# Вечерние огни. Собрание неизданных стихотворений А. Фета. Москва. 1883

Афанасий Афанасьевич Фет

Вечерніе огни. Собраніе неизданныхъ стихотвореній А. Фета. Москва. 1883.

Года три тому назадъ, мы дали читателямъ "Огеч. Записокъ" отчетъ о вышедшемъ въ то время сборникѣ стихотвореній г. Полонскаго, озаглавленномъ "На закатѣ"; нынѣ палъ приходится говорить о "Вечернихъ огняхъ" г. Фета. "На закатѣ", "Вечерніе огни" -- какъ видите самыя заглавія сборниковъ наводятъ уже нѣкоторую элегическую задумчивость, намекаютъ на то, что сверстники-поэты сходятъ со сцены и собираются, говоря метафорически, спрятать свои лиры въ чахлы. Такія прощанія писателя съ читателемъ иногда бываютъ въ самомъ дѣлѣ трогательны. Все зависитъ въ этомъ случаѣ отъ того, во-первыхъ, насколько плодотворна была дѣятельность писателя и насколько стало быть велика утрата, которую мы понесемъ въ немъ; во-вторыхъ, отъ того, каковы самыя чувства, выражаемыя писателемъ при прощаньи съ нами, какъ въ отношеніи ихъ искренности, такъ и въ отношеніи ихъ благожелательности. Если дѣятельность писателя не дала намъ ничего осязательнаго, ничего такого, что могло бы воздѣйствать благотворно на нашу мысль и на наше нравственное чувство -- мы останемся холодны при разставаньи съ нимъ. Равнымъ образомъ, если писатель, даже изъ много поработавшихъ на нашу пользу, клеймитъ насъ на прощаньи разными нелестными эпитетами, говоритъ намъ: "Прощайте! отъ души желаю вамъ, такимъ-сякимъ, провалиться безъ меня!" -- мы, нисколько не уменьшая своего уваженія къ нему, какъ къ дѣятелю, не отрицая его заслугъ, симпатіей своей, однако же, его не почтимъ. Какъ быть! Всѣ мы люди, всѣ человѣки и если насъ бранятъ и не любятъ, такъ и намъ, естественно, не съ чего разнѣживаться. Но, разумѣется, изъ всѣхъ возможныхъ случаевъ наиболѣе интереснымъ (т. е. въ смыслѣ курьёза только) представляется тотъ, когда писатель, литературныя и общественныя заслуги котораго болѣе, чѣмъ сомнительны, уходитъ отъ насъ съ такимъ видомъ, какъ будто послѣ него и солнце перестанетъ свѣтить и трава зеленѣть, а сами мы пропадемъ безъ него, какъ "черви червящіе", по выраженію героевъ г. Лейкина... Грошовая амуниція, сопровождаемая рублевой амбиціей, всегда производитъ неподдѣльно-комическое впечатлѣніе.

Все это мы говоримъ какъ разъ по поводу г. Фета, къ оцѣнкѣ амуниціи и амбиціи котораго теперь и переходимъ. Г. Фетъ представляетъ свой взглядъ на поэзію вообще и въ частности на свое призваніе, на свою роль, въ небольшомъ стихотвореніи, предшествующемъ сборнику. Приведемъ это profession de foi г. Фета цѣликомъ:

Окна въ рѣшоткахъ и сумрачны лица,

Злоба глядитъ ненавистно на брата,

Я признаю твои стѣны, темница,

Юности пиръ ликовалъ здѣсь когда-то.

Что-жь тамъ мелькнуло красою нетлѣнной?

Ахъ! то цвѣтокъ мой весенній, любимый.

Какъ уцѣлѣлъ ты засохшій, смиренный,

Тутъ подъ ногами толпы нелюдимой?

Радость сіяла чиста безупречно

Въ часъ, какъ тебя обронила невѣста.

Нѣтъ; не покину тебя безсердечно,

Здѣсь у меня на груди тебѣ мѣсто.

Насколько можно понять эту ухищренную поэтическую метафору, смыслъ ея таковъ: поэзія есть цвѣтокъ, который валяется подъ ногами толпы нелюдимой (странный эпитетъ для толпы!) и который г. Фетъ хочетъ сберечь... на память, вѣроятно. У цвѣтка поэзіи столь же прекрасное прошлое, сколько печально его настоящее: валяясь теперь подъ ногами, онъ когда-то украшалъ собою невѣсту. Теперь "цвѣтку" приходится довольствоваться помѣщеніемъ на груди г. Фета, что, впрочемъ, все-таки лучше, нежели валяться подъ ногами.

Мы ничего не имѣемъ противъ смысла этой метафоры, если подъ цвѣткомъ г. Фетъ разумѣетъ свою поэзію. Дѣйствительно, у ней было свое время, было, но прошло и быльемъ поросло и теперь она сохраняется -- т. е. уваженіе къ ней -- въ очень ограниченномъ кружкѣ любителей. Эту поэзію позволительно сравнивать съ цвѣткомъ, равно какъ къ ней дѣйствительно подходитъ эпитетъ "смиренной", вообще безобидной, безоружной, беззащитной. Но все это признаки отнюдь не общіе, а совершенно индивидуальные. Есть поэзія, которую никакъ нельзя назвать "смиренной", ни сравнивать съ цвѣткомъ, украшавшимъ когда-то невѣсту. Напротивъ, это поэзія гордая, протестующая... Не будемъ перечислять имена, которыя и читатель, и въ особенности самъ г. Фетъ, переводчикъ "Фауста", легко могутъ подобрать. Эта поэзія, смѣемъ завѣрить г. Фета, ни на волосъ не утратила своего престижа въ глазахъ "толпы нелюдимой". Толпа, которую такъ порицаетъ г. Фетъ, по обыкновенію, весьма права. На что ей можетъ пригодиться засохшій цвѣтокъ? Засохшій цвѣтокъ -- не болѣе какъ сѣно, г. Фетъ. Онъ можетъ имѣть символическое или коммеморативное значеніе для немногихъ близкихъ "невѣстѣ людей", но это ихъ домашнее, семейное дѣло, въ которое намъ и вмѣшиваться неприлично, какъ неприлично и съ ихъ стороны зазывать на семейное торжество людей съ улицы. Мы понимаемъ г. Полонскаго, который на страницахъ "Вѣстника Европы" горячо привѣтствовалъ "Вечерніе огни" г. Фета. Понимаемъ и г. Фета, который на тѣхъ же страницахъ не менѣе горячо привѣтствовалъ г. Полонскаго. Но мы не понимаемъ, какъ можно упрекать (и даже, какъ дальше увидимъ, просто ругательски-ругать) насъ за то, что мы равнодушно идемъ своей дорогою, мимо незнакомой намъ невѣсты и ея шаферовъ. Помилуйте, это не "нелюдимость" наша, это -- простая вѣжливость.

Такова аммуниція, таковъ багажъ г. Фета: засохшій цвѣтокъ, въ которомъ онъ, съ приводящею въ изумленіе логикою, усматриваетъ. однакоже, енетлѣнную красоту". Мы, впрочемъ, не споримъ: "цвѣтокъ" г. Фета не дуренъ даже въ засохшемъ видѣ: лепестки, чашечка, стебель, листья этого цвѣтка, ихъ нѣжное и тонкое строеніе могутъ быть легко подмѣчены и теперь, и произведутъ свой эффектъ. Вся бѣда -- нѣтъ въ цвѣткѣ ни красокъ, ни запаха. Судите сами.

Въ дымкѣ невидимкѣ

Выплылъ мѣсяцъ вешній.

Цвѣтъ садовый дышетъ

Яблонью, черешней.

Такъ и льнетъ цѣлуя (кто? кого?)

Тайно и нескромно.

И тебѣ не грустно?

И тебѣ не томно?

Истерзался пѣсней

Соловей безъ розы;

Плачетъ старый камень,

Въ прудъ роняя слезы.

Уронила косы

Голова невольно.

И тебѣ не томно?

И тебѣ не больно? (51).

Это -- одно изъ типичнѣйшихъ стихотвореній г. Фета. Его цвѣточная муза характеризуется имъ вполнѣ. Что это за стихотвореніе въ самомъ дѣлѣ? Это музыкальный аккордъ или именно "цвѣтокъ", но аккордъ, котораго не разслышать за шумомъ и гамомъ улицы, цвѣтокъ въ самомъ дѣлѣ завядшій. Тутъ не чувство выражено (не говоримъ о мысли), а какое-то смутное, неопредѣленное ощущеніе, одно изъ тѣхъ ощущеній, испытывать, а тѣмъ болѣе уловлять и анализировать которыя можно только при очень, очень большомъ досугѣ. Болѣе того: только отъ чрезмѣрнаго досуга и возможно возникновеніе такихъ эфироподобныхъ ощущеній. Представьте себѣ современнаго человѣка, у котораго и во рту пересохло отъ крика, и грудь ноетъ отъ надсады, и печень болитъ отъ досады, и все тѣло ноетъ отъ толчковъ, полученныхъ на базарѣ житейской суеты, въ борьбѣ за человѣческое существованіе, представьте его декламирующимъ:

И тебѣ не грустно?

И тебѣ не томно?

И тебѣ не больно?

Очень даже грустно и очень даже больно, многоуважаемый поэтъ, только не тою "томною" грустью и не тою "томною" болью, которыя вы воспѣваете и которыя, вѣроятно, даже очень пріятно щекотятъ нервы, а грустно и больно "взаправду" до злыхъ слезъ и до синяковъ.

Г. Фету такой отвѣтъ современнаго человѣка крайне не нравится и онъ начинаетъ браниться. Бранится онъ старательно и ожесточенно, подбираетъ эпитеты энергическіе, въ которыхъ нельзя ужь замѣтить рѣшительно никакой "томности". Вотъ напримѣръ стихотвореніе "Къ памятнику Пушкина":

Исполнилось твое пророческое слово;

Нашъ старый стыдъ взглянулъ на бронзовый твой ликъ, (?!)

И легче дышется, и мы дерзаемъ снова

Всемірно возгласить: ты геній, ты великъ!

Но, зритель ангеловъ, гласъ чистаго, святаго,

Свободы и любви живительный родникъ,

Заслыша нашу рѣчь, нашъ вавилонскій крикъ,

Что въ нихъ нашелъ бы ты завѣтнаго, роднаго?

На этомъ торжищѣ, гдѣ гамъ и тѣснота,

Гдѣ здравый, русскій смыслъ примолкъ какъ сирота,

Всѣхъ громогласнѣй тать, убійца и безбожникъ,

Кому печной горшокъ всѣхъ помысловъ предѣлъ,

Кто плюетъ на алтарь, гдѣ твой огонь горѣлъ,

Толкать дерзая твой незыблемый треножникъ (16).

Стихотвореніе это помѣчено датой, совпадающей какъ разъ съ открытіемъ памятника "зрителю ангеловъ". За что же бранится г. Фетъ? Всѣ мы живо помнимъ еще торжество открытія этого памятника. Оно отличалось единодушіемъ по истинѣ, замѣчательнымъ. Пушкину слагались такіе прозаическіе и стихотворные дифирамбы, которые должны бы, кажется, были удовлетворить самого г. Фету. Люди, думавшіе иначе о значеніи Пушкина -- молчали, какъ оно и слѣдовало въ такомъ экстренномъ случаѣ. Тѣмъ не менѣе, г. Фетъ недоволенъ и въ эту-то минуту полнѣйшаго торжества своего идола и своего культа онъ заявляетъ, что "здравый русскій смыслъ примолкъ какъ сирота", а "всѣхъ громогласнѣй тать, убійца и безбожникъ". Мы не можемъ взять въ толкъ -- чего же собственно угодно г. Фету. На "торжищѣ", праздновавшемъ открытіе памятника, "всѣхъ громогласнѣй" былъ, какъ извѣстно, Достоевскій, рѣчь котораго о Пушкинѣ произвела эффектъ неслыханный: такъ неужели Достоевскій-то именно и есть тотъ "тать, убійца и безбожникъ", о которомъ говорить г. Фетъ? Съ нами крестная сила! А кто "примолкъ какъ сирота"? Мы уже говорили: именно тѣ, которые правильно или неправильно, но по совѣсти не могли признавать Пушкина "живительнымъ родникомъ свободы и любви": такъ неужели они-то и являются представителями "здраваго русскаго смысла"? по-крайней-мѣрѣ, неужели такъ г. Фетъ можетъ думать? Очевидно, получается рядъ несообразностей, которыя происходятъ отъ того, что г. Фета обуреваетъ гнѣвъ, одолѣваетъ "амбиція" и, ослѣпленный ими, онъ бьетъ по своимъ, желая поразить чужихъ. Ему ненавистны всѣ тѣ, которые относятся къ искуству, къ поэзіи съ утилитарными требованіями и онъ бросаетъ въ нихъ "печными горшками" и такими поэтическими кличками, какъ "тать" (т. е. воръ), "убійца", "безбожникъ". Эхъ г. Фетъ! Имѣйте достоинство сознаться, что время ваше прошло и пѣснь ваша спѣта. Вы сами говорите:

Тому что было -- не бывать,

Иные сны, иное племя;

Зачѣмъ же риѳмы призывать?

Какъ будто прежнее то время! (106)

Здѣсь не вѣрно только одно: "иное племя", т. е. современное поколѣніе, ровно ничего не имѣетъ противъ "призыванія риѳмъ", противъ поэзіи вообще. Но "сны" этого поколѣнія состоятъ дѣйствительно не изъ грезъ о пурпурѣ розъ въ блѣдныхъ тучахъ: это тревожные и. какъ кошмаръ, мучительные сны. Можете говорить о нихъ -- говорите; не можете -- замолчите, или по крайней мѣрѣ "пойте" въ своемъ тѣсномъ кружкѣ. А ругаться и брюзжать -- безполезно, малодушно, недостойно, да иногда и накладно...


"Отечественныя Записки", No 9, 1883