Флобер Гюстав
Избранные места из писем Флобера

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Gustave Frobert. Correspondance. Paris, Louis Conard, 1910, 5 томовъ).
    Перевод Семена Франка (1916).

   

ИЗБРАННЫЯ МѢСТА ИЗЪ ПИСЕМЪ ФЛОБЕРА. 1)

   1) Письма Флобера (Gustave Frobert. Correspondance. Paris, Louis Conard, 1910, 5 томовъ) принадлежатъ къ числу самыхъ замѣчательныхъ по художественности формы и глубинѣ философскихъ и эстетическихъ идей -- произведеній французской литературы XIX вѣка. Мы предлагаемъ здѣсь переводъ избранныхъ отрывковъ изъ писемъ періода 1845--1853 гг. Ред.
   

Альфреду Лепуатевену.

Миланъ, 13 мая 1845.

   Вотъ я уже покинулъ это бѣдное побережье Средиземнаго моря!! Я сказалъ ему прости съ страннымъ сжатіемъ сердца... Въ то утро, когда мы должны были выѣхать изъ Генуи, я вышелъ въ шесть часовъ изъ отеля, какъ будто для прогулки. Я взялъ барку, и плылъ вплоть до входа въ рейдъ, чтобы въ послѣдній разъ увидѣть эти голубыя волны, которыя я такъ люблю. Море было бурнымъ, я отдался колыханію баркаса, думая о тебѣ и сожалѣя тебя, потомъ, когда я почувствовалъ приближеніе морской болѣзни, я вернулся на-сушу, и мы уѣхали. Въ продолженіе трехъ дней я былъ такъ печаленъ, что мнѣ казалось, что я долженъ умереть съ горя, въ буквальномъ смыслѣ слова; я положительно не могъ разжать зубы. Я начинаю рѣшительно вѣрить, что тоска не убиваетъ, потому что я живъ..
   Я видѣлъ поля битвы Маренго, Нови и Верселя, но я былъ въ такомъ жалкомъ настроеніи, что все это меня не трогало. Я все время думалъ о потолкахъ генуэзскихъ дворцовъ (подъ которыми люди съ такой гордостью предавались любви.) Я ношу въ своемъ нутрѣ любовь къ древности, меня трогаетъ до послѣднихъ глубинъ моего существа, когда я думаю о римскихъ ладьяхъ, которыя разсѣкали неподвижныя и вѣчно колышащіяся волны этого вѣчно юнаго моря; океанъ, быть можетъ, еще прекраснѣе, но здѣсь отсутствіе приливовъ, которые раздѣляютъ время на правильные промежутки, заставляетъ забыть, что прошлое далеко, и что между тобой и Клеопатрой прошли вѣка. Ахъ, старина, когда же мы съ тобой ляжемъ ничкомъ на пески Александріи, или заснемъ подъ тѣнью платановъ Геллеспонта?
   Ты погибаешь отъ тоски, ты издыхаешь отъ бѣшенства, ты умираешь отъ грусти, ты задыхаешься... терпѣніе, о левъ пустыни! Я тоже долго задыхался, стѣны моей комнаты на rue de l'Est еще помнятъ ужасныя проклятія, топаніе ногами и крики томленія, которые я испускалъ въ одиночествѣ, помнятъ, какъ я поочередно то рычалъ отъ гнѣва, то зѣвалъ отъ скуки! Пріучи свою грудь потреблять мало воздуха, съ тѣмъ большимъ восторгомъ она раскроется, когда ты будешь на вершинахъ высокихъ горъ и когда надо будетъ вдыхать въ себя ураганы; мысли, работай, пиши, засучи рукава до плечъ и сѣки свой мраморъ, какъ добрый рабочій, который не отворачиваетъ головы и смѣясь потѣетъ надъ работой. Лишь во второмъ періодѣ жизни художника полезны странствія, въ первый же лучше отбросить отъ себя все, что имѣешь въ себѣ интимнаго, оригинальнаго, индивидуальнаго; итакъ, думай о томъ, чѣмъ можетъ для тебя быть черезъ нѣсколько лѣтъ большое путешествіе на востокъ, предоставь свободу своей музѣ, не заботясь о человѣкѣ, и ты почувствуешь къ своему изумленію, какъ твои способности растутъ съ каждымъ днемъ. Единственное средство не быть несчастнымъ -- это замкнуться въ искусствѣ и почитать все остальное за ничто; гордость возмѣщаетъ все, когда она покоится на достаточно широкомъ основаніи. Что касается меня, то я дѣйствительно сносно чувствую себя, съ тѣхъ поръ какъ я согласился быть всегда несчастнымъ. Не думаешь ли ты, что мнѣ недостаетъ многихъ вещей, и что я могъ бы быть столь же щедрымъ, какъ самые богатые люди, столь же нѣжнымъ, какъ влюбленные, столь же чувственнымъ, какъ невоздержные? И все же я не жалѣю ни о богатствѣ, ни о любви, ни о радостяхъ плоти, и люди удивляются моему благоразумію. Съ практической жизнью я безповоротно распростился. Отнынѣ и впредь мнѣ не нужно ничего, кромѣ пяти-шести часовъ покою въ моей комнатѣ, затопленнаго камина зимою и пары свѣчей вечеромъ...
   Мнѣ хочется знать, что ты дѣлалъ, съ тѣхъ поръ какъ мы разстались: черезъ четыре или пять недѣль мы все это вмѣстѣ перечтемъ, одни, у себя дома и только сами для себя, вдали отъ міра и мѣщанъ, запертые, какъ медвѣди, и ворча за нашимъ тройнымъ запоромъ. Я все пережевываю мою восточную сказку, которую я напишу будущей зимой; и нѣсколько дней тому назадъ у меня явилась идея довольно сухой драмы на тему одного эпизода изъ корсиканской войны, который я прочелъ въ исторіи Генуи. Я видѣлъ картину Брегеля, изображающую искушеніе св. Антонія, которая внушила мнѣ мысль переработать въ драму искушеніе св. Антонія, но для этого надобенъ другой парень, чѣмъ я. Я охотно отдалъ бы всю коллекцію Монитера и еще сто тысячъ франковъ въ придачу, чтобы купить эту картину, которую большинство изучающихъ ее лицъ несомнѣнно признаютъ плохой...
   

Ему же.

Женева, 26 мая 1845.

   ...Ты говоришь, что все болѣе влюбляешься въ природу; что касается меня, то я дохожу до страсти къ ней. Я иногда смотрю на животныхъ и даже на деревья съ нѣжностью, которая приближается къ настоящей симпатіи; мнѣ достаточно только глядѣть на природу, чтобы испытывать почти сладострастныя ощущенія, но для этого я долженъ хорошо видѣть ее. Нѣсколько дней тому назадъ я встрѣтилъ трехъ нищихъ идіотокъ, которыя просили у меня милостыни; онѣ были ужасны, отвратительны своимъ безобразіемъ и кретинизмомъ, онѣ не могли говорить и едва двигались. Когда онѣ меня увидѣли, онѣ стали знаками показывать мнѣ, что любятъ меня; онѣ улыбались мнѣ, подносили руку къ своему лицу и посылали мнѣ поцѣлуи. Въ Понъ-Левэкъ мой отецъ владѣетъ пастбищемъ, и у сторожа этого пастбища есть слабоумная дочь; вначалѣ, когда она меня видѣла, она также выражала странную привязанность ко мнѣ. Я привлекаю сумасшедшихъ и животныхъ; не догадываются ли они, что я ихъ понимаю, не чувствуютъ ли они, что я принадлежу къ ихъ міру?
   Въ прошлый четвергъ мы перевалили черезъ Симилонъ; это -- самое прекрасное изъ всего, что я доселѣ видѣлъ въ смыслѣ красоты природы. Ты знаешь, что прекрасныя вещи не поддаются описанію. Я жалѣлъ о твоемъ отсутствіи, я хотѣлъ бы, чтобы ты былъ со мной, или же я хотѣлъ бы быть въ душѣ этихъ большихъ сосенъ, которыя стояли на краю пропасти, склонивъ свои вѣтви и покрытыя снѣгомъ,-- я искалъ своей среды. Я посѣтилъ въ Домодоссолѣ монастырь капуциновъ (я уже видѣлъ одинъ такой монастырь въ Генуѣ и другой, картезіанскій, около Милана). Капуцинъ, водившій насъ, предложилъ намъ стаканъ вина, я далъ ему двѣ сигары, и мы простились, крѣпко пожавъ другъ другу руки. Въ путешествіи легко завязываются мимолетныя дружбы; о любви я не говорю.
   Странная вещь, какъ я отошелъ отъ женщины. Я пресыщенъ ими, какъ должны быть пресыщены любившіе слишкомъ много. Могучіе порывы страсти кипѣли во мнѣ слишкомъ сильно и потому не могли излиться, и это обезсилило меня. При встрѣчѣ съ юбкой я не испытываю даже влеченія любопытства, которое гонитъ насъ снимать покрывало съ невѣдомаго и искать новизны.
   ...Знаешь ли ты, что въ нашемъ союзѣ есть много логики? Вполнѣ естественно, что звукъ распространяется въ воздухѣ, и что небесныя тѣла движутся по своимъ параболамъ. Мы дѣйствуемъ такъ же. Мы единственны по нашей природѣ и ведемъ обособленное бытіе въ необъятности міра; и если мы мыслимъ и чувствуемъ гармонично, то источникъ этой гармоніи есть само Провидѣніе.
   

Максиму Дюканъ.

Апрѣль, 1846.

   Я взялъ большой листъ бумаги съ намѣреніемъ написать тебѣ длинное письмо; но можетъ я пошлю тебѣ всего три строки, это какъ случится. Погода стоитъ сѣрая, Сена желта, трава зеленѣетъ: деревья едва одѣты пробивающимися листьями, теперь весна, время радости и любви. Но въ моемъ сердцѣ не больше весны, чѣмъ на большой дорогѣ, гдѣ зной утомляетъ глаза, гдѣ пыль подымается вихремъ. Помнишь ли ты, откуда это? Это изъ "Ноября". Мнѣ было девятнадцать лѣтъ, когда я писалъ это, съ тѣхъ поръ прошло уже шесть лѣтъ. Удивительно, какъ у меня отъ рожденія было мало вѣры въ счастіе. Уже въ ранней молодости я имѣлъ полное предчувствіе жизни. Это похоже на тошнотворный запахъ, вырывающійся изъ кухни черезъ отдушину. Нѣтъ надобности поѣсть это блюдо, чтобы знать, что отъ него тошнитъ. Я не жалуюсь на это; по крайней мѣрѣ, мои послѣднія несчастія лишь опечалили, но не удивили меня. Ничуть не умаляя силы самого чувства, я его анализировалъ, какъ художникъ. Это меланхолическое занятіе возродило мои страданія. Если бы я ожидалъ лучшихъ вещей отъ жизни, я бы проклиналъ ее; но именно этого и не было. Ты, быть можетъ, сочтешь меня за человѣка безсердечнаго, если я скажу, что отнюдь не нынѣшнее свое состояніе я считаю достойнымъ наибольшей жалости. Въ тѣ времена, когда мнѣ не на что было жаловаться, я находилъ себя болѣе всего несчастнымъ. Въ концѣ-концовъ, это зависитъ, должно быть, отъ упражненія. Научаясь расширяться, чтобы охватить страданія, душа достигаетъ чудовищныхъ способностей въ этомъ отношеніи: то, что ранѣе до верху наполняло ее, такъ что она почти лопалась, теперь еле покрываетъ ея дно. Я, по крайней мѣрѣ, имѣю огромное утѣшеніе, фундаментъ, на который я могу опереться -- это сознаніе, что со мной уже не можетъ случиться ничего особенно плохого. Въ болѣе или менѣе близкомъ будущемъ я предвижу только смерть моей матери; но при меньшемъ эгоизмѣ я долженъ былъ бы ради самой моей матери желать ея. Дѣйствительно ли человѣчно поддерживать отчаявшихся? Размышлялъ ли ты о томъ, какъ мы приспособлены для несчастія? Люди теряютъ сознаніе въ наслажденіи, но никогда не въ страданіи; слезы для сердца то же, что вода для рыбъ. Я смиряюсь передъ всѣмъ, я готовъ ко всему. Я убралъ свои паруса и ожидаю шквала, повернувшись спиной къ вѣтру и склонивъ голову на грудь. Говорятъ, что религіозные люди выносятъ лучше насъ страданія здѣшней жизни; но человѣкъ, убѣжденный въ вселенской гармоніи, надѣющійся, что тѣло его обратится въ ничто, тогда какъ душа снова упокоится въ лонѣ великаго всеединства, чтобы нѣкогда оживить, быть можетъ, тѣло пантеры или блистать въ звѣздѣ,-- такой человѣкъ тоже непоколебимъ для страданій. Счастіе мистики чрезмѣрно восхвалено. Клеопатра умерла такъ же ясно, какъ святой Францискъ. Мнѣ кажется, что догматъ о будущей жизни созданъ изъ страха смерти или изъ желанія урвать отъ нея что-нибудь. Вчера крестили мою племянницу. Ребенокъ, присутствующіе, я и самъ священникъ, который только что пообѣдалъ и раскраснѣлся, никто изъ насъ не понималъ, что мы дѣлаемъ. При взглядѣ на всѣ эти символы, лишенные для насъ значенія, мнѣ чудилось, что я присутствую на какомъ-то обрядѣ религіи, давно погребенной подъ прахомъ. Все это было очень просто и очень извѣстно, и все же я не могъ прійти въ себя отъ удивленія. Священникъ скороговоркой бормоталъ латынь, которой онъ не понималъ; мы, присутствующіе, не слушали его; ребенокъ подставлялъ свою маленькую лысую головку подъ воду, которою его поливали; воскъ горѣлъ, и дьячокъ повторялъ: Аминь! Изъ всѣхъ насъ самыми умными были, конечно, камни церкви, которые нѣкогда понимали все это и которые, быть можетъ, удержали что-нибудь въ памяти.
   Я скоро примусь за работу, наконецъ-то, наконецъ! Я жажду, я надѣюсь трудиться безмѣрно и долго. Потому ли, что я коснулся пальцемъ суетности насъ самихъ, нашихъ плановъ, нашего счастія, красоты, добра, всего на свѣтѣ,-- но я прихожу къ тому, что сознаю себя ограниченнымъ и очень посредственнымъ. Во мнѣ нарастаетъ такая художественная требовательность, которая приводитъ меня въ отчаяніе; я кончу тѣмъ, что не напишу ни строки. Я вѣрю, что я могъ бы написать хорошія вещи, но я всегда спрашиваю себя: для чего все это? Это тѣмъ болѣе смѣшно, что я совсѣмъ не чувствую себя безсильнымъ; напротивъ, болѣе, чѣмъ когда-либо, я вхожу въ чистую идею, въ безконечность. Я дышу въ ней, она притягиваетъ меня, я становлюсь браманомъ, или, вѣрнѣе, я становлюсь немного сумасшедшимъ. Я сильно сомнѣваюсь, создамъ ли я что-нибудь за это лѣто. Если вообще что-нибудь выйдетъ, то это будетъ что-нибудь для театра; моя восточная сказка отложена до будущаго года, быть можетъ, еще и на два года, и быть можетъ, навсегда. Если моя мать умретъ, мой планъ готовъ: я продаю все и отправляюсь жить въ Римъ, въ Сиракузы, въ Неаполь. Послѣдуешь ли ты за мной? Но дай Богъ, чтобы я сталъ немного спокойнѣе. Немного тишины, великій Боже! немного покою, вотъ и все,-- я не прошу счастія. Ты кажешься мнѣ счастливымъ, и это печально. Счастіе есть красный плащъ съ подкладкой изъ лохмотьевъ: когда хочешь укутаться въ него, все разлетается по вѣтру, и остаешься запутаннымъ въ холодную ветошь, которая обѣщала такъ много тепла.
   

Ему же.

Апрѣль, 1846.

   Скука не имѣетъ причинъ; желать разсуждать о нихъ, побивать ее доводами -- значитъ не понимать ея. Было время, когда я былъ преисполненъ всѣмъ, что нужно для счастія, и когда я все же заслуживалъ величайшаго состраданія; самый печальный трауръ -- не тотъ, который носишь на шляпѣ. Мнѣ вѣдомо, что такое пустота; но -- кто знаетъ?-- быть можетъ, въ ней таится величіе, быть можетъ, въ ней зарождается будущее. Берегись только мечтательности: это -- отвратительное чудовище, которое притягиваетъ насъ къ себѣ; у меня оно пожрало уже многое. Это сирена для душъ; она поетъ и призываетъ; идешь къ ней, и ужъ не возвращаешься назадъ. У меня большое желаніе или, вѣрнѣе, большая потребность видѣть тебя. Мнѣ нужно сказать тебѣ тысячу вещей, и печальныхъ вещей. Мнѣ кажется теперь, что мое состояніе неизмѣнимо; что оно неизмѣнимо, это, конечно, иллюзія, но если это иллюзія, то это -- моя единственная иллюзія. Когда я думаю о всемъ, что можетъ случиться, я не вижу ничего, что могло бы измѣнить меня; я чувствую глубины, жизнь, обычный ходъ дней, и потомъ я начинаю пріобрѣтать привычку къ труду, за которую я благодарю небо. Я читаю или пишу аккуратно часовъ восемь-десять въ день, и если мнѣ мѣшаютъ, я совсѣмъ боленъ. Иногда въ теченіе многихъ дней я не дохожу до конца террасы; и лодка моя даже не спущена на воду. Я жажду длительной научной работы, суроваго труда. Внутренняя жизнь, о которой я всегда мечталъ, начинаетъ, наконецъ, выявляться. Во всемъ этомъ, быть можетъ, поэзія и потерпитъ нѣкоторый ущербъ -- я разумѣю вдохновеніе, страсть, инстинктивное движеніе. Я боюсь засушить себя наукой и, съ другой стороны, я такъ невѣжественъ, что краснѣю передъ самимъ собою. Странно, какъ, со смерти моего отца и моей сестры, я потерялъ всякую любовь къ извѣстности. Минуты, когда я думаю о будущихъ успѣхахъ моей жизни, какъ художника, являются для меня совершеннымъ исключеніемъ. Часто я сомнѣваюсь, напечатаю ли я хоть одну строку. Знаешь ли, это была бы хорошая идея -- дожить до пятидесяти лѣтъ, ничего не публикуя, и вдругъ, въ одинъ прекрасный день, выпустить полное собраніе своихъ сочиненій и на немъ остановиться? Увы, я тоже мечтаю, мечтаю, какъ и ты, о большихъ путешествіяхъ, и я задаю себѣ вопросъ: не окажется ли лѣтъ черезъ десять-пятнадцать жизнь путешественника для меня болѣе полезной, чѣмъ пребываніе въ Парижѣ съ намѣреніемъ стать писателемъ, отстоять себѣ ноги, дожидаясь признанія господъ французовъ, кланяться господамъ критикамъ, ссориться съ издателями и платить людямъ за то, чтобы они включили мою біографію въ списокъ знаменитыхъ современниковъ? Художникъ, который былъ бы настоящимъ художникомъ и только для себя самого, безъ всякихъ заботъ о чемъ бы то ни было,-- вотъ что прекрасно, и такой художникъ, быть можетъ, насладился бы безмѣрно. По всей вѣроятности, удовольствіе, которое можно получить, бродя по дѣвственному лѣсу или охотясь за тигромъ, должно быть испорчено мыслью, что нужно дать хорошо составленное описаніе всего этого, чтобы понравиться возможно большему числу мѣщанъ. Я живу одиноко, очень одиноко, и со дня на день все болѣе одиноко. Мои родные умерли; мои друзья покидаютъ меня или мѣняются. Кто постигъ, говоритъ Сакья Муни, что страданіе проистекаетъ изъ привязанности, тотъ удаляется въ уединеніе, какъ носорогъ...
   ...Я перечелъ римскую исторію Мишлэ; нѣтъ, античность меня доводитъ до помѣшательства! Я не сомнѣваюсь, я жилъ въ Римѣ въ эпоху Цезаря или Нерона. Думалъ ли ты когда-либо о вечерѣ тріумфа, когда вступали легіоны, когда благоуханія жглись вокругъ колесницы тріумфатора и плѣнные цари шли позади? А циркъ! Да, тамъ надо жить, только тамъ есть воздухъ, воздухъ искусства, который можно впивать полной грудью, какъ на высокой горѣ, такъ что сердце начинаетъ биться сильнѣе! Ахъ когда-нибудь я напьюсь допьяна Сициліей и Греціей...
   

Ему же.

Круассэ, лѣтомъ 1846 г.

   ...Работай, работай, пиши, покуда можешь, покуда муза окрыляетъ тебя. Это -- лучшій конь и лучшая карета, чтобы странствовать по жизни. Утомленіе бытія не ложится такъ тяжело на плечи, когда мы творимъ. Правда, мгновенія усталости и заброшенности, которыя смѣняютъ мгновенія творчества, еще болѣе ужасны, но тѣмъ хуже! Лучше два стакана уксуса и стаканъ вина, чѣмъ стаканъ воды, еле окрашенный виномъ. Что касается меня, то я не чувствую теперь ни горячихъ порывовъ юности, ни припадковъ острой горечи, какъ нѣкогда. То и другое смѣшалось воедино, и изъ нихъ составился одинъ общій колоритъ, въ которомъ все растерто и перемѣшано.
   Я замѣчаю, что я почти не смѣюсь и что я уже не грущу. Я зрѣлъ. Ты говоришь о моемъ спокойствіи, старый другъ, и завидуешь мнѣ. Это правда -- мое спокойствіе можетъ возбуждать удивленіе. Больной, раздраженный, впадая тысячу разъ въ день въ состоянія жестокой тоски, безъ женщинъ, безъ жизни, безъ единой побрякушки земного бытія, я продолжаю свой медленный трудъ, какъ добрый рабочій, который съ засученными рукавами и вспотѣвшими волосами бьетъ по наковальнѣ, не обращая вниманія на дождь и вѣтеръ, градъ и грозу. Я не всегда былъ такимъ. Эта перемѣна произошла естественно, сама собой, но и моя воля кое-что сдѣлала въ этомъ отношеніи. Надѣюсь, она меня поведетъ и дальше. Я боюсь только одного,-- что она ослабитъ меня; бываютъ дни, когда я чувствую слабость, которая приводитъ меня въ ужасъ. Я понялъ, наконецъ, одно -- одну великую истину: для людей нашей породы счастье есть только въ идеѣ и нигдѣ, помимо нея. Ищи, какова въ дѣйствительности твоя природа, и живи въ гармоніи съ ней. "Sibi constat", говоритъ Горацій. Все -- въ одномъ этомъ. Клянусь тебѣ, я не думаю о славѣ и очень мало -- объ искусствѣ. Я стараюсь проводить время наименѣе скучнымъ образомъ, и мнѣ удается это. Поступи такъ, какъ я., разорви связь съ внѣшнимъ міромъ, живи, какъ медвѣдь,-- какъ бѣлый медвѣдь,-- пошли къ чорту все, все и даже себя самого, кромѣ своего разума. Въ настоящее время между мною и всѣмъ остальнымъ міромъ такая пропасть, что я иногда удивляюсь, когда слышу рѣчи о самыхъ естественныхъ, самыхъ простыхъ вещахъ. Самыя банальныя слова вызываютъ во мнѣ иногда странное восхищеніе. Есть жесты, звуки голоса, отъ которыхъ я не могу опомниться, и нѣкоторые пустяки доводятъ меня почти до головокруженія. Прислушивался ли ты когда-нибудь внимательно къ людямъ, говорящимъ на чужомъ языкѣ, котораго ты не понимаешь? Такъ я себя чувствую. Изъ-за желанія все понять я начинаю грезить по поводу всего. Но мнѣ все же кажется, что это изумленіе не есть глупость. Буржуа, напримѣръ, есть для меня нѣчто безграничное... Для того чтобы вещь стала интересной, достаточно долго созерцать ее.
   Такъ одинъ день походитъ на другой, и ни одинъ не выдѣляется въ моемъ воспоминаніи! Не умно ли это?...
   

Луизѣ Колэ. *) *

   *) Возлюбленная Флобера, довольно извѣстная въ свое время писательница. Въ 1855 г. Флоберъ разошелся съ нею. Прим. пер.

7 августа 1846.

   Съ тѣхъ поръ какъ мы признались другъ другу во взаимной любви, ты спрашиваешь, откуда проистекаетъ мое нежеланіе прибавить "навсегда"? Откуда? Оттого, что я умѣю предугадывать будущее; оттого, что состояніе, противоположное данному, непрерывно развертывается передъ моими глазами. Я не могу смотрѣть на ребенка, не думая о томъ, что онъ станетъ старикомъ, я не могу взглянуть на колыбель, не думая о могилѣ. Созерцая женщину, я воображаю себѣ ея скелетъ. Вотъ почему веселыя зрѣлища навѣваютъ мнѣ печаль, а печальныя мало трогаютъ меня. Я слишкомъ много плачу внутренне, чтобы снаружи проливать слезы; чтеніе возбуждаетъ меня больше, чѣмъ дѣйствительное несчастіе. Когда у меня была семья, я часто желалъ не имѣть ея, чтобы быть свободнымъ, чтобы отправиться жить въ Китай или къ дикарямъ. Теперь, когда у меня уже нѣтъ семьи, я сожалѣю о ней, и я цѣпляюсь за стѣну, на которой еще сохранилась ея тѣнь. Другіе были бы горды любовью, которую ты мнѣ расточаешь, ихъ тщеславіе удовлетворялось бы досыта, ихъ эгоизмъ самцовъ былъ бы польщенъ до глубочайшихъ его изгибовъ; мнѣ же эта любовь стѣсняетъ сердце печалью, когда мгновенія вспышки ея проходятъ; я говорю себѣ: она любитъ меня, а я, который также люблю ее, люблю ее недостаточно. Если бы она не знала меня, она была бы избавлена отъ всѣхъ слезъ, которыя она теперь проливаетъ.
   Ты вѣришь, что ты будешь любить меня всегда, дитя мое; всегда! какое самомнѣніе -- это слово въ устахъ человѣка. Не правда ли, ты уже любила, такъ же, какъ ч и я; вспомни, что тогда ты тоже говорила "навсегда". Но я говорю грубость, я огорчаю тебя... Все равно, лучше мнѣ смутить твое нынѣшнее счастіе, чѣмъ холодно преувеличивать его, какъ это дѣлаютъ всѣ, чтобы потеря его позднѣе тѣмъ болѣе доставила тебѣ страданія... Кто знаетъ? быть можетъ, позднѣе ты будешь мнѣ благодарна за то, что я имѣлъ мужество не быть слишкомъ нѣжнымъ. Ахъ, если бы я жилъ въ Парижѣ, если бы всѣ дни моей жизни могли протекать возлѣ тебя, да, тогда я отдался бы этому потоку, не взывая о помощи. Я нашелъ бы въ тебѣ для моего сердца и моей головы ежедневное удовлетвореніе, которое никогда не утомило бы меня. Но теперь, разлученные, осужденные на рѣдкія свиданія -- ахъ, это ужасно, какая перспектива! А между тѣмъ, что же дѣлать... Я не постигаю, какъ я сумѣлъ разстаться съ тобой. Это именно похоже на меня! Это именно и лежитъ въ моей жалкой натурѣ; если ты не будешь любить меня, я умру отъ этого; но ты любишь меня, и я готовъ писать тебѣ, чтобы ты перестала любить. Я хотѣлъ бы пройти въ твоей жизни, какъ свѣжій ручей, который освѣжаетъ ея жаждущіе берега, а не какъ смерчъ, разрушающій ее; воспоминаніе обо мнѣ должно было бы заставлять трепетать твое тѣло и улыбаться твое сердце. Не проклинай меня никогда! Я много буду любить тебя, прежде чѣмъ перестану любить. Что касается меня, то я всегда буду благословлять тебя; твой образъ останется для меня весь насыщенный поэзіей и нѣжностью, какъ вчерашняя ночь была насыщена молочнымъ паромъ серебристаго тумана. Въ теченіе этого мѣсяца я пріѣду повидаться съ тобой, я останусь у тебя цѣлый день. Я долженъ сдѣлать тебѣ открытое признаніе въ отвѣтъ на одну страницу твоего письма, изъ котораго я вижу, что ты имѣешь на мой счетъ иллюзіи. Было бы трусостью съ моей стороны оставить ихъ длиться еще дольше, а трусость есть порокъ, который возбуждаетъ во мнѣ отвращеніе, въ какихъ бы формахъ она ни проявлялась.
   Въ основѣ моей натуры лежитъ, что ни говори, скоморошество. Въ дѣтствѣ и юности я питалъ необузданную страсть къ подмосткамъ. Быть можетъ, изъ меня вышелъ бы великій актеръ, если бы мнѣ суждено было бы родиться болѣе бѣднымъ. Даже теперь больше всего на свѣтѣ я люблю форму, я хочу только красивой формы и больше ничего. Женщины, у которыхъ сердце слишкомъ горячо и умъ слишкомъ исключителенъ, не понимаютъ этой религіи красоты, совершенно независимой отъ чувства. Имъ всегда нуженъ смыслъ, цѣль. Что касается меня, то мишура восхищаетъ меня не меньше золота. Болѣе того, поэзія мишуры имѣетъ даже превосходство въ томъ отношеніи, что она печальна. Для меня на свѣтѣ существуютъ только прекрасные стихи, стройныя, гармоничныя, пѣвучія фразы, красивые закаты солнца, лунный свѣтъ, цвѣтныя картины, античный мраморъ и характерныя лица. Внѣ этого я не знаю ничего. Я предпочелъ бы скорѣе быть Тальмой, чѣмъ Мирабо, потому что первый жилъ въ сферѣ болѣе чистой красоты. Птицы въ клѣткѣ возбуждаютъ во мнѣ не меньше состраданія, чѣмъ порабощенные народы. Изъ всей политики я понимаю только одну вещь -- возстаніе. Будучи фаталистомъ, какъ турокъ, я думаю, что все, что мы можемъ сдѣлать для прогресса человѣчества, и ничто -- есть абсолютно одно и то же. Что касается этого прогресса, то я тупо воспринимаю неясныя идеи. Всѣ слова, относящіяся къ этой темѣ, наводятъ на меня безконечную тоску. Я презираю современную тиранію, потому что она мнѣ кажется глупой, слабой и боящейся самой себя, но я преклоняюсь передъ античной тираніей, которую я считаю самымъ прекраснымъ проявленіемъ человѣка, когда-либо существовавшимъ. Я прежде всего человѣкъ фантазіи, каприза, нескладицы. Нѣкогда я буду жить вдали отсюда, и обо мнѣ перестанутъ говорить. Что же касается того, что обычно ближе всего затрогиваетъ людей и что для меня имѣетъ второстепенное значеніе, именно физической любви, то я всегда отдѣлялъ ее отъ иной любви. Я помню, какъ однажды ты высмѣивала это, говоря о Б.... Но это какъ разъ мой случай. Ты -- единственная женщина, которую я любилъ.
   Я любилъ одну женщину съ 14 лѣтъ до 20, не сказавъ ей объ этомъ, не тронувъ ея; и потомъ я въ теченіе почти трехъ лѣтъ не сознавалъ своего пола. Одно время мнѣ казалось, что я такимъ и умру, и я благодарилъ за это небо.-- Ты -- единственная женщина, которой я осмѣлился желать понравиться, и, быть можетъ, единственная, которой я нравился. Спасибо, спасибо тебѣ! Но поймешь ли ты меня до конца, вынесешь ли ты бремя моей скуки, моихъ безумій, моихъ капризовъ, моего унынія и моихъ припадковъ вспыльчивости? Ты мнѣ говоришь, напримѣръ, что я долженъ писать тебѣ каждый день, и если я этого не сдѣлаю, ты будешь упрекать меня. И вотъ, мысль, что ты хочешь имѣть каждое утро письмо отъ меня, помѣшаетъ мнѣ написать его. Дай мнѣ любить тебя по моему усмотрѣнію, такъ, какъ это соотвѣтствуетъ моему существу, со всѣмъ тѣмъ, что ты называешь моей оригинальностью. Не принуждай меня ни къ чему, и я сдѣлаю все. Пойми меня и не осуждай. Если бы я считалъ тебя легкомысленной и глупенькой, какъ другихъ женщинъ, я бы платилъ тебѣ словами, обѣщаніями, клятвами. Много ли это стоитъ? Ноя предпочитаю скорѣе преуменьшить, чѣмъ преувеличить истину моего сердца.
   Нумидійцы, говоритъ Геродотъ, имѣютъ странный обычай. Въ дѣтствѣ имъ выжигаютъ кожу черепа раскаленнымъ углемъ, чтобы они стали потомъ менѣе чувствительны къ дѣйствію солнечныхъ лучей, которые обжигаютъ въ ихъ странѣ. И изъ всѣхъ народовъ въ мірѣ они -- самые здоровые. Вообрази себѣ, что я былъ воспитанъ въ Нумидіи. Ихъ тоже легко можно было упрекать: вы ничего не чувствуете, даже солнце васъ не грѣетъ. О, не бойся: и ожесточенное сердце можетъ быть любящимъ!
   

Ей же.

8 августа 1846.

   Ты хочешь сдѣлать меня язычникомъ, о моя муза, ты, въ жилахъ которой течетъ римская кровь. по какъ бы я ни возбуждалъ себя воображеніемъ и пристрастіями, въ глубинѣ моей души живетъ туманъ сѣвера, который я вдохнулъ съ рожденіемъ; я несу въ себѣ меланхолію варварскихъ расъ, съ ихъ кочевыми инстинктами и съ ихъ внутреннимъ отвращеніемъ къ жизни, которая заставляла ихъ покидать ихъ отчизну, чтобы какъ бы покинуть себя.-- Они любили солнце, всѣ эти варвары, которые приходили умирать въ Италію; они питали необходимое влечещіе къ свѣту, къ синему небу, къ жн^ни въ теплѣ; они мечтали о счастливыхъ дняхъ, полныхъ любви, о жизни, сочной для души, какъ виноградная лоза, выжимаемая руками.-- Я всегда чувствовалъ къ нимъ нѣжную симпатію, какъ къ своимъ предкамъ. Въ ихъ шумной исторіи я находилъ безвѣстную, мирную исторію моей собственной жизни. Крики радости, съ которыми Аларихъ вступалъ въ Римъ, черезъ четырнадцать вѣк