спасибо ему, хлебом всю деревню кормил.
   -- Даром?
   -- Где даром?.. Так ведь и в долг кто даст? Он, конечно, может, две-три гривны и дороже возьмет, да ведь даст народу помощь.
   Иван сидит вполоборота, и, видимо, ему хочется продолжать разговор со мной..
   -- Это чья земля? -- спрашиваю я.
   -- Отсюда к Томску пошла губерн