# Последняя жертва Террора

Аноним Французская_литература

О судьбе Франсуазы-Терезы де Стенвиль-Шуазель, принцессы Гримальди-Монако.

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.

II. Исторические новости


Франсуаза-Тереза де Стенвиль-Шуазель, принцесса Гримальди-Монако (1766--1794)


## Последняя жертва Террора


Посреди стольких жертв, обагривших своей кровью самые мрачные часы Революции, есть иные, особенно трогательные и достойные сожаления по своему возрасту, полу, благородству своего поведения, наконец по всем обстоятельствам их жизни. В первом ряду таких нужно поместить и эту молодую женщину, которая была уже так близка к освобождению от начала и над которой судьба подшутила так жестоко. Историк, прославившийся своими замечательными изысканиями об эпохе Революции, Поль Голо, мог проследит день за днем эту мучительную агонию и сообщает нам о ней следующие подробности.

"Никогда еще не соединилось в одном и том же лице столько грации, прелести, ума, мужества". Так выражается начальник блюстительного комитета во времена Террора, историк Нугаре, говоря о Терезе Франсуазе де Стенвиль, принцессе Гримальди-Монако.

Казалось, в самом деле, что какой-то благодетельный гений присутствовал при ее рождении и осыпал ее дарами, присоединив к самым редким нравственным и физическим качествам, еще преимущества знатности и богатства. Высокого происхождения, дочь маршала, де Стенвиля и племянница герцога де Шуазеля, она была выдана замуж, совсем еще молоденькой, за принца Жозефа, второго сына Оноре Ш, принца Монакского. От этого брака родились две девочки, нежно ею любимые. Она была счастлива; настоящее улыбалось ей, и на будущее она смотрела с доверием... Кто мог бы предвидеть тогда ужасный каприз судьбы, подготовлявшей во мраке полный переворот в этом существовании, и превращение этой прекрасной и невинной молодой женщины в одну из самых трогательных жертв угасающего Террора?

Прошло едва несколько лет со времени ее замужества, когда началось революционное движение 1789 года. Застигнутые общей заразой, мирные подданные принца Монакского уже с 1790 года также объявили себя независимыми. Оноре III покинул свое княжество и, хотя мог, по справедливости, приписать свое падение новым идеям, имевшим происхождение во Франции, однако во Франции же искал себе убежища. Он поселился в Париже, в отеле улицы Варенн, между тем как сын его и невестка поселились недалеко оттуда, на улице Monsieur.

Между тем события принимали все более и более серьезный оборот, и день 10 августа принес с собой уничтожение монархии. Понимая, как опасно будет для них оставаться в Париже, принц Жозеф и жена его решились эмигрировать. Было, однако, очень трудно привести в исполнение это благоразумное решение, так как дороги стали очень ненадежны. Обдумав все обстоятельно, они пришли к заключению, не подвергать своих маленьких дочерей риску подобного путешествия и уехали одни, поручив детей заботам их гувернантки, г-жи Шеневуа, под охраной Бенуа Виота, преданного слуги, на верность которого вполне могли рассчитывать. Они избежали ревнивого усердия национальных гвардейцев, заменявших полицию на больших дорогах, и счастливо достигли границы. С этой минуты они были в безопасности на чужой земле...

Но эта самая безопасность не замедлила лечь тяжким укором на сердце принцессы; она упрекала себя, что пользовалась ею в ущерб своим девочкам, от которых очень редко получала известия. Что происходило в городе, объятом революционным волнением, она постепенно узнавала о страшных событиях, разыгрывавшихся в столице: о сентябрьских избиениям, потом о мерах, принятых против эмигрантов и их родственников. Она беспрестанно дрожала, думая о детях. И наконец материнская любовь взяла верх над благоразумием. Она не могла уже преодолеть свое желание видеться с ними, обнять их и уберечь, так как льстила себя надеждой, что, живя вместе с ними, ей легче будет защитить их. Однако она воспротивилась тому, чтобы муж сопровождал ее, потому ли, что думала, что так ей будет безопаснее, или скорее, чтобы одной подвергаться опасности. В ноябре месяце 1792 г. она вернулась в Париж.

Сначала ей не пришлось раскаиваться в своем решении и в продолжение нескольких месяцев она жила относительно спокойно, вся поглощенная своими материнскими обязанностями и радостью свидания с детьми. Может быть, она даже льстила себя надеждой, что избежала преследований, угрожавших всем бывшим аристократам (ci-devant). Но патриоты не дремали; ей приходилось иметь дело с членами Комитета отдела Красного Колпака (таково было новое название Красного Креста); они знали о ее присутствии в улице Monsieur и ожидали только случая доказать свою гражданскую добродетель на ее счет. Закон 17 сентября 1793 г. -- отвратительный закон о подозреваемых -- доставил им этот случай. Едва он был обнародован, как Комитет отдела издал указ об аресте бывшей принцессы, ставшей для них "гражданкой Гримальди-Монако".

Агенты являются в отель улицы Monsieur, чтобы исполнить распоряжение Комитета; опасность становится определенной, но молодая женщина не теряет хладнокровия и ищет способа избегнуть ареста и его последствий. Она старается смягчить своих преследователей, и это ей удается; мера, принятая против нее, не будет применена во всей своей строгости; она подвергнется только домашнему аресту, под присмотром стражей.

Хотелось бы приписать это милостивое обхождение состраданию -- к матери, или к детям, но вернее будет предположить, что благоволение революционного комитета было не вполне бескорыстно. Во всякие времена возможны были сделки, даже с самыми неподкупными, и что еще более утверждает в мнении, что распоряжение это основано было на соглашении, это, что когда несколько месяцев спустя, Комитет изменил свое первоначальное решение и приказал отвезти принцессу в арестное помещение, она громко заявила, что нарушают "данное ей слово", и тут же порешила укрыться от ареста.

Немедленно составлен план действия. Она прикидывается сначала вполне покорной приказанию Комитета; потом испрашивает. под каким-то предлогом разрешения перейти в другую комнату и, получив его, быстро пробегает апартамент. спускается на улицу и поспешно направляется к жилищу одной из своих приятельниц, г-жи Даво, где надеется найти убежище.

Она не ошиблась; подруга принимает ее с распростертыми объятиями; но -минуты дороги, потому что за беглянкой, без сомнения, уже учреждена погоня. Несколько .слов объясняют г же Даво, в чем дело; благородная женщина, не заботясь о той опасности, которой сама подвергается, думает только о спасении принцессы; она впихивает ее в маленький чуланчик без света и воздуха, где и запирает ее... И пора было; преследователи уже стучатся к ней в дверь и идут производить обыск. Не колеблясь гаи минуты, она сама вводит их к себе в квартиру и, преодолевая свое волнение, отвечает на их вопросы не только хладнокровно, но с полным присутствием духа, выражая даже величайшее удивление по поводу их посещения.

Полицейские, сначала подозрительные, видя, что их настойчивость не в состоянии даже смутить допрашиваемую, начинают мало-помалу задаваться вопросом, по ошиблись ли они, не пошли ли по ложному следу. Гражданка Даво водит их по своему помещению, все продолжая энергично утверждать, что не прячет никого. Наконец они удаляются, совершенно сбитые с толку твердостью мужественной женщины, и убежденные, что бывшая принцесса укрылась где-нибудь в другом месте.

Едва они ушли, как г-жа Даво бежит освободить принцессу, которая едва не задохнулась в своем узком и тесном убежище. Бедная женщина все слышала. Она знает, от какой опасности спасло ее хладнокровие подруги, но понимает также, до какой степени ненадежна отныне общая их безопасность. Полицейские не признают себя побежденными; они вернутся, произведут более тщательный обыск и, в конце концов, неминуемо найдут ее; она не только погибнет сама, но и будет причиной гибели своей геройской подруги. Она не в силах перенести подобную мысль, а потому сейчас же уходит из дома гражданки Даво и, чтобы запутать свои следы, кружит сначала долго по улицам, потом направляется к одним из городских ворот, проходит их беспрепятственно и выходит за город. Там она бродит еще по разным деревням и наконец, когда думает, что достаточно сбила с толку своих преследователей, возвращается в Париж другими воротами.

Вот она опять в городе. Куда ей идти? Ей приходить в голову мысль укрыться в обширных зданиях бывшего аббатства Пантемон.

Аббатство Пантемон (часовня которого, ставшая со времен Консульства протестантским храмом, существует и до сих пор) занимало обширную местность, заключенную между отелем де Шатильоп и отелем де Виллар, по улице Гренель-Сен-Жермен. При уничтожении монашеских орденов, и монахиням Пантемона пришлось быть свидетельницами того, как разогнали и рассеяли их общину, но некоторые из них, не зная куда, деваться, остались жить в своем прежнем помещении. Бесприютная принцесса нашла там пристанище и прожила некоторое время, неведомо для полиции, которая не переставала разыскивать ее.

Однако безопасность ее висела на волоске, и та неравная борьба, которую она вела уже несколько месяцев с своими преследователями, неминуемо должна была окончиться ее поражением. Убежище ее было открыто, неизвестно каким образом; тотчас же арестованная, бедная женщина была отвезена в Плесси.

Если Консьержери считалось преддверием смерти, то Плесси могло по праву считаться преддверием Консьержери. Тюрьма эта, в самом деле, была непосредственно подчинена авторитету Фукье-Тенвиля и в нее заключали только по специальному приказу общественного обвинителя. Это назначение, следовательно, доказывало, что "гражданка Гримальди-Монако" привлекла на себя внимание знаменитого поставщика гильотины. Она теряла таким образом единственный шанс на спасение, который мог еще у нее оставаться -- шанс быть забытой.

Коллегия Плесси, превращенная в арестный дом, представляла из себя одну из самых суровых по режиму парижских тюрем. Женщин запирали на чердаке, где они задыхались от духоты, так как окна были на половину заделаны, и к тому же еще загорожены ставнями. "Пища была отвратительная", -- рассказывает графиня де Бом, содержавшаяся в Плесси в Мессидор II Года Республики (июнь 1794 г.), одновременно с принцессой Монако. "Извне до нас ничего не достигало. Скверное вино продавалось очень дорого; это был барыш сторожей. В три часа на дворе воздвигали плохо сколоченный длинный стол, на него ставили сотню грязных тарелок и приносили три внушавших отвращение блюда. Мясо приходилось разрывать руками; ножей у нас не было; единственными полезными предметами были: горшок, буковые вилка и ложка, и кружка для воды".

В первые времена в Плесси содержались заключенные обоего пола; но вскоре скопление и теснота дошли до того -- несмотря на то, что ими набивали и комнаты, и коридоры, и даже замощенный двор, и что большие телеги ежедневно увозили из них контингент, предназначенный на пополнение пробелов в Консьержери -- что к Плесси присоединили коллегию Луи-ле-Гран, предназначенную исключительно для мужчин.

Такова была тюрьма, куда отвезли принцессу Монако. Между тем ни одной жалобы не вырвалось у заключенной, и только при мысли о детях твердость иногда изменяла ей; но она превозмогала свое горе с удивительным мужеством, и изумляли своих товарок по заключению силой своего духа и своим спокойствием.

То было время массовых избиений. Закон 22 Прериаля, уничтожавший последние судебные формальности, которых до сих пор еще придерживались в отношение подсудимых, замечательно облегчил обязанности общественного обвинителя; ему приходилось только обозначить накануне тех; кого он желал видеть на следующий день перед своим судилищем. 7-го Термидора (25 июля) принцесса Монако получила свой вызов в суд, "смертное свидетельство", как называли его заключенные.

Молодая женщина не выказала никакого удивления; она предчувствовала, что погибнет, и готова была пожертвовать своей жизнью. Она отказалась прочесть гнусную бумагу. "Ни малейшее волнение не исказило ее черты", рассказывает один заключенный, которому посчастливилось впоследствии избежать палача. "Она раздала бедным, которым обыкновенно помогала, последние свои деньги, поцеловала свою горничную и простилась с нами так, как прощаются, после долгого путешествия, с приятными и услужливыми спутниками".

Обвинительный акт, вмещавший в тот день пятьдесят трех человек, посвящал каждому из них только по несколько строк; та его часть, которая касалась принцессы Монако, гласила следующее: "Бывшая принцесса Монако, посоветовав сначала своему мужу эмигрировать, сама покинула Республику, чтобы соединиться с ним и оказать ему помощь. Дознано, по собственному признанию ее горничной, что она вернулась во Францию только в ноябре месяце 1792 г. Очевидно она сама вполне сознавала свое предательство и свою преступность, так как, будучи арестована у себя на дому, употребила хитрость с целью избежать присмотра сторожей, и только после долгих поисков удалось ее найти спрятанной в бывшем аббатстве Пантемон".

8-го Термидора она, вместе с другими двадцатью девятью обвиняемыми, предстала перед одним из отделений Трибунала. Отделением этим, председательствовал Дюма, жестокий и насмешливый Дюма, при судьях Гарви, Браве и Гарнье-Лоне. Фукье-Тенвиль занимал место общественного обвинителя; что же касается присяжных, то имена их не значатся в протоколе заседания, так как секретарь не имел времени занести их туда. Эти люди, в своей поспешности, не соблюдали даже немногих предписаний Прериальского закона.

Подходя к роковой скамье, принцесса Монако была глубоко огорчена и поражена, увидев вдруг, недалеко от себя Бенуа Виота, верного и преданного слугу, которому она поручила охранять ее девочек. В обвинительном акте о нем было сказано следующее

"Виота, достойный управляющий эмигранта Монако и его семьи, переписывался с своим господином и пересылал ему деньги. В достопамятный день 20-го июня 1792 г. он отказался взяться за оружие, чтобы идти в бывший замок тирана; он насмехался над отправлявшими туда санкюлотами и относился к ним с величайшим презрением".

Среди обвиняемых находилось также несколько священников; между прочим, некто Г. Декен, "экс-приор и кюре; ярый аристократа", преступление которого описано таким образом: "Дал лошадь своему брату, чтобы тому было удобнее эмигрировать". Гильмето "экс-кюре, написавший письмо к Monsieur; королевскому принцу". Затем шли: девка Леруа, "которая не признавала трехцветной кокарды; вдова Виньи, "заставившая эмигрировать своих двух детей"; 80-летний старец, Фреко-Ланти, "бывший декан Великого Совета", который, не имея силы эмигрировать от старости, не мог придумать ничего лучшего для противодействия Революции, как присвоить себе, подобно многим другим, большое количество съестных припасов первой необходимости, для создания искусственного голода". Брюни, называемый просто реакционером, который "так был убежден в своем злодействе, что когда пришли его арестовать, вздумал защищаться и даже вытащил саблю", и т. д.

По этим выдержкам видно, какие обвинения, вздорные или гнусные, приводили несчастных подсудимых перед грозное судилище. Могли ли они, по крайней мере, защищаться перед судьями и присяжными? Увы, судебное разбирательство служило только зловещей пародией на правосудие; допрос оканчивался, как только обвиняемый объявлял свое имя и звание. Что же касается до того, чтобы сделать какое-нибудь замечание, исправить ошибку, даже в факте, то об этом нечего было и думать. Председатель сейчас же прерывал всякого, покушавшегося на что-нибудь подобное. Затем вставал общественный обвинитель и произносил свою речь. Длинна она никогда не бывала; он довольствовался тем, что в нескольких кратких словах требовал осуждения всех обвиняемых.

Да и к чему было, действительно, тратить свое красноречие на то, чтоб убеждать присяжных, заранее уже убежденных! Общественный обвинитель принимал свои предосторожности, как сказал регистратор Пари на процессе самого Фукье-Тенвиля. "Следовало назначать судей и присяжных по жребию, но производился не жребий, а сортировка. И это делалось в особенности тогда, когда предстояло какое-нибудь важное дело... Избранные присяжные были именно те, которых Фукье называл прочными, на которых он мог рассчитывать... Присяжные эти, в дни дежурства, отправлялись с утра в кабинет Фукье, где часто находились и дежурные судьи. Там обсуждались дневные дела, и они просто-напросто получали приказ, как им действовать на суде".

Понятно, что перед такими присяжными, невинность, молодость, красота, были совершенно бессильны; ничто не могло возбудить сострадания в этих каменных сердцах. Таким образом и принцесса Монако была объявлена виновной заседавшим в этот день составом присяжных, состоявшим несомненно из наипрочнейших из "прочных", так как из тридцати подсудимых, приведенных в суд, ни один не был оправдан, и судьи сейчас же вынесли все тридцать смертных приговоров. В то же время и другое отделение суда приговорило к смерти двадцать одного человека, что составило всего пятьдесят одну жертву, которых должны были сейчас же отвезти к Сансону.

Отведенная после суда в тесное и отвратительное помещение, расположенное в нижнем этаже Дворца Правосудия, после канцелярии, в нескольких шагах от двери, выходящей на Майский Двор, где дожидалась телеги, принцесса Монако, нисколько не утратившая своего спокойствия при выслушании смертного приговора, почувствовала невольное возмущение при мысли, что прежде, чем попасть в руки палача, ей придется еще терпеть оскорбления со стороны его грубых помощников, которые своими нахальными руками будут совершать ее последний, смертный туалет, и решилась избавить себя от этого унижения. Выбора средств у нее не было; одно только оставалось для получения желанной отсрочки. И как ни противно ей было лгать, но она прибегала к обману и подписала заявление о том, что в виду приближающегося скорого материнства она просят, чтобы казнь ее была отложена на позднейшее время.

Так как суд должен был постановить решение на эту просьбу, то отсрочка исполнения приговора являлась только законной. Принцессу привезли обратно в Консьержери.

Число заключенных было всегда так значительно, что бдительный присмотр был невозможен, и они пользовались в тюрьме относительной свободой. Принцесса этим воспользовалась для немедленного приведения в исполнение того, что она решила сделать. Думая о дорогих девочках, с которыми ей приходилось расстаться навеки, она хотела, по крайней мере, чтобы они сохранили что-нибудь на память о матери, так горячо их любившей, а так как к тому времени все ее имущество было уже конфисковано в пользу нации, она придумала послать им свои прекрасные, белокурые волосы, составлявшие ее украшение. Она разбила стекло в окне, чтобы осколком заменить недостающие ножницы, и сама обрезала себе волосы, которые завернула в бумагу, приложив к ним два письма, одно к дочерям, другое к гувернантке их, гражданке Шеневуа. Потом она написала твердой рукой следующую записку Фукье-Тенвилю:


"Гражданин.


Прошу вас, во имя человеколюбия, переслать этот сверток моим детям. Вы показались мне сострадательным и, видя вас, я пожалела, что вы не мой судья; быть может, будь вы судьей, я не поручила бы вам исполнение этой последней воли. Снизойдите на мольбу несчастной матери, погибающей как раз в то время, когда открывается перед ней счастливая жизнь, и оставляющей, детей, лишенных единственной своей поддержки. Пусть по крайней мере они получать этот последний залог любви моей к ним; и я еще буду вам глубоко признательна".

Без сомнения слишком много было чести для Фукье-Тенвиля считать его способным на великодушный поступок. Доверие, оказываемое ему несчастной принцессой, было жестоко обмануто. Скажем тотчас же, что общественный обвинитель не счел нужным заслужить благодарность бедной матери, так как оставил оба письма в своих бумагах (где они находятся и в настоящее время); что же касается волос, неизвестно, что он с ними сделал, но более чем вероятно, что он так же не отравил их по назначению, как и письма...

Свершив то, что она считала своим последним предсмертным долгом, и, вместе с тем, единственным утешением, еще оставленным ей судьбою, принцесса, заботясь о своей чести, имеет только одно желание, а именно: известить общественного обвинителя о своем трогательном обмане и дать ему возможность привести в исполнение произнесенный над нею приговор. Она пишет ему следующую записку:

"Я была бы обязана гражданину Фукье-де-Тенвилю, если бы он потрудился прийти сюда на минуту, чтобы дать мне возможность сказать ему несколько слов; убедительно прошу его не отказать мне в моей просьбе.


Гримальди-Монако".


Но общественный обвинитель далек от мысли беспокоиться из-за таких пустяков; странно было бы в самом деле, если б он явился на зов какой-нибудь осужденной! Ему нельзя терять время, а как раз в эту минуту дела у него больше, чем когда-либо: он должен приготовить достаточное количество жертв для завтрашней казни, сорок пять человек обвиняемых! А потому он не дает никакого ответа и не двигается с места.

Прождав напрасно некоторое время, принцесса решается надписать ему вторично. Она объявляет ему, что заявление ее было ложно.

"Не надеясь более на ваш приход, объявляю вам об этом письменно. Осквернила я свои уста этой неправдой не из страха смерти, не для того, чтоб избежать ее, но только для того, чтобы выиграть лишний день и иметь возможность самой обрезать свои волосы, а не отдавать их срезанными рукой палача. Это единственное наследство, которое я могу оставить моим детям, и оно должно быт чисто. Шуазель-Стенвиль-Жозеф Гримальди-Монако, иностранная принцесса, погибающая по неправосудию французских судей".

Затем она надписывает на записке: "Очень спешно", и просит тюремщика доставить ее Фукье.

Фукье, получив письмо, читает его не выказывая ни удивления, ни волнения, но так как за минуту пред тем суд только что приговорил к смерти сорок одну жертву, и так как готовы уже телеги для отправки их к Заставе Опрокинутого Трона, то он просто-напросто отдает приказ, чтобы гражданка Гримальди-Монако отправлялась с этим самым поездом. Таким образом ее присоединили к поезду, которому суждено было сделаться последним. Она была последней жертвой.

За ней приходят; она так была заранее в этом уверена, что в предвидении невольной физической слабости подрумянила себе щеки. Она не хотела, чтобы могли сказать, что она побледнела перед смертью.

И таким образом вот она присоединена к остальным осужденным. Их собираются сажать на телеги; происходит это в три часа пополудни.

Однако некоторое колебание замечается среди людей, которым поручено направлять и сопровождать поезд. С самого утра уже какое-то брожение чувствуется в Париже. Накануне Робеспьер произнес перед Конвентом длинную речь, не добившись от него того почтительного и покорного приема, к которому привык. Население, утомленное режимом насилия и крови, жаждет его падения, но Неподкупный вселяет еще столько страха, что оно молчит, ожидая, чтобы люди более смелые нанесли решительный удар тому, кто стал для него тираном.

Борьба возобновилась с утра в Конвенте и, странное дело, выясняется она, по-видимому, не в пользу Робеспьера, звезда которого меркнет. На революционный трибунал уже отразились ее последствия; в средине заседания общественному обвинителю передают приказ Конвента. Фукье развертывает бумагу, читает ее, затем с обычной своей бесстрастностью встает и заявляет, что получил от Собрания приказ арестовать Дюма, председательствующего в суде и что арест этот состоится немедленно. Дюма и не думает о сопротивлении; бледный и дрожащий, он покидает председательское кресло и исчезает, окруженный жандармами. Мэр, старший из судей, занимает место председателя, и заседание продолжается. В три часа, как мы видели, телеги должны получить свой обычный груз.

В эту минуту один из приставов, гражданин Симоне, получивший сообщение извне, докладывает Фукье-Тенвилю, что в городе смятение, что бьют тревогу на улице Сент-Антуан, где должен проехать зловещий поезд, и что будет, пожалуй, небезопасно отправлять осужденных. Фукье отвечает ему, что им до этого нет дела, что приговор произнесен и должен быть приведен в исполнение. Тщетно сам палач, встревоженный происходящим, настаивает на двадцати четырехчасовой отсрочке. Возражения его разбиваются о ту же твердую волю.

-- Делай твое дело, -- говорит ему Фукье. -- Правосудие должно быть удовлетворено.

В виду этого формального приказа все повинуются; приставы и жандармы расталкивают осужденных по телегам. По обыкновению при отъезде присутствует масса зрителей, толпящихся на лестнице и на дворе, но они менее шумны, чем обыкновенно, и воздерживаются от ругательств и оскорблений. Принцесса, сидя на грубой скамье телеги, смотрит с болезненным состраданием на этих мужчин, женщин, детей, пришедших удовлетворить свое любопытство видом несчастных, влекомых на смерть, и говорит им своим кротким голосом:

-- Вы пришли посмотреть, как мы будем умирать. Следовало прийти посмотреть, как нас судили!

В половине четвертого поезд трогается. Ему предстоит проехать все предместье Сент-Антуан. Сначала телеги, окруженные конвоем, медленно двигаются среди безмолвного и мрачного парода. Слухи о событиях, которые в эту самую минуту вооружают друг против друга приверженцев Робеспьера и его противников в стенах Конвента, распространяются мало-помалу в городе. Сострадание начинает пробуждаться во многих сердцах. Но страх еще удерживает эти робкие существа, слишком давно уже привыкшие трепетать перед силой, и они молча провожают глазами роковой поезд, не смея возвысить голос для выражения протеста против готовящегося жертвоприношения. Однако по мере того, как углубляются в народный квартал, настроение толпы, по-видимому, изменяется, и среди этих мужчин и женщин, которые, бывало, первые позволяли себе всевозможные неистовства, начинается реакция. Ужас и отвращение к крови, которую готовятся проливать, сильно волнуют толпу. Достаточно было бы одного крика, одного движения, чтобы возбудить эти еще дремлющие добрые побуждения и помешать смертоносному делу. И этот крик раздается, движение сделало. Кем? Неизвестно. Без сомнения всеми и каждым, и действие его мгновенно. Зрители переходят к деяниям; они бросаются на поезд, оттесняют жандармов, которые, впрочем, и не оказывают никакого сопротивления; они окружают телеги, выпрягают лошадей и готовятся освободить заключенных. Несчастные жертвы уже могут считать себя спасенными.

Но вдруг появляется всадник в нарядной, украшенной плюмажем шляпе, который кричит, жестикулирует и размахивает саблей, как бешеный; его сопровождает отряд жандармов и национальной гвардии; это Генрио, командир всех военных сил, подвластных Коммуне. Он ездил по улицам, вербуя защитников Робеспьеру, и злой рок повелел, чтобы ему встретился поезд осужденных. Он приходит в ярость при виде этого народного движения, препятствующего исполнению Революционного правосудия; он приказывает своему отряду атаковать толпу, осыпает сабельными ударами граждан, пытающихся спасти осужденных, сзывает обратно конвой, приводит назад палачей и заставляет поезд продолжать путь к месту казни.

Несчастные жертвы, после этого короткого мгновения надежды, видят себя снова во власти неумолимой судьбы; телеги прибывают на площадь, и начинается избиение. Все сорок четыре головы падают, под ножом гильотины, и между ними и хорошенькая, белокурая головка бедной, молодой двадцати шестилетней принцессы, которую отсрочка в несколько часов могла бы спасти. В самом деле, было пять часов пополудни, когда окончилась злодейская расправа, и в эту самую минуту Конвент выносил резолюцию, объявляющую Робеспьера и его шайку вне закона.


------------------------------------------------------------------------------


1912_Poslednyaya+zhertva_terrora