# Последняя Сирена

Аноним Французская_литература

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 2.

## Последняя Сирена


На берегу Средиземного моря, на белых отвесных скалах возвышался замок, одной стороной своей вечно смотревший на глубокие синие волны, сквозь которые, как темные искры, просвечивали морские травы. Кругом был лес; стройные гордые сосны покрывали тенью башни замка, и темно-зеленый цвет их ветвей придавал меланхолический вид этой обители, которая улыбалась лишь морю. Таким образом замок имел двойной лик, и это еще больше увеличивало таинственность, какой окружали его, в страхе своем, местные рыбаки. Когда дул ветер -- а в этих местах ветры были буйные и свирепые -- склонявшиеся под бурей сосны, казалось, протягивали свои объятия к стенам замка, длинные иглы их ударялись друг о друга, и страшный гул раздавался по лесу.

Со стороны моря в стене замка была прорублена дверь, и в скале была высечена лестница, спускавшаяся до самого моря и как бы ожидавшая золоченой галеры с красавицей-принцессой. Волны бурно ударялись о гранитный берег, в подводных рифах уму рисовались глубокие расщелины, громадные гроты, в которых, быть может, почивали боги.

Уже долгие годы в замке никто не жил. Он весь зарос диким плющом, который протиснулся сквозь створчатые двери, проник в каменные щели, раздвинул ступеньки барского подъезда. Толстый слой опавших листьев покрывал аллеи, цветники и фруктовые сады, расстилаясь гладким бронзовым ковром, по которому не ступала ни одна человеческая нога. Разросшиеся гигантские розовые кусты образовали живую изгородь вокруг апельсинных и лимонных деревьев, кусты жасмина ютились у самых стволов миндальных деревьев.

Замок этот сторожили легенда и страх. В нем когда-то жил старинный дворянский род, и местные крестьяне и рыбаки рассказывали о наследственных владельцах замка потрясающую историю. Они говорили, что никогда не бывало, чтобы старшие в семье баронов Торсис, так было имя владельцев замка, наследовали своему отцу и пользовались родовыми привилегиями и титулом. Наследовали всегда младшие, а старшие всегда погибали одинаково. Когда старший в роде достигал двадцатилетнего возраста, неизменно его находили, в одно из майских утр, распростертым на ступеньках лестницы, ведущей к морю. Никаких следов ран не было на теле, лицо было спокойное, никаких признаков насилия: умерший казался спящим с выражением восторга в полуоткрытых блестящих глазах, с руками, сложенными как бы для объятий, но на губах виднелась кровь, как бы следы страстного поцелуя.

В один прекрасный день, спасаясь от рока, Торсисы покинули замок. Они заперли наглухо двери этой могилы, и с тех пор никто из них не появлялся в замке даже для того, чтобы хотя почтить память усопших Торсисов, спавших могильным сном под мраморными плитами, под вечным надзором шумно переливавшихся волн, которые своими серебряными касками ударялись о стенки склепа. С этого момента они жили при дворе. Некоторые из них отличились, как выдающиеся послы, один был министром, другие прославились на военном поприще; имелись даже знаменитые генералы между ними.

После того, как они покинули замок, судьба благоприятствовала им, и старшие Торсисы могли продолжать свой род. Однако один из них все же погиб таинственной смертью. Он был моряк. Однажды, когда он ехал с Востока, корабль его остановился вечернею порой против фамильного замка, который показался ему вдали, в лучах заходящего солнца, весь залитым кровью. Спутники Торсиса потом рассказывали, что при виде ужасного замка лицо его отуманилось грустью. Он облокотился на борт корабля и долго смотрел на освещенные заходящим солнцем сосны; потом, когда смерклось, он сел на корме и попросил, чтобы его оставили одного. Желание его было исполнено, а утром на рассвете его нашли сидящим неподвижно на том же самом месте; на губах его была кровь. Он был мертв. Таким образом еще раз младший унаследовал фамильный герб, и это был последний, нарушивший правильность родового наследования.

Целые века запустения прошли над замком, но вдруг в нем снова пробудилась жизнь. В один весенний день рыбаки увидели, что в замке появились люди: пришедшие из города рабочие нарушили безмолвие и тишину чудного сада и покой огромных зал. Розовые кусты, плющ и жасмины были удалены искусным садовником, поправлены были шатавшиеся ступеньки подъезда, стены замка освобождены от объятий густо разросшихся сосен. Свежий воздух проник в нежилые помещения с отсыревшими от соленой влаги отклеившимися обоями. Когда внутренние покои замка были заново отделаны и меблированы, когда парк и фруктовый сад были приведены в порядок, приехал хозяин. Он прибыл к вечеру, когда уже начало смеркаться, и лошади его с трудом пробирались сквозь густую толпу людей, теснившихся у замка, чтобы посмотреть на худого, бледного, грустного юношу, возвращавшегося в дом своих предков. Это был последний потомок баронов Торсис; двадцати лет он остался совершенно один, братьев и сестер у него не было, отец же и мать умерли от болезни, которая всегда поражает слишком старый род.

Когда Ренэ де Торсис переступил через порог замка, сопровождавшие его почувствовали какое-то смутное беспокойство и страх в то время, как солнце садилось за горизонт, а кровавая полоса пробежала по морю и коснулась последней ступеньки легендарной лестницы, той, что спускалась в море. Один Ренэ не почувствовал ни малейшего страха, и лицо его осветилось радостью, когда он вошел в переднюю, украшенную мозаиками.

Он велел себе подать что-нибудь закусить; поевши, он отпустил прислугу и вышел в выбранную им комнату, одну из тех, окна которых выходили на море. Рассеянно взглянул он на обои и мебель, покачал головой, как бы в знак одобрения убранству комнаты, потом оперся на балюстраду окна и, возвышаясь таким образом над скалами, мечтательно задумался.

Он жил отшельником до этого двадцатого года своей жизни, проводя в грустных мечтах свое юношество и отрочество. Он родился и жил оторванным от всего, не зная ни радостей, ни горя; жизнь его была долгим неопределенным страданием. Он всегда чувствовал лишь тяжелую усталость; он нес на своих слабых плечах бремя истекших веков и когда, наконец, в душе его зародилось желание, это было желание умереть, переплетенное с желанием любви. Однако он был равнодушен к женщинам, красота их не трогала его, -- сон его беспокоили смутные и неопределенные образы. Его охватывало какое-то неясное, таинственное чувство; он чувствовал, что его кто-то звал. Он знал историю своей семьи, старые слуги рассказали ему, и часто, в детстве, по телу его пробегала дрожь при этих рассказах.

Когда он подрос, он вспоминал об этой темной истории, но мало по малу забыл ее детали: одна подробность осталась в его памяти, она неотступно преследовала его и с летами овладела всем его существом. Вскоре он думал только об одном, об окровавленных губах погибших, об ужасном поцелуе, но в то же время столь сладком, что он приносил с собою смерть. Он не мог больше противиться желанию умереть, решил вернуться в замок, дающий забвение, и в один прекрасный день уехал к своей невесте.

Он думал теперь обо всем этом; а ночь надвигалась. Луна вдали освещала море своим бледным светом; он смотрел на восходящее светило и в то время, как разливался по морю его бледный свет, он слушал мелодию переливавшихся волн. Мало по малу звуки усилились, стали явственнее, и он услышал голос. Что говорил этот голос? Несомненно, он понял его странные речи, ибо он быстро поднялся, прошел по пустынным коридорам до низкой двери, выходившей на скалу, без страха отворил ее и остановился на пороге. Голос долетал до него более ясный и чарующий. Это был зов. Сияя радостью и весь охваченный нежным чувством, он ступил на первую ступеньку лестницы, ведущей к морю, и, когда он спускался, он увидел ее. Она вышла из белой пены, откидывая мраморной рукой свои золотистые волосы, отрывая от груди морские жемчуга. Несмотря на него, она продолжала петь; вдруг она подняла на него свои бездонные зеленые глаза. Он протянул к ней руки:

-- Я здесь, -- сказал он.

-- Я здесь, -- откликнулась она, -- я тебя ждала.

Как бы повинуясь приказу, Ренэ лег на ступеньки лестницы, и она продолжала:

-- Ты должен был прийти, и я должна была увидать тебя. Без тебя тяжело мне было жить. Увы! жизнь моя слишком долго тянулась с того дня, когда на Эрифейском море ужасный голос прокричал смерть Пана. Я пережила своих сестер, и здесь, в Нептунских гротах, люди позабыли меня. Голос мой, однако, не переставал раздаваться, но люди не слушали больше меня, они не понимали моих песней, и моя красота умирала. Почему в твоем роду понимали мои речи? Это несомненно была милость богов. Самые красивые из твоих братьев были моими любовниками, и так было до той печальной минуты, когда и на их чувства спустилась завеса, и они бежали, покинув меня. Но я все-таки продолжала жить, ибо я надеялась на их возвращение. Один из них приезжал ко мне однажды, в вечерний час, на своей разукрашенной знаменами галере; потом, опять покинутая, я проводила дни в том, что ждала тебя. Наконец ты пришел, последний потомок твоего рода, и после тебя никто уже больше не придет. Ты самый счастливый из всех Торсисов. Твои братья умирали от моего поцелуя, но в эту ночь я умру от твоего поцелуя, и ты испустишь дух в объятиях последней Сирены.

Она протянула к нему руки. И, как подкошенный цветок, он упал на грудь возлюбленной; губы их слились в поцелуе, и в ту минуту, когда появившаяся на небе луна осветила нежным светом гранитные скалы, -- последний Торсис и последняя Сирена умерли в объятиях друг друга.


--------------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 2.