Фигнер Вера Николаевна
Запечатленный труд. Том 1

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.10*21  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воспоминания в двух томах

   ВЕРА ФИГНЕР

ЗАПЕЧАТЛЕННЫЙ ТРУД

ВОСПОМИНАНИЯ В ДВУХ ТОМАХ

ТОМ I

Издательство социально-экономической литературы

"Мысль" Москва 1964

   OCR Ю.Н.Ш. yu_shard@newmail.ru В фигурные скобки {} здесь помещены номера страниц (окончания) издания-оригинала.
   Оригинал здесь: "Народная Воля".
  
  
  

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ "ЗАПЕЧАТЛЕННОГО ТРУДА"

(1921--1922 годы)

  
   В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня -- издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие.
   Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет.
   Сердцевину ее составляет период 1876--1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество "Земля и воля" и партия "Народная воля", представляющие после опыта "хождения в народ" дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения.
   Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы "народников", которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество "Земля и воля". С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета "Народной воли", арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {40} Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала "Былое" 1 В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе "С горстью золота" 2, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно.
   Не обращать взор назад -- смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной -- ничего.
   Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать.
   В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного {41} жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого.
   Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году "Народной воли". Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о "Народной воле", об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца.
   На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета -- к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня (Волкенштейн, Панкратов, Новорусский, Ашенбреннер)4. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {42} в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции.
   Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново.
   В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста.
   В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены.
   Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них
хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания.
   Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек -- членов партии "Народная воля", и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, -- были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {43}
   Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда Бурцев доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение -- мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания "Народной воли" в 1913--1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта,
которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду.
   Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание * выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад.
   Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию**. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого *** 5.

Вера Фигнер (45)

  
  
  

Глава первая

1. СЕМЬЯ

  
   Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена.
   Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности *.
   В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я -- старшая -- принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра Лидия была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих, и судилась вместе с Бардиной и Петром Алексеевым по "процессу 50-ти", который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат Николай сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра Евгения была участницей процесса Квятковского по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя Ольга, очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа -- в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан Стахевича и Сажина, людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии.
  
  

2. В ЛЕСУ

  
   Первые годы жизни -- до шести лет -- я провела не в городе, не в деревне, а в лесу...
   Куда ни кинь взгляд -- всюду деревья и нигде человеческого жилья.
   На север -- ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт... На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца... На восток -- неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности...
   Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами...
   И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {48} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.
   ...Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и... заблудился в лесу дремучем.
   И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его... земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха.
   "На сорок верст кругом живой души нет", -- говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними.
   Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро -- безбрежную лесную дачу.
   Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только "объездчики" "из леса" с докладами о порубках.
   Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством...
   Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь -- жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец.
   "Дремучий лес" был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада.
   Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри -- все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его "лихим" человеком и "диким" зверем. {49}
   "Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу -- разбойники... В лесу -- беглые... В лесу -- медведи",-- говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я...
   Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье -- все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы -- крепостной повар Прокофий; в случае "нападения" все надежды на него.
   Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи.
   Мать -- невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама "лила" их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или "под лестницей" спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный "разбойник" с большим "кухонным" ножом в руке... Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать "не своим голосом" от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы "разбойник" не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте -- у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. "В лесу -- разбойники... В лесу -- беглые... В лесу -- медведи..."
   Да, медведи, и доказательство тому -- большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {50}
   Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, "вцепившись в горло", задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить -- зашевелится... встанет на лапы... и... и...
   "Скрипи... скрипи, липова нога", -- говорит медведь в сказке.
   "Идет, нейдет -- переваливает",-- рассказывает мамочка.
   Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную... И пошел медведь к бабе в деревню.
  
   Скрипи, скрипи, липова нога!
   По деревне все спят...
   Одна баба не спит:
   Мое мясо варит...
   На моей шкуре сидит...
   Мою шерстку прядет...
   Приду... приду... съем!
  
   Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами...
   ...Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя... Смотришь пристально, долго... и кажется... что-то меняется, и она... начинает... пошевеливаться...
   А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура... Чуткие они -- медведи-то. Чуют своего... чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому... Придут... придут съесть...
   ...Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! "Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!.." "Ты хочешь спать лечь -- хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли -- упаси господи!"
   Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать... потому что, "если ужу да молока показать", он тотчас оставит человека и пойдет пить...
   Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл...
   "Упаси господи в лес зайти!" -- стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали... "Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь -- не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так -- солнышка там не видать... Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо -- будто тут дорога-то... Нет! Возьмешь влево -- все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще... деревья большущие, в три обхвата... Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают -- не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут... В самую что ни на есть глушь зайдешь... А там, в глуши-то, поляна, и на поляне -- разбойники... Шайка, и атаман с ними... у костра лежат... грабленое делят.
   ...Или идешь, идешь... оторопь берет. Стал... прислушался... "вдруг что-то хрустнуло -- медведь выходит... Встал на задние лапы да тебя и сгреб..."
   Только раз помню:
  
   Весь окутан листвой,
   Изумрудной стеной
   Великан-лест стоял...
  
   Стоял без угроз, не пугающий... без "разбойников" и "беглых"; без "медведя" и "заблудившегося", гибнувшего в его дебрях... И это был последний день, когда я "дремучий" лес видела, -- день, когда я "прощалась" с ним *.
   Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {52} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя... Вот легкий спуск -- и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная -- на дне все мелкие камешки наперечет...
   Стоим... Глядим... "Прощаемся"... Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд.
   И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах -- пелена смерти... И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {53}
  
  

3. НЯНЯ

  
   Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки -- Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства -- сначала лес, а потом чудный сад и парк -- положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {54} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в "лесу" мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой.
   Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в "лесу", с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. "Седьмой десяток идет", -- отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой... вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: "Седьмой десяток". И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету.
   Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие -- все в узорах -- чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.
   Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.
   Когда в России пошла "цивилизация" (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления.
   Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {55} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха.
   Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого... Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: "Няня! Почему ты не вышла замуж?.." Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: "Так!" А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: "А красавицей была: глаза голубые... волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!" -- и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия,-- "а грудь -- во какая!" -- и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: "Озорники" -- и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу.
   Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие гла