# Собака

Сергей Иванович Фонвизин

## Сергей Фонвизин


## Собака


Я стоял на вырубке, выступавшей мысом между двумя оврагами. Место было удобное: мелкие кусты, покрывавшие как вырубку, так и склоны ближайшего оврага, не могли мешать выстрелу: я видел хорошо весь овраг, и мне стоило сделать несколько шагов вправо, чтобы так же хорошо видеть и другой. Прямо передо мною вырубка отлогим спуском переходила в частый, довольно крупный березняк, низом которого шли мои два охотника с гончими. "Ну, доберись, собаченьки, доберись! Ого-го!" -- гулко раздавался оттуда, переливаясь в спокойном воздухе, высокий фальцет охотника Трефилова. "Эх, тут! Тут был! Тут запал!" -- вторил ему резкий голос мальчика Бычкова. Вдали чуть слышно отзывалась гончая; но ни собаки, ни охотники не обращали на нее внимания. Отзывался Орало, собака с хорошим чутьем, но большой путаник: найдет чуть не вчерашний след и путается на нем без конца.

Охота не клеилась. Мы ходили уже часа три, а не подняли ни одного зайца; ходили по оврагам, окруженным озимыми полями, служившими притоном русакам, и хоть бы одна собака тявкнула. А бросать охоту не хотелось -- уж очень хорош был день, -- один из тех дней, которыми изредка дарит нас поздняя осень. Солнце не грело, а ласкало теплом; но в тени, по траве и у корней деревьев, серебрился еще утренний иней. Опавшие листья то нежили ногу мягким ковром, то назойливо под нею хрустели, коварно выдавая каждый шаг, каждое движение. На их грязновато-сером фоне кое-где выделялись, веселя глаз, зеленая травка и мох, покрытые тысячами блесток растаявшего инея, и лучи солнца, играя в них, ярко горели и переливались разноцветными огоньками. Было тихо. Лишь на самых верхушках берез чуть заметно дрожали пучки желтовато-красных свернувшихся листьев. Пахло мокрыми листьями, старыми пнями, сырой землей. Свободно дышала грудь воздухом, полным свежести и бодрой силы, и не хотелось уходить, а все бы так и стоял, да смотрел, да любовался... Природа большая кокетка: даже перед смертью она прихорашивается и пленяет роскошью своего погребального наряда.

"Вот сейчас они должны повернуть направо, -- думал я, прислушиваясь к удалявшимся голосам охотников. -- Если и тут ничего не подымут, надо будет перейти в Рябинки. Досадно". Я вынул портсигар и стал закуривать; но, взглянув направо, увидел зайца, быстро мелькавшего в кустах, шагах в шестидесяти от меня. Портсигар и папироса полетели в разные стороны, я вскинул ружье, нажал спуск -- прекрасно! -- курки оказались невзведенными... Ругнув себя за оплошность, я стал называть собак. Первою явилась моя любимица -- Громишка.

-- Тут, тут, Громишка, тут!

Громишка натекла на след, несколько раз тихонько взвизгнула и потом залилась тонким, захлебывающимся голосом. К ней подвалили другие собаки, и воздух застонал от громкого, дружного гона. Я различаю ясно голоса. Вот тонкий, чистый, звенящий, как колокольчик, дискант Галки, -- она ведет передом. Вот резкий, однотонный на средних нотах, голос Заливая; вот похожий на него, но только более низкий и более короткого темпа голос Громилы. Несколько отстав от стаи, в хвосте ее, идет Сорока; она -- хромая и не поспевает за другими. Сорока тявкает отчетливо и мерно. А над всеми этими голосами, в одно и то же время и господствуя над ними и аккомпанируя им, носится низкий, звучный бас Бушуя.

Не двигаясь с места, с наслаждением слушал я милые звуки. Идти на гон не стоило: все равно заяц, давая круг, должен был вернуться одним из оврагов.

Вдруг гон, как ножом отрезанный, разом оборвался, и в наступившей тишине из березовой рощи еще вдали, но быстро приближаясь, раздался сильный, с заливом, голос Оралы. Он шел старым следом. "Ну, этого еще не доставало! -- с досадой подумал я, -- Еще тех спутает".

Прошло несколько минут томительного ожидания. Орало был уже близко; но тут снова зазвенел голос Галки, мигом подхватили остальные, и прерванный гон возобновился с новой силой: но теперь он повернул назад и направлялся на меня. Я придвинулся к самому краю оврага и замер в ожидании.

Но что это? На противоположной стороне, прямо против меня, показались собаки и стали быстро спускаться. "Как это я прозевал? Занялся Оралой, а заяц и прошел... А, да вот он и сам, этот негодный путаник".

Выскочив из березняка, Орало остановился, насторожил уши, прислушался и потом со всех ног бросился на голос стаи. "И то хорошо! Перестанет по крайней мере смущать других".

Но недолго пришлось мне радоваться. Только что Орало подвалил к стае, как собаки опять скололись, пошли в добор и наконец совсем смолкли. Даже Оралу не стало слышно... Впрочем, ненадолго. Вот он снова отозвался, сначала неуверенно, потом все громче и громче, и вдруг я увидел... но глубокую гадость того, что я увидел, поймут лишь охотники. Высоко задрав голову, неистово захлебываясь, тем самым местом, которым только что пробежал заяц, но в противоположном направлении, задним следом, шел Орало; за ним, молча и как будто нехотя, тянулись остальные гончие. Одной Сороки не было: опытная старуха не была способна на такую ошибку.

В эту минуту на вырубку вышел Трефилов.

-- Что же это? Ведь он в пяту гонит! -- с отчаянием воскликнул я.

Трефилов отмахнулся, как от назойливой мухи:

-- Я вам сколько раз докладывал... Всю стаю портит... Его давно на осину следует.

Да, он прав, он мне говорил. Но у меня все как-то духу не хватало уничтожить эту красивую, породистую собаку. Приедешь, бывало, с охоты -- сердце отойдет, и оставишь до следующего раза в надежде, что авось исправится. Положим, надежда плохая: собаку, гонящую в пяту, исправить почти невозможно, а все-таки думаешь...

Так как Орало, если только не бросит следа, должен был пройти мимо нас, следовало приготовить ему достойную встречу.

-- Примите-- ка его в арапники, да хорошенько! -- сказал я Трефилову. -- Эй, Бычков!

Скоро показалась гнусная процессия. Впереди -- Орало, изображая всей своей фигурою полное удовольствие, весело махая гоном и громко голося; за ним, по-прежнему молча, остальные гончие.

Встреченный градом ударов, Орало бросил след и скрылся в кустах.

-- Ну, теперь оберните правой стороной и ступайте на выход, к углу. Если не будет гона, перейдем в Рябинки.

Охотники пошли, и я слышал, как Трефилов, удаляясь, ворчал:

-- Как бы ни так, помогут тут арапники. Шкуру с него содрать надо -- вот что, а не то чтобы того...

Я дал им углубиться в лес и не спеша двинулся по узенькой дорожке к тому месту, куда назначил выход. Мое хорошее расположение духа испортилось, и я почему-то был уверен, что и теперь собаки ничего не поднимут. "Как только вернусь домой, сейчас же велю его повесить, -- думал я. -- Непременно велю!" -- повторил я вслух, как бы желая взять в свидетели этого решения окружавшие деревья. А подкрепить его хотя бы такими немыми свидетелями было бы не лишнее, так как я чувствовал, что вряд ли оно в конце концов будет исполнено.

Прошло с полчаса. Собаки ничего не поднимали, и я решил перейти в Рябинки. Но только что поднес к губам рог, чтобы вызвать собак, как мне показалось, что одна из них отозвалась. Я остановился и стал прислушиваться. Действительно, где-то позади, еле слышно, раздавался гон. Хотя это мне показалось странным, так как я видел, что все собаки прошли за охотниками, тем не менее, я повернул назад и пошел на голос. Скоро я убедился, что гнал Орало. Теперь, конечно, мне следовало вернуться; но вместо этого и неизвестно почему я ускорил шаг и очутился на прежней вырубке. Так и есть! Мое подозрение, что Орало в третий раз шел тем же следом, подтвердилось. Я увидел его на том самом месте, где прозевал зайца. Он шел довольно тихо, тыча носом в землю, по временам замолкал, но, сделав круг, снова находил след.

Бешеная злоба овладела мною. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я поднял ружье и, лишь только собака со мною поравнялась, не целясь, как по бекасу, выстрелил. Орало взвизгнул и, подняв заднюю ногу, неуклюжим галопом бросился прочь.

"Господи, что же это я сделал?! -- подумал я, опомнившись и чувствуя холодную дрожь в спине. -- Искалечил собаку! Добро бы еще убил, а то искалечил!" Дрожащими руками я вложил патрон с пулей и почти бегом бросился вслед за собакой. Обойдя всю вырубку, я оставил, наконец, поиски и уныло побрел на голос охотников. И странное дело! Когда я к ним подошел, мне стало как будто совестно показаться. Я пошел стороной и вдруг услышал удивленное восклицание Бычкова:

-- Трефилов а, Трефилов, глянькось, Орало-то весь в крови!

-- Знать, где напоролся, -- ответил Трефилов равнодушно и потом, немного погодя: -- И что это, право, барин его жалеет? На осину бы его -- и концы в воду. Не собака, а мразь какая-то, прости Господи!

"Какое, однако, малодушие!" -- подумал я и вышел к охотникам.

-- Орало здесь? -- спросил я, и потом прибавил, стараясь говорить спокойно. -- Я сейчас по нему стрелял. Надо его прикончить.

С волнением ожидал я ответа, но Трефилов молчал. Лицо его не выразило даже удивления; только во взгляде, который он на меня бросил, промелькнуло, как мне показалось, что-то странное.

-- Тут сейчас был, -- сказал Бычков. -- Орало, Орало!

Теперь мне было не до охоты. Я чувствовал себя очень нехорошо. Пройдя к полю, где ждала лошадь, я подул в рог.

-- Ну, что, Орало тут? -- спросил я, когда показались охотники,

-- Да, Орало сейчас был здесь, -- сказал мальчик, находившийся при лошади. -- Выбег ко мне, я на него крикнул -- он и побег назад в лес.

-- Пойдем его искать, -- сказал я. -- Нельзя же, в самом, деле, так его оставить.

Но только мы разошлись, как раздался голос мальчика. Он кричал, что Орало вышел в поле.

Вернувшись, я увидел его около собак. Он лежал, свернувшись кольцом, уткнув морду в землю. Из правой задней ноги тоненькою струйкой сочилась кровь.

-- Отведи гончих и держи лошадь, -- сказал я.

Гончие тронулись. Орало сделал движение, собираясь за ними следовать: но, приподнявшись, тотчас упал и опять принял прежнее положение.

Я подошел к нему шагов на десять и прицелился.

В эту минуту собака подняла голову, взглянула на меня и снова ее опустила.

О, этот взгляд! Не забыть мне его никогда!..

Я торопливо нажал спуск. Раздался выстрел, и, высоко подпрыгнув, точно подброшенный пулею, Орало вскочил и с пронзительным воем бросился к лесу. Он бежал как-то боком, странными скачками, нагорбив спину, на которой шерсть поднялась щетиной, и около опушки сунулся в куст.

-- Готов! -- в один голос и с видимым, как мне показалось, облегчением проговорили охотники.

А я... я положительно страдал, и вместе с тем меня непреодолимо тянуло еще раз взглянуть на собаку, убедиться, она на самом деле "готова".

Орало лежал на боку, широко раскрыв пасть, из которой вывалился длинный язык; под лопаткой зияла большая, длиною с ладонь, рана, обведенная красным кровяным кольцом; дыханье было коротко, хрипло и прерывалось резким клокочущим шумом в горле, который постоянно усиливался и, когда я отходил, был слышен на порядочном расстоянии.

На обратном пути Трефилов, словно догадываясь о моем состоянии, говорил все время про то, какая Орало была скверная собака, что его давно следовало повесить, что я очень хорошо сделал, застрелив его, так как таким образом гораздо меньше возни, и т. д.

На лестнице меня встретила жена обычным вопросом:

-- Ну, что, много убил?

-- Собаку убил, -- угрюмо ответил я.

-- Как собаку?! -- с ужасом воскликнула она.

-- Оралу убил...

-- Ах, Оралу... Так бы и сказал, а то я думала, нечаянно какую-нибудь подстрелил.

"Вот и она также не находит в этом ничего особенного, -- думал я, раздеваясь. -- Да и что тут, в самом деле, такого! Убил собаку -- экая важность! Все это одна лишь глупая сентиментальность... Распустить себя в этом направлении очень легко и тогда можно Бог знает до чего дойти. Начнешь, чего доброго, чувствовать угрызения совести после каждого убитого бекаса, а потом, пожалуй, и после каждого съеденного цыпленка или куска говядины... Как все это мелко и пошло..."

Так говорил я самому себе, стараясь успокоить возмущенное чувство доводами, казавшимися вполне правильными и логичными. Да они и в действительности были правильны, но только... Но почему же тогда -- хотя времени прошло с того немало -- мне и теперь по ночам случается вдруг просыпаться от ужасного, душу раздирающего воя? Он звенит у меня в ушах, этот вой, и я вижу, ясно вижу вопросительный, страдальчески-- покорный взгляд, словно говорящий мне: "Ну, что ж? Кончай, раз уж начал... Но только -- за что... за что?.."


----------------------------------------------------------


Впервые: журнал "Нива", No 25, 1913 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.