Феоктистов Евгений Михайлович
Письма к И. С. Тургеневу

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Письма Е. M. Феоктистова к И. С. Тургеневу

(1851--1861)

  
   Институт русской литературы (Пушкинский дом)
   Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1998-1999 год
   С.-Петербург, 2003
   Публикация Э. Г. Гайнцевой
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  
  

Часть I

(21 февр. 1851--29 марта 1852)

  
   Публикуемые письма принадлежат Евгению Михайловичу Феоктистову (1828 или 1829--1898) -- крупному чиновнику, журналисту, историку, автору известных мемуаров.
   Наиболее значительные вехи в карьере Феоктистова связаны с Петербургом, куда он переехал в 1862 г. Многие годы он служил в Министерстве народного просвещения, вначале чиновником особых поручений при министре А. В. Головнине, одновременно читая курс всеобщей истории в Николаевской академии генерального штаба, позже, с 1871 г., по распоряжению министра народного просвещения Д. А. Толстого, в течение почти двенадцати лет исполнял обязанности редактора "Журнала Министерства народного просвещения", при участии своего ближайшего помощника Л. Н. Майкова. С 1 января 1883 г., по рекомендации возглавившего Министерство внутренних дел Толстого, он стал начальником Главного управления по делам печати, сменив на этом посту П. П. Вяземского, а затем с весны 1896 г., назначен сенатором по Гражданскому кассационному департаменту. Все эти годы -- с момента приезда в Петербург -- Феоктистов продолжал начавшееся еще в Москве сотрудничество с M. H. Катковым, печатая на страницах "Московских ведомостей", "Русского вестника" фрагменты задуманной им книги "Материалы для истории просвещения России" и статьи, посвященные по преимуществу политической истории России, Западной Европы и восточному вопросу {См: Д. Я<зыков>. Памяти Е. М. Феоктистова//Московские ведомости. 1898. 18 июня, No 165. С. 4; Майков Л. Е. М. Феоктистов (Некролог)//Журнал Министерства народного просвещения. 1898. No 8. С. 37--40 (отд. "Современная летопись").}.
   Получив в конце 1882 г. известие о переменах в России, в частности, о грядущем перемещении Феоктистова на пост начальника Главного управления по делам печати, Тургенев за несколько месяцев до смерти занес в дневник (запись от 12 января 1883/31 декабря 1882 г.) едкие строки, сгущенные предчувствием собственной кончины и надвигающейся на страну катастрофы: "У нас в России всё мрачней и мрачней. Феоктистова (этого архимерзавца!) сделали начальником над печатью. -- Михайловского и Шелгунова выслали... Кавелин опять занемог, Гончаров окривел" {Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. Изд. 2-е, испр. и доп. М., 1983. Т. 11. С. 207. Далее: Т. Сочинения (2-е изд.); Т. Письма (2-е изд.). О новых событиях в России, по мнению И. С. Зильберштейна, оповестил Тургенева в недошедшем до нас письме M. E. Салтыков-Щедрин. См.: Из Парижского архива И. С. Тургенева. Кн. I. Неизвестные произведения И. С. Тургенева. М.. 1964. C. 409 (Лит. наследство; Т. 73, кн. 1). Далее: ЛН. Т. 73, кн. 1.}. Отвечая на парижское письмо Тургенева от 29 декабря 1882 г. (10 января 1883), в котором рассказывалось о полученных из России тяжелых известиях, {Тургенев сообщал: "А у нас-то -- экая тишь и благодать! Михайловского и Шелгунова высылают из столицы, Феоктистова сажают владычествовать печатью, Кавелин опять опасно заболевает, Гончаров окривел на один глаз, Победоносцев не идет в монастырь, хотя жена его сделала рогоносцем..." (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. М.; Л., 1968. Т. 13, кн. 2. С. 144). Далее: Т. Письма (1-е изд.).} П. В. Анненков на страницах письма от 3(15) января 1883 г. набросал памфлетный образ нового "шефа цензуры": "Я его видел летом в Петербурге: он уже приготовился к посту, окормленный кровавым мясом, скрежеща зубами, свирепый и выдержанный, как собака-волкодав. Вяземский совсем и не был болен, а притворился больным, чтобы уйти от новых цензурных уставов" {См.: ЛН. Т. 73, кн. 1. С. 409.}. В свою очередь Феоктистов, несколькими годами позже, в 1887 г., в "тургеневской" главе своих воспоминаний создал остро критические портреты Тургенева и B. П. Боткина {См.: Воспоминания Е. М. Феоктистова. За кулисами политики и литературы. 1848--1896 / Редакция и примечания Ю. Г. Оксмана; Вводные статьи А. Е. Преснякова и Ю. Г. Оксмана. Л.: Прибой, 1929. С. 1--35. Далее: Феоктистов.}. Между этими оценками и публикуемыми письмами, подводившими черту под многолетними отношениями, пролегло более двух десятилетий, резко разделивших русское общество.
   Письма Феоктистова относятся к московскому периоду его жизни (позже он скажет: "я был истый москвич...") и охватывают ранний период его знакомства с Тургеневым: первое письмо датировано 21 февраля 1851 г., авторская помета на последнем, написанном в канун переезда в Петербург -- 24 декабря 1861 г. В эту пору Феоктистов кандидатом закончил Московский университет (1847--1851), где на юридическом факультете с особенным увлечением слушал лекции Т. Н. Грановского и П. Н. Кудрявцева. По воспоминаниям К. Н. Бестужева-Рюмина (однокашника Феоктистова), на втором курсе государственного права "мы не слушали по случаю выхода в отставку Редкина, а логики -- по болезни Каткова. Зато слушали Грановского, который читал среднюю историю, и Кудрявцева, читавшего новую. Курс Грановского отличался изяществом построения, сжатою картинностью изложения. Это были очерки, но до того мастерские, что трудно приблизить к ним чье-либо изложение. Высокое благородное чувство всегда отличало Грановского и много способствовало развитию слушателей. Изложение Кудрявцева значительно отличалось от изложения Грановского: оно было фактичнее, а главное -- изобиловало психологическим анализом..." {Воспоминания К. Н. Бестужева-Рюмина (до 1860)/Изданы академиком Л. Н. Майковым. СПб.: тип. имп. Академии наук, 1900. С. 23. Далее: Бестужев-Рюмин; также см.: Шмурло Е. Очерк жизни и научной деятельности Константина Николаевича Бестужева-Рюмина. 1829--1897. Юрьев, 1899. Гл. III ("Университет"). С. 29--49.} Уже студентом Феоктистов вошел в кружок Грановского, сблизился с Кудрявцевым, а через него с M. H. Катковым {См.: Феоктистов. С. 84.}. Вскоре по выходе из университета в "Современнике" появились его первые работы {См.: <Без подписи>. Речи и отчет, произнесенные на торжественном собрании Императорского Московского Университета 12 января 1852 года. Москва//Современник. 1852. No 2. Отд. IV. Библиография. С. 54--66; <Без подписи>. Публичные лекции профессоров: Геймана, Рулье, Соловьева, Грановского и Шевырева. Москва. 1852//Там же. 1852. No 3. Отд. III. Критика. С. 10--16: <Без подписи>. Мария Стюарт. Статья первая//Там же. 1852. No 6. Отд. II. Науки и художества. С. 113--139. См. также в нашей публикации примечания: 3-е к письму Феоктистова к Тургеневу от 24 дек. 1851 г. и 10--11-е к письму от 14 янв. 1852 г.}.
   В доме Грановского в 1849 г. Феоктистов познакомился с графиней Елизаветой Васильевной Салиас де Турнемир, урожденной Сухово-Кобылиной (Евгения Тур), и получил приглашение на место гувернера ее детей. Отношение Феоктистова к Салиас в эти годы отличала та же несколько экзальтированная восторженность, которая определяла и общий тон его общения с Тургеневым. В феврале 1852 г. он делился с Бестужевым-Рюминым: "Я ее ужасно люблю, <...> -- я скажу более, она для меня необходима, как воздух необходим для существования человека. Если когда-нибудь судьба разлучит нас, то жизнь моя -- если не кончится в нравственном смысле, то все-таки перенесет эту разлуку с большими ущербами. Но не дай Бог, чтобы это случилось, тем более, что в последнее время отношения наши стоят твердо и даже мелкие неприятности и ссоры редко случаются" {Рукописный отдел Института русской литературы, No 25156, л. 13--13 об. В цитируемом письме год не указан. Датируется по содержанию 29 февраля 1852 г. Далее: РО ИРЛИ.}. 12 сентября 1852 г. он писал Тургеневу из Крыма: "Служба будет мне приятна, потому что она здесь не отлучает меня от графини. Видя ее теперь постоянно больною, я еще сильнее привязываюсь к ней и все более понимаю, сколько истинно отличного и благородного лежит в ее натуре". (Письма после 29 марта 1852 г. составят вторую часть нашей публикации.) Позже Феоктистов, сохраняя к Салиас и ее семейству дружеское расположение, тем не менее будет более сдержан и критичен в суждениях о своей покровительнице {Ср.: "женщина <...> исполненная больших странностей"; "В таланте ее не было и признака художественной жилки"; "Она вся была пыл, экстаз, восторженность, но условливалось это не сердцем, а невероятною какою-то болезненною ее нервозностью. <...> нет, она имела полное право считать себя женщиной положительно доброю; только доброта эта как бы стушевывалась, оставалась незамеченною по сравнению с ее беспрерывными нервными порывами. <...> беседа с ней представляла нередко очень много интересного, но гораздо чаще действовала утомительно. И, боже мой, как любила она говорить!"; "Под влиянием обычного своего возбуждения она постоянно создавала себе миражи, видела людей не такими, какими они были в действительности, а какими создавало их ее воображение; эта женщина, по натуре своей в высшей степени искренняя, извращала факты, выдавала за достоверное то, чего никогда не было и не могло быть..."; "в доме ее царил порядочный хаос..." (Феоктистов. С. 362, 366--367, 371). Н. Ф. Буданова, автор статьи о прототипе Хавроньи Прыщовой в романе "Новь", справедливо поставила в связь созданный Феоктистовым поздний психологический портрет Салиас с Хавроньей Прыщовой. См.: Тургеневский сборник: Материалы к полному собранию сочинений и писем И. С. Тургенева. Л., 1967. Вып. 3. С. 154. О генеалогии этого комического персонажа из "Нови" см.: Т. Сочинения (2-е изд.). Т. 9. С. 511.}. Но если в воспоминаниях Феоктистов сквозь многолетний и горький опыт пережитого создал образ Салиас, объективно в чем-то смыкающийся с тургеневскими памфлетными персонажами Суханчиковой и Хавроньей Прыщовой, то публикуемые письма, сохраняя непосредственность переживаний, позволяют постичь реальный характер и эволюцию их отношений.
   Дом Салиас, хотя хозяйка его к этому времени была отнюдь не богата, стал для Феоктистова теплым пристанищем, заменив ему собственную семью. Бестужев-Рюмин, также охотно посещавший в эту пору небольшой особняк на окраине Москвы близ Сухаревской башни, на третьей Мещанской улице, к концу жизни вспоминал: "В те годы в ее доме открылся для меня новый мир: постоянное общение с женщиной, много видевшей, много читавшей и всем интересующейся, -- тогда она только начинала свою литературную деятельность -- было чрезвычайно полезно. В ее доме в эту зиму я встречал Грановского, Кудрявцева и особенно часто Максимовича, который тогда нам, молодым людям, казался только чудаком по своей малороссийской наивности, в своем старомодном плаще с трубкою" {Бестужев-Рюмин. С. 28.}. Несколько позже Евгений Салиас, сын Елизаветы Васильевны, набросал сходную картину: "Первое произведение, замеченное публикой и расхваленное критикой, конечно, ввело мою мать сразу в тогдашний литературный круг, и в доме нашем стали бывать такие личности, как Грановский, Шевырев, Сушков, Станкевич... Но вместе с ними снова появились и старые друзья, Раич (переводчик "Энеиды") и М. А. Максимович, прежние наставники матери по русскому языку и литературе" {Салиас Е. А. Семь арестов (Из воспоминаний)//Исторический вестник. 1898. No 1. С. 90--91. Е. А. Салиас имеет в виду первую повесть своей матери "Ошибка" (1849 г.).}.
   Своим человеком в доме Салиас стал земляк и соученик Бестужева-Рюмина, деливший с ним полуголодное студенческое существование, -- в будущем известный историк С. В. Ешевский. В очерке о своем друге Бестужев-Рюмин оставил проникновенное описание отношений, сложившихся в кружке Салиас в начале пятидесятых годов: "Вообще он <Ешевский> был любим и родными, и теми семьями, где он давал уроки, и литературным кружком, к которому примкнул. Центром этого кружка, в котором постоянно жил Кудрявцев, куда часто являлся Грановский, и где бывали все, кроме славянофилов, была в то время умная женщина, отличавшаяся большою начитанностью, много видевшая. В ее приятном обществе можно было не всегда играть в карты, что в то время составляло поневоле развлечение многих умных людей. Правда, были в этом кружке некоторые крайности западного направления, но тогда они не так резко поражали, как поразили бы теперь. Но зато в этом кружке строго осуждались легкость, пустозвонство, выражалось уважение к науке и серьезной литературе, употреблялись все усилия не пасть нравственно; словом, в нем жил тот дух московского университета, о котором я уже говорил". {Бестужев-Рюмин К. Н. Биографии и характеристики. СПб., 1882. С. 306.}
   Менее идиллические сцены из жизни дома Салиас пятидесятых годов принадлежат А. Д. Галахову: "Ходили слухи, -- верные или неверные, не знаю, -- что подкупленная прислуга доносила кому следует о разговорах и суждениях своих господ. Что делать? -- необходимо было сдерживать язык или прибегать к иностранному языку при выражении мнений. Собираясь в назначенные дни преимущественно у графини Салиас (Евгении Тур), вместо разговора о "важных материях" стали предаваться картежной игре. Но это было сносно умевшим играть (самой графине, Грановскому, Тургеневу, Кетчеру, Е. М. Феоктистову); другие же, не любившие карточной игры или вовсе не знавшие ее, как, например, Соловьев, Кудрявцев, Ешевский, Бестужев-Рюмин, должны были пробавляться рассказами каких-нибудь анекдотов, возбуждавших общий смех. В числе постоянных посетителей графини были Катков и Леонтьев" {Галахов А. Д. Записки человека / Вступ. статья, сост., подгот. текста и коммент. В. М. Боковой. М., 1999. С. 253.}.
   Этот свод непроверенных, но во многом созвучных свидетельств, дает представление о той среде, которая формировала Феоктистова, определяла его интересы и связи.
   В салоне Салиас в 1850 г, Феоктистов встретился с Тургеневым, недавно приехавшим из Европы. В его воспоминаниях этим эпизодом открывается "тургеневская" глава: "Он только что вернулся из-за границы, где был свидетелем Февральской революции и последовавших за нею событий. Можно себе представить, как были интересны его рассказы, особенно для людей, примыкавших к кружку Грановского, -- для людей, которые с горячим участием относились ко всему, что происходило тогда во Франции и отражалось в Европе. А Тургенев умел рассказывать как никто. Недаром П. В. Анненков называл его "сиреной"; блестящее остроумие, уменье делать меткие характеристики лиц, юмор -- всем этим обладал он в высшей степени, а если присоединить сюда обширное образование и оригинальность суждений, то конечно Тургенев был самым очаровательным собеседником, какого мне когда-либо приходилось встретить" {Феоктистов. С. 1.}.
   Встреча ("...я увидал И. С. Тургенева"), как видно, произошла в июле, в те дни, когда по возвращении 20 июня из-за границы, Тургенев 2 июля прибыл к своим родным в Москву, но вскоре, поссорившись с матерью, уехал, вместе с братом и его женой, в деревню {См.: Летопись жизни и творчества И. С. Тургенева (1818--1858) / Сост. Н. С. Никитина. СПб., 1995. С. 164--166. Далее: Летопись (1818--1858).}. Образ его этой поры, разительно совпадающий с портретом, набросанным Феоктистовым, запечатлен В. П. Боткиным в письме к Анненкову от 27 июля 1850 г.: "А вот вам сладкая душе вашей новость: Иван Сергеевич приехал. Он прожил в Москве дней десять; дела его с матерью пошли было хорошо, но потом он не выдержал, рассорился с нею решительно, переехал от нее в гостиницу и на другой день уехал в деревню. <...> Воротился он самым милым, любезным и самым добродушнейшим человеком в мире. Это -- сама простота. Я обрадовался ему, как родному брату" {П. В. Анненков и его друзья. Литературные воспоминания и переписка 1835--1885 годов. СПб., 1892. Т. 1. С. 559. Далее: Анненков и его друзья.}. 27 сентября Тургенев вернулся в Москву, где пробыл недолго (6 октября -- он уже в Петербурге). В этот промежуток летопись не фиксирует ни одной встречи Тургенева с Салиас и ее кругом. Но во время третьего приезда в Москву, поводом к которому послужила смертельная болезнь матери (прибыл 21 ноября 1850 -- выехал в Петербург между 2 и 6 февраля 1851 г.), он, как следует из переписки этой поры, неоднократно посещал дом Салиас, читал ей и М. С. Щепкину комедию "Провинциалка". {См.: Летопись (1818--1858). С. 173, 175.}
   Сближение Тургенева с Феоктистовым, давшее толчок их переписке, произошло скорее всего во время его третьего, в течение 1850 г., приезда в Москву. Позже Феоктистов вспоминал: "Счастливое было время, о котором я вспоминаю. И Тургенев всегда останавливался на нем с удовольствием. "Помните ли, -- говорил он мне в своих письмах, -- наши вечера на Остоженке?" Видались мы с ним тогда почти ежедневно, и я имел возможность хорошо изучить его характер, но это был период моего крайнего увлечения Тургеневым..." {Феоктистов. С. 12.}. Беседы эти отзываются в письмах.
   30--31 марта 1851 г., убеждая своего корреспондента, "переменив род", отойти от жанра короткого рассказа, Феоктистов напоминает ему об этих разговорах: "Мне чувствуется, я уверен, -- что, кроме этих отрывочных, хотя и превосходных рассказов, Вы можете сделать что-нибудь прекрасное, цельное, Вы понимаете, в каком смысле употребляю я последнее слово. В бытность свою в Москве Вы рассказывали столько отличных планов, идей для романа и для повести, что напрасно Вы держите их так долго в голове. Впрочем, и Вы сами имели, кажется, мысль оставить на время "рассказы"" (письмо 5). "Остоженские" встречи резонируют и в строках сентябрьского письма 1851 г.: "Ну а Вы? -- Неужели ничего не написали, Стыдно будет показаться Вам с пустыми руками. Особенно желал бы я видеть статью по поводу Гамлета и Дон-Кихота, о которой мы так долго рассуждали в Москве" (письмо 10). {См.: Назарова Л. Н. К вопросу об оценке литературно-критической деятельности И. С. Тургенева его современниками (1851--1853)//Вопросы изучения русской литературы XI--XX веков. М.; Л., 1958. С. 164; также: 7-е примечание к цитируемому письму Феоктистова от 17 сентября 1851 г.}
   Письма Феоктистова представляют собою своего рода хронику творческой жизни Тургенева пятидесятых годов: последовательно на их страницах обсуждаются выходящие из-под его пера произведения, критические отзывы о них, театральные постановки его пьес, актерские интерпретации тех или иных ролей в просмотренных спектаклях.
   К началу переписки Феоктистову немногим более двадцати лет. Он смотрит на Тургенева снизу вверх, пытается попасть с ним в ногу: читает все, что публикуется им, ревниво прислушивается к каждой оценке или суждению о его произведениях, порою, повторяя или педалируя оценки, формирующиеся в среде Грановского, B. П. Боткина (ср., к примеру, его суждения о диссертационной книге Кудрявцева, сборнике "Пропилеи", публичных лекциях Грановского -- с высказываниями по этим поводам Боткина в письмах к Анненкову) {См.: Анненков и его друзья. С. 562--564, 566--568.}. Он включает в круг своего чтения то, что увлекает или увлекало Тургенева, соразмеряя с его интересами и критериями свои читательские, театрально-музыкальные и литературные вкусы. Эротические мотивы, словесная брутальность писем передают характерные оттенки фривольного общения Феоктистова и Тургенева, не чуждавшегося в эту пору "чертовского срамословия" и "чернокнижной словесности". {См.: Т. Сочинения (2-е изд.). Т. 12. С. 658--659 (автор комментария -- Е. А. Гитлиц); Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века /Изд. подгот. А. Ранчин и Н. Сапов. М., 1997. С. 7, 8--9 и последующие.}
   Феоктистов был тем человеком, которому 26 февраля 1852 г. Тургенев переслал свою запрещенную петербургской цензурой статью о смерти Н. В. Гоголя для "Санкт-Петербургских ведомостей", послужившую поводом к его аресту и ссылке. Нет необходимости вновь воспроизводить эту историю, тем более, что она неоднократно освещалась. {См.: Лемке М. К. Арест и высылка Тургенева в 1852 году//Русская мысль. 1906. No 2. С. 16--26 (вторая пагинация); Дунин А. Ссылка И. С. Тургенева в Орловскую губ.//Минувшие годы. 1906. No 8. С. 29--39; Архив III Отделения собственной е. и. в. канцелярии. 1-ая экспедиция. No 92. По письмам: от Никольского к Ивану Сергеевичу Аксакову, от Ивана Тургенева к нему же Аксакову, и от Тургенева к Василию Боткину насчет смерти литератора Гоголя. Начато: 15 марта 1852 г.//Всемирный вестник. 1907. No 1 (Приложение). С. 1--32; No 3 (Приложение). C. 33--48; No 12 (Приложение). С. 49--87; Дризен Н. В. Арест и ссылка И. С. Тургенева//Исторический вестник. 1907. No 2. С. 559--569; Измайлов Н. В. Тургенев и С. И. Мещерская//Тургеневский сборник: Материалы к полному собранию сочинений и писем И. С. Тургенева. М.; Л., 1966. Вып. 2. С. 226--248; Т. Письма (2-е изд.). Т. 2. No 196, 197, 198, 199, 202, 210, 214; Офиц. письма и дел. бумаги -- No 16-- 20 и примечания к ним.} Обратим внимание лишь на один аспект, раскрывающийся в публикуемых письмах.
   В воспоминаниях Феоктистов писал: "История эта отразилась и на мне неприятными последствиями. Дело в том, что статью Тургенев прислал Боткину для помещения в "Московских Ведомостях", но Боткин попросил меня доставить ее M. H. Каткову, редактору этой газеты, потому что был в ссоре и не видался с ним. Я тем охотнее исполнил это, что и сам получил от Ивана Сергеевича маленькое письмецо, в котором он упоминал о своей статье". {Феоктистов. С. 17.} Феоктистов, таким образом, отрицал сам факт получения им статьи о Гоголе и утверждал, что статья была получена Боткиным.
   Ю. Г. Оксман в комментариях к воспоминаниям Феоктистова привел два фрагмента из тургеневских писем, выявляющих их несоответствие приведенным выше строкам: от 26 февраля 1852 года -- Феоктистову (к этому письму была приложена статья о Гоголе) и от 3 марта этого же года -- В. П. Боткину. В письме Феоктистову, в частности, сказано: "Я послал Боткину стихи, внушенные Некрасову вестью о смерти Гоголя; под впечатлением их, написал я несколько слов о ней для "С.-Петербургских ведомостей", которые посылаю Вам при сем письме, в неизвестности -- пропустит ли их и не исказит ли их ценсура. Я не знаю, как они вышли, -- но я плакал навзрыд, когда писал их". {См.: Феоктистов. С. 39--40. Письмо цитируются по изданию: Т. Письма (2-е изд.). Т. 2. С. 124.} Из письма Боткину (в составе документов III отделения сохранился лишь фрагмент в копии) также явствует, что статья о Гоголе была получена Феоктистовым: "Нельзя ли попробовать напечатать то, что я написал о Гоголе (разумеется, без подписи) в "Московских ведомостях", как отрывок из письма отсюда? <...> Неужели это так пройдет, и мы ни слова не сказали тебе. {Строку "...и мы ни слова не сказали тебе" публикаторы письма объяснили следующим образом: "Фраза эта, отрывочно включенная в полицейскую выписку, очевидно, обращена Тургеневым к умершему Гоголю" (Т. Письма (2-е изд.). Т. 2. С. 465).} Показывал ли Феоктистов мою статейку о нем? В "Петербургских ведомостях" Мусин-Пушкин ее запретил и даже удивился дерзости так говорить о Гоголе -- лакейском писателе...". {См.: Феоктистов. С. 39, Письмо цитируется по изданию: Т. Письма (2-е изд.). Т. 2. С. 126.} От каких-либо выводов Оксман, цитируя эти противоречащие воспоминаниям Феоктистова письма, воздержался.
   Однако в показаниях московскому генерал-губернатору А. А. Закревскому от 20 апреля 1852 г. Феоктистов не скрывал факта получения статьи, что удостоверялось и приложенным им тургеневским письмом от 26 февраля того же года, но при этом стремился оправдать и вывести из-под удара и Тургенева, и Боткина, передавшего ему просьбу отдать статью в "Московские ведомости": "Вследствие приказания Вашего Сиятельства, честь имею доложить: 29-го февраля настоящего года получил я от г. Тургенева из С.-Петербурга письмо, в котором он извещал, что написал статью для "С.-Петербургских ведомостей" о смерти Гоголя и присылает мне ее для рассмотрения. Хотя сам г. Тургенев, тем самым, николько не поручал мне, как это видно из прилагаемого мною, при сей записке, подлинного письма его, печатать его статью в Москве, но я, по знакомству, показал ее редактору "Московских ведомостей" г. Каткову и спросил его, не годна ли она будет для напечатания. По дружеским отношениям моим с г. Тургеневым, я знал, что он не рассердится, если его статья явится в одно и то же время в "Московских" и "С.-Петербургских ведомостях", для которых она предназначалась. Московская цензура одобрила статью к напечатанию, и она вскоре явилась в "Московских ведомостях". На третий же или на четвертый день после ее напечатания получил я уведомление от г. Тургенева, что статья его о смерти Гоголя была запрещена С.-Петербургскою цензурою" {Архив III Отделения собственной е. и. в канцелярии // Всемирный вестник. 1907. No 3 (Приложение). С. 47. Ср. из объяснительной записки Боткина московскому военному генерал-губернатору Закревскому: "Я получил от г. Тургенева письмо, в котором он писал, чтоб я передал г. Феоктистову, что он желает, чтобы присланная им г. Феоктистову статья о Гоголе была напечатана в "Московских ведомостях". Когда я сказал это поручение г-ну Феоктистову, он отвечал мне, что уже сам вздумал ее напечатать и отдал несколько дней назад в редакцию "Московских ведомостей". Впоследствии я узнал, когда статья была напечатана, что она не дозволена г. Мусиным-Пушкиным к напечатанию в "С.-Петербургских ведомостях"" (Всемирный вестник. 1907. No 3 (Приложение). С. 46). Ср. с письмом Боткина Тургеневу от 5 марта 1852 г. (к этому моменту Феоктистов уже ознакомил Боткина с тургеневской статьей о Гоголе) в ответ на письмо Тургенева от 3 марта "Спешу отвечать тебе потому, что хочется сказать, что статейка твоя (прекрасная), -- здесь непременно будет напечатана в Моск. Ведомостях, об этом завтра же извещу Феоктистова, чтобы он отдал ее Каткову" (В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка. 1851--1869. По материалам Пушкинского Дома и Толстовского музея / Пригот. к печати Н. Л. Бродский. М.; Л., 1930. С. 26). Далее: Боткин и Тургенев.}.
   Публикуемые письма, восстанавливая хронику развития событий, уточняют их и непреложно подтверждают факт получения Феоктистовым (но не Боткиным!) тургеневской статьи о Гоголе. 3 марта 1852 г., в ответ на письмо Тургенева от 26 февраля, Феоктистов сообщил: "Стихи Некрасова очень хороши и Ваша статейка тоже. Благородно и прилично. Что же она не печатается" (письмо 16). {Полученное И. С. Аксаковым письмо от 3 марта 1852 г. удостоверяет, что накануне Тургенев направил Феоктистову статью о Гоголе: "...г. Мусин-Пушкин не устыдился назвать Гоголя публично писателем лакейским. Это случилось на днях по поводу нескольких слов, написанных мною для "СПб. Ведомостей" о смерти Гоголя (я их послал Феоктистову в Москву)" (Т. Письма (2-е изд.). Т. 2. С. 125).} Из следующего письма, от 7 марта этого же года: "Статейку Вашу отдал Каткову. Он покажет ее Назимову и напечатает ее, если будет позволение" (письмо 17). И, наконец, 29 марта 1852 г., за две недели до завершения "Дела" об опубликовании в "Московских ведомостях" тургеневского "Письма из Петербурга" о смерти Гоголя {Дата закрытия дела -- 14 апреля 1852 г.}, корреспондент Тургенева весьма осторожно намекал: "У меня тут была маленькая неприятность по поводу Вашей статейки о Гоголе, помещенной в "Мос<ковских> Вед<омостях>", но об этом при свидании" (письмо 19).
   Письма Феоктистова, соотнесенные с тургеневскими, открывают возможность еще раз взглянуть на другой эпизод, предшествовавший аресту Тургенева и расправе над его корреспондентами.
   26 февраля 1852 г. Тургенев отвечал Феоктистову: "Вы мне пишете о статье, которую я должен написать в "Современник" -- не знаю, удастся ли мне... В этом случае нельзя сесть и писать, не обдумавши -- надо попасть в тон -- а уж думать о необходимости попадать в тон, когда говоришь о смерти Гоголя, тяжело и даже жестоко".{Т. Письма (2-е изд.). Т. 2. С. 124.} В конце шестидесятых годов, в своих воспоминаниях (очерк "Гоголь", 1869) он рассказал об этом факте более определенно, связав упрек в молчании по поводу смерти Гоголя именно с Феоктистовым: "Вскоре потом я получил от одного приятеля из Москвы письмо, наполненное упреками: " Как! -- восклицал он, -- Гоголь умер, и хоть бы один журнал у вас в Петербурге отозвался! Это молчание постыдно!" В ответе моем я объяснил -- сознаюсь, в довольно резких выражениях -- моему приятелю причину этого молчания и в доказательство как документ приложил мою запрещенную статью. Он ее представил немедленно на рассмотрение тогдашнего попечителя Московского округа -- генерала Назимова -- и получил от него разрешение напечатать ее в "Московских ведомостях". Это происходило в половине марта...". {Т. Сочинения (2-е изд.). Т. 11. С. 66.} Письма, в котором Феоктистов убеждал Тургенева выступить со статьей о Гоголе на страницах "Современника", среди публикумых -- нет. {Строки из тургеневского очерка "Гоголь" ... из Москвы ~ письмо, наполненное упреками... в академическом собрании комментируются следующим образом: "В дошедших до нас письмах Е. М. Феоктистова и В. П. Боткина, с которыми Тургенев делился своими чувствами и размышениями, вызванными смертью Гоголя, никаких обращений к Тургеневу с просьбой написать статью о Гоголе не содержится" (Т. Сочинения (2-е изд.). Т. 11. С. 360. См. также комментарий к письму Тургенева к Е. М. Феоктистову от 26 февраля 1852 г. (T. Письма (2-е изд.). Т. 2. С. 463).}
   Сведенные в систему письма, ранее публиковавшиеся лишь фрагментарно, выявляют странное четырехдневное молчание в пору напряженного развития событий, связанных с Гоголем (первые "подробности" о его смерти, перенос тела в университетскую церковь, панихида), и нарастания волны слухов вокруг этих событий. "Странность" молчания тем более бросается в глаза, что Феоктистов чаще всего писал Тургеневу вослед интересующим их событиям и как бы спешил довести до его сведения то, что только что увидел, пережил или услышал. Очевидно, что между 21 (день смерти Гоголя) и 25 февраля (днем, когда было написано письмо о его похоронах, см. No 15) -- скорее всего, 21--22 февраля Феоктистов, подобно Боткину, выслал Тургеневу письмо с "подробностями" о смерти Гоголя (и, может быть, не одно: он мог написать и 24 февраля). Возможно, в эти дни он обратил Тургеневу "упрек" в молчании о смерти Гоголя и предложил написать о нем статью в "Современник". Но это письмо (или письма), как и письмо Тургенева к Боткину (в ответ на его рассказ о "подробностя