# Овечка

Аноним Французская_литература

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 9.

## Овечка


В эту минуту я почти лишилась сознания, но чувство самосохранения взяло верх над отвращением, которое мне внушал этот ужасный человек.

Руки мои были связаны, ноги привязаны толстыми веревками к тяжелому столу. Я выдержала ужасный поцелуй этого отвратительного рта, его объятия и все-таки я не потеряла сознания. Словно злой дух жил во мне, дух мщения, который жадно следил за каждым движением, за выражением лица этого изверга. Мой ум бодрствовал и брал верх над терзаемым телом.

Ужасная драма 'совершилась... Негодяй вытянулся во весь рост и лежал подле меня. Ему стало жутко от моих широко открытых глаз, смотрящих на него. Я думала, что он убьет меня, но он не сделал этого. Напрасно. Разбойник должен оставаться таковым до конца. Но вдруг на него напало что-то в роде сожаления.

-- Нет, девонька, -- сказал он, -- я не убью тебя... будем с тобой видеться...

-- Конечно, -- отвечала я, -- будем видеться...

-- Ты не сердишься на меня?.. Это хорошо с твоей стороны, что ты не сердита... Я тебя развяжу, поговорим с тобой... -- Он освободил меня, и я оставалась подле него (зачем было бежать от него теперь) -- Ты молодец, а я-то думал, что ты будешь бороться, отбиваться от меня...

-- Видно, вы не знали меня.

Мои глаза пристально смотрели в его. Я таила в себе ужасный замысел. Злоба и ненависть кипели во мне. Я думала о моем молодом теле, о поруганной чести; как бережно охраняла я их до этой минуты, когда зверь-человек надругался над ними.

В мыслях носились в хаотическом беспорядке, словно обломки корабля после бури, мои разбитые мечты, надежды, чистые грезы, навеянные поэтическими чтениями и воспитанием. И вот это чудовище в один миг разбило всю мою молодую жизнь.

-- Закрой глаза, -- сказал он хриплым голосом, -- мне неловко от твоего взгляда. Я хочу спать, а твои глаза мне мешают...

-- Хорошо, хорошо, спите, не стесняйтесь...

-- А ведь это ловко... получить тебя в любовницы... А я-то так боялся, голову ломал, как бы это лучше устроить... -- Он захохотал от удовольствия.

Я усмехнулась тоже. Вспомнилась мне моя жизнь у матери, наша просторная, веселая квартира на лучшей улице. Отец умер, оставив нам состояние в несколько миллионов франков. В нас не было ни малейшего чванства пли ложной гордости. Мы так щедро раздавали бедным, что дядя говорил, что над нами следует назначить опеку. Кабош знал это. Он по профессии был переплетчик стульев, но вот уже несколько лет, как оставил это ремесло. Он обратился, как и многие другие, к нам за помощью. Мы помогли ему. Таким образом мы познакомились с ним.

Помню, как однажды мы пошли к нему с матерью отнести ему денег, чтобы он мог внести плату домовладельцу, помню, как он встретил нас, лежа в постели, представляясь больным лихорадкой, говорил нам, что хозяин прогонит его на улицу, если он не внесет платы. Мы, кажется, в 20-й раз слышали эти рассказы, которыми он вымогал у нас по 5 или 6 луидоров. То ему нужно было купить инструменты для работы, то сделать запас соломы и тростника, словом, он прибегал к обыкновенным приемам всех мошенников. Мать моя немного недоверчиво относилась к нему, а я с полною верой; да даже, если бы я и не вполне доверяла ему, то умышленно закрывала бы глаза и давала. Разве мы не были достаточно богаты? Разве это не наш долг облегчить страдания ближних? Пусть лучше сто раз нас обманут, чем один раз отказать в помощи истинно бедному.

Известно, что жестокость хищного зверя, выражаясь математически, прямо пропорциональна слабости его жертвы. Негодяй скоро оценил нас и стал презирать. Чем больше мы ему давали, тем больше ему казалась, что мы обязаны ему помогать. Наконец деньги уже не удовлетворяли его. он решил завладеть моей особой.

Однажды, когда моей матери не было дома, я получила записку от переплетчика, он умолял меня немедленно навестить его, так как он умирает. Он принял все меры предосторожности. никто не видел его. Весьма возможно, что он даже переоделся, чтобы его не узнали и сам занес записку, убедившись раньше, что моей матери нет дома.

Рассуждения этого негодяя были вполне логичны и правильны: он предполагал. что я, желая сделать доброе дело, скрою его даже от своей горничной; к несчастью, его предположения оправдались.

Теперь, после того, что гнусное преступление совершилось, мне стало все ясно и понятно. У очень нежных и чутких натур бывают такие внезапные просветления и тогда все малейшие изгибы злодеяния встают перед ними с ужасающей ясностью.

Я сознавала, что человек, совершив свое гнусное дело, решил убить меня. Большой нож лежал рядом на столе; он должен был быть орудьем моей казни. Я это так же ясно сознавала, как и сам убийца. Но жизнь моя была спасена. Такие звери употребляют всевозможные ухищрения и предосторожности для достижения своей цели, но раз цель достигнута и страсть удовлетворена, они совершают промахи.

-- Значит ты так же меня хотела иметь, как я тебя? Понятно, как бы человек ни был знатен и богат, а ведь тоже, поди, не из мрамора...

Говоря это, он испытывал двойное наслаждение: во-первых, он низводил меня до своего уровня, а затем это казалось ему верхом цинизма.

-- Да, -- повторила я за ним, -- конечно, не из мрамора.

-- Как, я думаю, такая красавица, как ты, должна была скучать, имея за собой по пятам мать... ну, теперь ты больше не -будешь скучать... будем видеться, я никому не скажу об этом ни слова... согласна?

-- Да, согласна, только я ужасно устала и хотела бы немного заснуть...

-- Вот и отлично, поспим вместе рядком...

Он лег на неопрятную зловонную постель, я легла рядом с ним. Для смелости он сильно выпил, а потому сейчас же уснул, как мертвец, крепким сном.

Я выждала несколько минуть, потом начала ворочаться с боку на бок, толкать его, желая убедиться, крепко ли он спить; он не шевелился и лежал, как камень.

Тогда я вскочила, взяла веревку, которая валялась тут же на полу и принялась за дело. Хладнокровие и ловкость не покидали меня. Точно какой-то внутренний дух руководил мною. Я завязывала крепкие узлы и поступала, как закоренелый преступник.

Я крепко привязала, его руки и ноги к дереву кровати. Один конец веревки я перебросила вокруг туловища, другой закинула вокруг шеи. Человек проснулся в тот момент, когда я хотела засунуть ему в рота платок. Он стал вырываться и кричать. Я воспользовалась этой минутой, чтобы заткнуть ему рота платком, а другую салфетку набросила ему на голову, он задыхался и едва дышал через ноздри, он хрипел и не сводил с меня взгляда. Взгляд этот был какой-то странный, влажный, блестящий, мне казалось, что эти глаза издеваются надо мной, над моим позором и падением.

-- Теперь моя очередь, -- сказала я.

Я взяла со стола огромный нож. Моя жертва напрягла все усилия, чтобы разорвать свои оковы, но невозможность дышать отнимала силы. В главах его блеснула мольба.

-- И я тебя молила, -- безжалостно прошептала я в ответ на эту немую, но красноречивую мольбу.

Он задыхался. Моя душа была полна мести и злобы. Я с силою вонзила ему нож в грудь... Кровь брызнула алой струей. Я смотрела на эту кровь, как на кровь нечистого, ядовитого животного, которую проливают для блага человечества. На душе стало легче. Я отомстила за себя, смыла свое бесчестие. О как я понимаю сторонников смертной казни; она успокаивает душу, возмущенную преступлением.

Он закрыл глаза, но через момент он снова открыл их. Теперь эти глаза выражали ужас. Эта отвратительная тварь, которая только что спокойно готовила мне смерть и погибель, теперь дрожала за свое существование, цепляясь за жизнь.

-- Ты хотел смерти для меня? Как же ты не сообразил раньше? Ты не из жалости не убил меня, нет, ты надеялся еще извлекать выгоды из своего преступления. -- Я стояла с занесенным над ним ножом и говорила по какие-то бессвязные слова, как в бреду. -- Я не судья, я хочу отомстить тебе не только за себя, но и за поруганную доброту людей, за их доверчивость и слабость.

Вдруг он удачным сильным, движением челюстей освободился от платка, закрывавшего ему рта. Он проревел страшным голосом.

-- Сжалься. сжалься надо мной, я больше никогда не буду...

Этот вопль отчаяния нисколько не тронул меня, а напротив -- еще больше ожесточил. Не помня себя, я вонзала острый нож в это отвратительное тело, пока наконец в комнате не настала мертвая тишина. Передо мной лежал безжизненный труп негодяя.

Я вернулась домой, как ни в чем небывало, никто не заметил моего отсутствия. Я переоделась. Даже моя мать ничего не узнала. Жизнь потекла по-прежнему мирная и счастливая и никогда ни малейшее раскаяние тли угрызение совести не нарушали моего покоя.


-----------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 9.