Федоров Михаил Федорович
Первый возраст в мещанстве

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Дѣло", No 8, 1870.

   

ПЕРВЫЙ ВОЗРАСТЪ ВЪ МѢЩАНСТВѢ.

ПОВѢСТЬ.

I.

   Октябрь перевалилъ за половину. Осеннее петербургское небо, рѣдко когда привѣтливое, было задернуто черною тучею, и, какъ плакса, потокомъ обильныхъ слезъ поливало скучныя и мрачныя улицы захолустьевъ петербургской стороны. Тусклые масляные фонари, разставленные одинъ отъ другаго на версту, мерцали едва замѣтными свѣтлыми точками и ни чуть не думали служить своей цѣли -- освѣщенію. Ни одной живой души, ни одного живого голоса не было слышно по улицамъ захолустья, только порывистый вѣтеръ, разгуливая буяномъ по пустырямъ и закоулкамъ, вылъ, какъ стая голодныхъ волковъ, да по временамъ рвалъ ставни и крыши, не забывая хлестать въ окна дождемъ и градомъ. На колокольнѣ Петропавловскаго собора заиграли куранты и пробило десять часовъ...
   Приходилось-ли вамъ когда нибудь прочитывать прибитые у воротъ полуразвалившихся домовъ и домишекъ билетики съ лаконическою надписью "одаеца уголъ отъ жильцевъ?" Если нѣтъ, то совѣтую вамъ отыскать такой билетикъ и зайти осмотрѣть подобный уголъ. Боже, какая картина представится вамъ и какимъ состраданіемъ къ бѣднымъ жильцамъ этихъ угловъ проникнется ваше чувствительное сердце. Грязныя, сырыя, покрытыя плѣсенью стѣны, свѣтъ, проникающій буквально съ поверхности земли, никогда пеосвѣщаомые лучами солнца углы, ломаный хламъ, долженствующій носить названіе мебели, постоянно спертый воздухъ и -- мало-ли чего вопіющаго о состраданіи можно встрѣтить тутъ! Въ такомъ именно углу, въ минуту нашего разсказа, мы встрѣчаемъ убитую горемъ Катерину Яковлевну и ея семилѣтнюю дочь, Машу. Много натерпѣлась на своемъ вѣку отъ непроходимой нужды Катерина Яковлевна, по теперь пришлось ей испивать самую горчайшую чашу бѣдствій. Катеринѣ Яковлевнѣ 45 лѣтъ; она жена петербургскаго мѣщанина, производившаго прежде небольшую торговлю. Этотъ человѣкъ любилъ когда-то Катерину Яковлевну; въ послѣдніе года онъ спился съ кругу и бросилъ свое семейство... Огарокъ сальной свѣчки тускло освѣщалъ грязныя стѣны; Катерина Яковлевна сидѣла задумчиво у стола, опершись на него рукою; на другомъ стулѣ помѣщалась Маша, крѣпко прижавшись маленькою головкой къ боку матери; сырой воздухъ, пропитанный запахомъ гнили, носился по комнатѣ, но Катерина Яковлевна не чувствовала холода, ее душило другое горе; она только старательно окутала въ ситцевую кацевейку свою единственную отраду, Машеньку. Вѣтеръ между тѣмъ куралесилъ на улицѣ: онъ то ревѣлъ у окна и какъ будто ломился въ хилое убѣжище, такъ ломился, что шаталось самое основаніе дома и дребезжали стекла, отчего Маша постоянно вздрагивала и крѣпче прижималась къ матери; то визжалъ пронзительнымъ свистомъ гдѣ-то вдали и опять набѣгалъ ближе и ближе; опять шатался домъ, дребезжали стекла и Маша крѣпче и крѣпче жалась къ своей матери. Въ верхнемъ этажѣ вышибло раму, тоскливо зазвенѣли стекла, Катерина Яковлевна перекрестилась, а вѣтеръ завылъ еще съ большею силой.
   Въ сосѣдней комнатѣ, отдѣленной отъ "угла" тонкой деревянной перегородкой, справлялись крестины. И тамъ было невесело. Вотъ уже два года, какъ отецъ жившаго тамъ семейства не получаетъ мѣста, а жена и пятеро дѣтей малъ-мала меньше каждый день пристаютъ съ требованьемъ о насущномъ пропитаніи, одеждѣ, обуви. Теперь пришлось пустить ребромъ послѣдній грошъ, по случаю приведенія новорожденнаго въ христіанскую вѣру. На столѣ появилась бутылка водки, двѣ тарелки съ колбасою и селедками, приправленными лукомъ, полубѣлый хлѣбъ и запачканный сажею кофейникъ. За столъ усѣлись кумъ, кума, да еще какой-то родственникъ, такой же горемыка, какъ и отецъ только-что принесеннаго изъ церкви будущаго гражданина, если злая нужда не похоронитъ его заживо въ могилу. Закипѣлъ пиръ. Завтра опять настанутъ голодъ, горе. Долго не клеился разговоръ, не вязалась рѣчь: промолвятъ гости слово, два, и опять замолчатъ. Долго длилась эта заунывная тишина, среди которой у каждаго въ головѣ шевелились свои невеселыя мысли, особенно раздражительныя при видѣ чужаго страданія, отражающаго подобно зеркалу паши собственныя больныя стороны. Далеко впередъ двинулся вечеръ и только тогда, когда живительная сила вина разожгла кровь, отуманила прошедшее и закрыла будущее, можно было замѣтить что-то похожее пи веселье. Затянулась и пѣсня, но не та пѣсня, которую распѣваютъ другіе люди, надѣленные въ жизни участью, болѣе счастливою, положеніемъ въ обществѣ, болѣе привлекательнымъ. Пѣсня эта не призывала къ веселью другихъ, а нагоняла тоску и уныніе. Невольно пришлось выслушать ее и Катеринѣ Яковлевнѣ. "И вы несчастны," мельнуло у ней въ головѣ. Въ это время вѣтеръ съ неимовѣрною силой обдалъ стекла тучею града и рѣзко застоналъ вдали: казалось, онъ также плакалъ.
   Катерина Яковлевна приподняла голову и съ любовью обратила ее въ сторону Маши, боясь пошевельнуться, чтобъ не нарушить спокойствія дѣвочки, и затѣмъ тихонько спросила:
   -- Маша, ты не спишь?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ ребенокъ, крѣпко прижимаясь подъ руку матери.
   За перегородкой послышалась утѣшительная рѣчь кума.
   -- Что же, дѣлать Александръ Степановичъ? Господь не безъ милости.
   -- Да, не безъ милости, кумъ, отвѣтилъ отецъ. А жена... Шестого ребенка Богъ далъ... Чѣмъ я ихъ кормить буду? По міру идти? Это за то, что не воровалъ прежде...
   -- Какже быть-то! На Бога возложи упованіе, отозвался кумъ. Отвѣта не послѣдовало, а только раздался тяжелый вздохъ.
   Катерина Яковлевна, прислушиваясь къ этому разговору, заплакала.
   -- Мама, что ты? испуганно спросила Маша, но глухія рыданія матери не дали ей возможности отвѣтить. Посмотрѣвъ на нее съ свойственною дѣтямъ наивностію и грустью, Маша заплакала и сама.
   Наплакавшись вдоволь, или, какъ говорятъ, утопивъ горе въ слезахъ, Катерина Яковлевна предложила Машѣ лечь и уснуть, но та отказалась, боясь разстаться съ дорогой матерью; страшный вечеръ пугалъ ее.
   -- Головка заболитъ, смотри, замѣтила мать, нѣжно проводя рукою по курчавымъ волосамъ ребенка.
   -- Нѣтъ, мама, не заболитъ... Я боюсь безъ тебя спать.
   -- Да я же не уйду никуда, глупинькая.
   -- Нѣтъ, мама, не буду. Я съ тобой. Маша обвилась своими рученками вокругъ матери.
   -- Господи, Господи! со вздохомъ проговорила бѣдная женщина и опять оперлась рукою на столъ, опустивъ голову. Тяжелыя мысли роились у ней въ головѣ.
   "Боже ты мой! Царь многомилостивый, думала она, припоминая всѣ обстоятельства своей жизни подъ вліяніемъ скорбной обстановки и грустнаго вечера, словно пророчившаго какое-то новое горе. Экая, вѣдь, погода на дворѣ стоитъ: зги божьей не видно; а онъ запропастился... Жизнь ты, жизнь ты моя, горемычная... судьба ты моя безталанная! Долго-ли до грѣха въ такую погоду? Крышу сорветъ гдѣ, али ставень... А то и самъ упадетъ, али споткнется на что нибудь, а ночь -- хоть глазъ выколи... Мало-ли какихъ грѣховъ нѣтъ въ свѣтѣ. И то можетъ быть: подъ лошадь попадется, особенно пьяный..."
   -- Охъ! Господи помилуй! съ глухимъ вздохомъ проговорила Катерина Яковлевна и двѣ крупныя слезы скатились мо ея щекамъ.
   Въ сосѣдней комнатѣ слышался шумный говоръ, въ которомъ принимали участіе нѣсколько голосовъ. Маша боязливо смотрѣла по темнымъ угламъ конуры. Сальная свѣчка оплыла, распространяя мигающій полумракъ, особенно непріятный для глазъ. Но Катерина Яковлевна ничего не замѣчала. Убитая бѣдностью, глубокимъ душевнымъ страданіемъ, буйствами мужа, она искала утѣшенія въ бесѣдахъ съ самой собою, не замѣчая, что, и безъ того болящія, сердечныя раны растравлялись все болѣе и болѣе.
   "Вотъ ужь который мѣсяцъ, какъ онъ съума сошелъ, продолжала она. Ни днемъ, ни ночью не вижу я отъ него, покоя... Каждый день только и дѣла, что пьянъ и пьянъ. Напуталъ на себя долговъ, а дома хоть бы что... Не будь Маши -- я бы лучше умереть согласилась... Господи! прости мое согрѣшеніе... Я ли его ни просила, умоляла, уговаривала: Степа, голубчикъ, перестань пить; пожалѣй ты себя; подумай хоть о себѣ... На что ты похожъ теперь? Вѣдь у насъ дочь есть... Маша... Вспомни, какъ хорошо жили мы прежде, какъ я любила тебя и теперь люблю... больше буду любить... Пожалѣй ты меня: отстань отъ этого проклятаго вина... Ты вѣдь и себя погубишь, грѣха сколько на душу принялъ! Богу, какъ татаринъ какой, какъ нехристь, съ незапамятной поры не маливался; въ церкви съ годъ, почитай, не бывалъ. А я-то, я-то и муки-то вѣчныя представла, и судъ-то страшный;-- ничѣмъ не унимается, ничего не слушаетъ... Пресвятая Богородица, что это съ нимъ случилось? Чѣмъ я прогнѣвила тебя? За что такое наказаніе на меня сошло? Ужь я ли его не любила? И ласками-то, и бранью -- согрѣшила, грѣшница -- старалась его унять. Нѣтъ. Какъ бѣшеный, другой разъ кинется на меня и почнетъ душить, а не-то, только однимъ молчкомъ отдѣлывается, какъ будто мои слова ему въ стѣну горохъ".
   Другія воспоминанія стали тѣсниться въ голову Катерины Яковлевны. Припомнилась ей деревня, гдѣ она провела свое дѣтство. Вотъ тутъ стояла скромная избушка; тамъ огородъ, дальше гумно, а за ними тянулось золотистое поле и нескончаемый сосновый, березовый и осиновый лѣсъ, манившій въ лѣтнюю пору для собиранія до усталости грибовъ и ягодъ. Какъ весело было то время! Какія чистыя, невозмутимыя мечты наполняли тогда душу маленькой Кати, беззаботно прозябавшей подъ родимымъ кровомъ. Правда, потомъ ей пришлось выносить все бремя крестьянской работы наравнѣ съ прочими членами семейства; но праздники, безпечность, игры съ подругами и молодцами, веселыя пѣсни, безхитростныя забавы, съ полнымъ отсутствіемъ душевнаго гнета и сердечныхъ страданій придавали молодымъ силамъ физическую крѣпость. Цѣлою вереницей проносились далѣе свѣтлыя воспоминанія: сватовство деревенскаго красавца и богача Степана Васильевича, его свадьба., любовь, отъѣздъ въ городъ и первыя впечатлѣнія новой жизни, приписка въ мѣщане, обѣщавшая большую и большую промышленную дѣятельность, рожденіе Маши... И все это исчезло, какъ метеоръ, оставивъ за собою непроницаемый мракъ безъ всякой надежды на лучшее будущее.
   "Нѣтъ, ужь видно одна маята подъ старость на моемъ роду написана, думала Катерина Яковлевна, потерявшая вѣру въ исправленіе мужа. А я-то и молебны сколько разъ служила: Божьей матери, ангелу-хранителю и всѣмъ святымъ... Нѣтъ, вѣрно недостойна моя молитва -- ничто не помогаетъ! Согрѣшила окаянная -- и къ ворожеѣ-то ходила: порча, говоритъ, испортили... За что испортили-то? Кто испортилъ-то? Кому мы зло сдѣлали?.. Травы какой-то на водѣ нашептала, зашила въ тряпочку, велѣла положить подъ подушку: уймется, сказала, пить, черезъ недѣлю все, какъ рукой, сниметъ. Послушалась я ее, положила подъ подушку... Словно еще хуже стало: буйный такой сдѣлался. Охъ, Господи, Господи!"
   Томительное ожиданіе и волновавшіяся одна за другою думы такъ перемѣшались между собою, такъ утомили Катерину Яковлевну, что она впала почти въ безчувственное состояніе. Неподвижная, съ полуоткрытымъ ртомъ, мутными глазами, въ которыхъ, какъ въ двухъ оловянныхъ кружкахъ, отражался слабый свѣтъ свѣчки, съ лицемъ блѣднымъ, какъ полотно, и съ опущенною на руку головою, она казалась живымъ мертвецомъ. По временамъ легкая дрожь пробѣгала по ея тѣлу, но Катерина Яковлевна, казалось, этого не сознавала. Минуты уходили за минутами, а она продолжала какъ-то тупо смотрѣть впередъ. Прошло около получаса, какъ вдругъ Катерина. Яковлевна задрожала и дико вскрикнула:
   -- Гробъ, гробъ!
   Маша вздрогнула и съ ужасомъ прижалась въ уголъ, устремивъ свои маленькіе глазки на мать. Сильно билось сердце у бѣднаго ребенка, но она не смѣла не только-что крикнуть, но даже боялась пошевельнуться. Страшный вѣтеръ между тѣмъ вылъ и вылъ на улицѣ. Сколько натерпѣлась въ это время дочь несчастной женщины! Но, слава Богу, Катерина Яковлевна очнулась и, обводя глазами комнату, начала ощупывать себя, столъ, стѣну. Наконецъ ея глаза остановились на Машѣ.
   -- Маша, ты здѣсь?
   -- Здѣсь, мама.
   -- Это ты? все еще недовѣряя себѣ, переспросила Катерина Яковлевна.-- Слава тебѣ Господи. Поди же ко мнѣ.
   Маша подошла.
   -- Ахъ, ты моя крошка! говорила мать, цѣлуя въ голову ребенка.-- Ты испугалась меня? Это ничего, ты не бойся, это такъ: кровь къ головѣ приступила. Все плачу да плачу, ну вотъ дурно и сдѣлалось... Что, я ничего не говорила?
   -- Ты "гробъ" сказала, отвѣтила дрожавшая отъ страха Маша, прижимаясь къ колѣнямъ матери.
   -- Гробъ... да... Степанъ Васильичъ, Степанъ Васильичъ! И громкія рыданія огласили мрачную каморку.
   -- Мама, да перестань... што ты, право... Не плачь, мама... Что ты все плачешь? Можетъ тятя и не пьяный придетъ сегодня, утѣшала Маша. Ей было легко утѣшать. Она не совсѣмъ еще понимала горе, которое приходилось испытывать матери, хотя она и видѣла, какъ ея отецъ приходилъ домой пьяный, шумѣлъ, дрался, видѣла, какъ мать голодала, пробавляясь въ послѣднее время однимъ черствымъ хлѣбомъ, приправленнымъ солью и водою. Плакала она, глядя на буйство отца, но вскорѣ и утѣшалась, когда онъ засыпалъ, или уходилъ изъ дома, а мать ласкала, цѣловала ее и, отказывая себѣ, покупала для дочери леденецъ, или булку.
   -- Дай Богъ, отвѣтила Катерина Яковлевна на утѣшеніе Маши и нѣжно поцѣловала ее въ щеку.
   -- Не пьяный придетъ, мама, не пьяный, лепетала Маша, ободренная ласкою и утѣшенная надеждою, что отъ ея словъ дорогая мама въ самомъ дѣлѣ должна перестать плакать.
   Вѣтеръ завывалъ сильнѣе и сильнѣе.
   -- Хоть бы погода-то перестала, заговорила въ десятый разъ Катерина Яковлевна, желая заглушить терзавшую ея тоску. А то ну-ка... Боже праведный! Гдѣ-то онъ теперь? Не лежитъ ли гдѣ нибудь... Поди, промокъ весь... Скоро ли то доберешься въ такую глушь... Проходу нѣтъ совсѣмъ на улицѣ. Господи, Господи! Находитъ же человѣкъ себѣ удовольствіе въ такомъ...
   Плачь въ сосѣдней комнатѣ прервалъ ея слова.
   -- А завтра, кумъ, по міру... Пойду по міру... Кто ограбилъ меня -- къ тѣмъ пойду... Дѣтей съ собой возьму... Чтожъ, подадутъ... А какъ тяжело это... охъ, какъ тяжело...
   -- Кумъ, не плачь... полно... какъ нибудь-уладится...
   -- Не я плачу -- нужда злая... Кумъ, любишь ты меня? А-а? Похлопочи...
   -- Горемычный, сквозь слезы проговорила Катерина Яковлевна. Сколько страданій-то на свѣтѣ... Не мы однѣ... Гдѣ-то твой отецъ, Маша? Гдѣ-то онъ теперь въ такую погоду? не переставала она высказывать гнетущую ее грусть.-- Поди...
   Но въ эту минуту послышался глухой шумъ въ сѣняхъ, за нимъ шорохъ и дверь въ каморку отворилась. Катерина Яковлевна всплеснула руками. Въ дверяхъ показался ея мужъ, оборванный, безъ сапогъ, въ одной жилеткѣ поверхъ мокрой рубашки, съ торчащими и трясущимися повсюду лохмотьями. Шатаясь изъ стороны въ сторону, онъ вошолъ въ комнату. Волосы его были растрепаны, борода всклокочена; по лицу текла ручьями грязная вода, перемѣшанная съ кровью изъ разбитаго лба... Въ такомъ потрясающемъ видѣ Степанъ Васильичъ еще никогда не приходилъ домой.
   -- Батюшка! вскрикнула Катерина Яковлевна.
   Маша спряталась за ея спину.
   -- Жена! закричалъ Степанъ и, шатаясь, направился къ столу, у котораго сидѣла Катерина Яковлевна.
   -- Господи, спаси насъ, прошептала она.
   -- Ты мнѣ не есть жена, ты вѣдьма настоящая! Съ нечистой силой знакомство водишь. Ишь, ишь!.. чертой-то сколько напустила... Пляшутъ, пляшутъ!.. Ро-ож-ки, хво-сти-ки!.. А морда-то, морда-то... Кшш! вы, проклятые! Степанъ махнулъ рукой надъ головой жены.
   -- Степа, голубчикъ, что ты? Образумься! Перекрестись, Степа! сквозь слезы умоляла она, превозмогая страхъ.
   -- Ма-алл-чать, вѣдьма! Ишь... ишь... Вотъ я вамъ! Степанъ такъ стукнулъ кулакомъ по столу, что въ сосѣдней комнатѣ что-то задребезжало и разбилось.
   -- Ахъ ты Степа, Степа... Лягь поди... усни съ Богомъ.
   -- Ус-ни...
   Но Катерина Яковлевна взяла его подъ руку и свела къ кровати... Онъ сѣлъ, облокотившись на спинку и долго-долго произносилъ безсвязныя слова, перемѣшанныя съ ругательствами. На него нельзя было смотрѣть. Разбитое лицо, лохмотья, грязь и кровь,-- все это вмѣстѣ составляло отвратительную, гнетущую сердце картину. Далеко, за полночь успокоился Степанъ Васильевичъ.
   Катерина Яковлевна, по обыкновенію, прибѣгала въ этихъ случаяхъ къ молитвѣ; но бѣдная Маша, прижавшись къ печкѣ, вся дрожала и, не помня себя, пристально смотрѣла на отца, не сводя съ него глазъ. Онъ внушалъ ей страхъ, а не жалость. Онъ храпѣлъ, свѣсивъ голову черезъ спинку кровати. Это была отяжелѣвшая, разслабленная голова. Казалось, она и хотѣла бы держаться прямо, но силы ее оставили и она, не склонилась на сторону, но какъ будто повалилась; казалось, не будь плечей, голова скатилась бы на полъ. Все въ ней было страшно: бурое лицо, раскрытый ротъ, свисшіе внизъ волоса... Не такими красками обрисовывала впослѣдствіи Маша наклоненную голову своей матери.
   -- Я помню, разсказывала она, бывало, матушка сидитъ одна, работаетъ что-нибудь: вяжетъ, шьетъ или другое что дѣлаетъ, -- придетъ ей въ голову ея бѣдственное, плачевное состояніе, сердце забьется, душа "загруститъ" и склонитъ она на бокъ голову... Господи! что это за положеніе было! Смотришь на нее: лицо такое блѣдное, легкой румянецъ едва-едва играетъ на щекахъ, глаза устремлены внизъ, губы сомкнуты, плотно сомкнуты; руки опущены на колѣни, или крестомъ сложены на груди... Сидитъ, сидитъ такъ, бывало, матушка безмолвно, тихо; потомъ изъ глазъ ея потекутъ слезы, сперва тихо-тихо, какъ будто не смѣя показаться наружу: блеснутъ и остановятся на щекахъ, точно застынутъ. А матушка? Матушка словно не чувствуетъ этихъ предвѣстницъ грозы. Вслѣдъ за первыми покажутся другія, но онѣ падаютъ уже скорѣе, за другими третьи, четвертыя и наконецъ слезы хлынутъ ручьемъ. Грудь ея заколышется и глухое, сдержанное рыданіе послышится въ комнатѣ... Смотришь на нее -- и у тебя защемитъ грудь, сердце притаится и на глазахъ невольно выступятъ слезы, сперва тихія, а потомъ больше и больше... Дальше и сама не замѣчаешь, какъ плачешь. Почему? отчего это такъ случалось со мной? Не могу я дать отчета. Будь передъ этимъ весело тебѣ, душа спокойна, ничѣмъ не взволнована, а какъ взглянешь на матушку -- заплачешь, противъ желанія, заплачешь.
   Глухо прошипѣли часы: два. Маша начинала дремать. Ужь цѣлый часъ прошелъ, какъ Степанъ Васильевичъ умолкъ и только тяжелымъ, прерывистымъ дыханіемъ напоминалъ о своемъ присутствіи среди плачущей семьи.
   -- Ты дремлешь, Маша, заговорила Катерина Яковлевна, поди усни.
   -- Боюсь, мама, я съ тобой.
   "До сна ли мнѣ", мелькнуло въ головѣ бѣдной жены и матери.
   -- Я не могу спать теперь, Машинька: ты другое дѣло, сказала она вслухъ.
   Но Маша отказалась. Ей хотѣлось спать, но страхъ побѣждалъ дремоту. Попробовавъ уговорить еще разъ свою ненаглядную дочь, Катерина Яковлевна сказала:
   -- Давай тогда помолимся, Машинька.
   Обѣ принялись класть поклоны передъ закоптѣлыми образами. Маша, какъ и всѣ дѣти, молилась безсознательно, тогда какъ Катерина Яковлевна крѣпко осѣняла себя крестомъ, сопровождая молитву усердными поклонами, и наконецъ опустилась на колѣни, сложила на груди руки и безмолвно простерла кверху умоляющій взглядъ. Машѣ наскучило молиться; она обернулась къ матери и спросила:
   -- Мама, объ чемъ мы молились божинькѣ?
   Катерина Яковлевна вздрогнула.
   -- Что ты сказала?
   -- Объ чемъ мы молились?
   -- Объ чемъ? Объ отцѣ, моя родная, объ отцѣ. Молись, Машенька, чтобы Господь сохранилъ его.
   Маша опять стала молиться. Прошло минутъ десять, Маша обратила свои глазки на сторону матери. Мать стояла на колѣняхъ и безмолвно плакала. Она была безмолвна: руки, сложенные пальцами вмѣстѣ, лежали на колѣняхъ, губы были сомкнуты, лицо блѣдно, глаза -- тихіе, покорные глаза -- были устремлены къ лику Божьей Матери, которая, стоя передъ крестомъ своего сына, тоже плакала со сложенными руками, склоненной головой.
   -- Господи! Господи! наконецъ со вздохомъ проговорила Катерина Яковлевна.
   Маша какъ будто пробудилась отъ этого восклицанія. Она стала пристальнѣе и пристальнѣе всматриваться въ мать и еще сильнѣе отозвались въ ея душѣ слова Катерины Яковлевны: "молись, Машенька, за отца, молись, чтобы Богъ сохранилъ его и помиловалъ." Дѣвочка стала молиться со всѣмъ усердіемъ дѣтской души, со всѣмъ жаромъ, со всею искренностію дѣтскаго сердца; она не только забыла себя, но и все окружающее: "молись и молись" было у ней на умѣ. Послѣдніе дни страданій матери и буйство отца смутно носились передъ ней, она уже сознавала горечь своей жизни. "Вѣдь вотъ у Гриши и Тани, съ которыми я играла на дворѣ, такого горя нѣтъ, думала она: Гришинъ отецъ никогда не приходилъ домой пьяный, а Танина мать всегда пѣсни поетъ. Отчего это Гриша и Таня всегда веселы? Тятя и мама, говоритъ Гриши, у меня всегда цѣлуются, а мой тятя маму никогда не цѣлуетъ, а только дерется, да шумитъ. Сколько кофею, сахару, у Гриши и у Тани..."
   Степанъ пошевельнулся, открылъ глаза и приподнялъ руки къ головѣ. Катерина Яковлевна все еще стояла на колѣняхъ и плакала. Было ужь три часа ночи. Степанъ, казалось, припоминалъ что-то: отнялъ отъ головы руки я посмотрѣлъ на жену, потомъ осмотрѣлъ себя и опять задумался. Такъ просидѣлъ онъ молча нѣсколько минутъ; Катерина Яковлевна была въ забытьи и ничего не замѣчала. Степанъ опять открылъ глаза, уставилъ ихъ на бѣдную женщину и хрипя, но ласково проговорилъ:
   -- Катя! Ты молишься? Плачешь?
   Катерина Яковлевна не слыхала его голоса.
   Степанъ повелъ глазами по каморкѣ и уставилъ ихъ на дочь.
   -- Маша! позвалъ онъ.
   Та боязливо оглянулась.
   -- Дай мнѣ водички... въ ковшикѣ.
   Маша не знала, что дѣлать: подать воды отцу ой было страшно, потревожить мать у нее тоже не доставало силъ и смѣлости. Пришлось стоять на одномъ мѣстѣ, какъ вкопанной.
   Степанъ мутно посмотрѣлъ на нее и покачнулся на кровати.
   -- Ну и не надо, проговорилъ онъ, прижимаясь къ стѣнѣ, жажда однако томила его; внутренность горѣла отъ перепоя. Не видя ни откуда помощи и сознавая свое положеніе, онъ хотѣлъ встать съ кровати самъ и началъ приподыматься, опершись руками о края сидѣнья, но было замѣтно, что это ему стоило большихъ усилій: онъ нѣсколько разъ приподнимался и опять садился. Наконецъ, сдѣлавъ отчаянное усиліе, онъ всталъ на ноги и съ шумомъ свалился на полъ. Глухой стукъ вывелъ изъ забытья Катерину Яковлевну.
   -- Царица ты небесная! Онъ разшибся! вскричала она.
   Степанъ дѣйствительно сильно повредилъ себѣ лицо. Онъ глухо стоналъ, но не говорилъ ни слова. Катерина Яковлевна суетилась и не знала, что дѣлать. Она опустилась на колѣни и стала приподымать голову мужа.
   -- Степа... голубчикъ ты мой, лепетала она, забывъ всѣ непріятности и горе, причиною которыхъ былъ онъ. Въ голосѣ ея слышалась чистая, тихая любовь. Это былъ голосъ кроткаго, любящаго существа. Тяжело тебѣ, мой родной Степа? Ахъ ты Степа, Степа!.. Приподымись, мой голубчикъ... Господи, что я буду дѣлать? Степа!
   Мольбы были напрасны. Степанъ съ трудомъ открывалъ глаза, дико посмотрѣлъ и простоналъ:
   -- Ка-а-а-тя... Про-о-сти... го-лу-бушка. Его глаза снова закрылись; съ нимъ начались судороги: грудь колыхалась, голова металась изъ стороны въ сторону, ноги сводило... Черезъ полчаса истерическія рыданія Катерины Яковлевны и крики Маши разбудили сосѣдей. Они сбѣжались въ темный и сырой уголъ -- на полу лежалъ обезображенный трупъ, и надъ нимъ рыдали несчастныя мать и дочь.
   

II.

   На другой день къ вечеру Степанъ Васильевъ лежалъ въ окрашенномъ охрою гробу; рѣдинькій каленкоровый саванъ служилъ покровомъ бездыханнаго трупа; въ воздухѣ носился запахъ ладона и монотонное, заунывное чтенье псалтыря оглашало бѣдную конуру. Слезъ и рыданій не было слышно. Нарыдавшись въ минуту смерти мужа, Катерина Яковлевна выплакала всѣ слезы; глаза ея были сухи, но глубокая скорбь оставила слѣды на сухомъ, блѣдномъ, испещренномъ морщинами лицѣ. Катерина Яковлевна, ничего неслышала, ходила, садилась по приказанію другихъ, на распросы отвѣчала не впопадъ, сама заговаривала не то, что слѣдуетъ. Долго не проходитъ такая скорбь и заѣдаетъ она человѣка. Другое, близкое покойнику существо, Маша, была безучастною зрительницею совершавшагося, новаго, непонятнаго для нея факта. Этотъ окрашенный охрою гробъ съ лежавшимъ въ немъ трупомъ отца, окруженный четырьмя черными подсвѣчниками, обтянутыми бѣлой кисеею, съ дымящимися въ нихъ восковыми свѣчками, наводили ее на мысль, что отецъ ея сдѣлалъ что-то хорошее и отправляется туда, къ боженькѣ, которому они молились съ матерью. Она даже была увѣрена отчасти, что отецъ возвратится къ нимъ и не такимъ, какимъ былъ прежде, а смирнымъ, тихимъ, не будетъ драться съ мамой и не станетъ пугать ее. Ихъ канура, всегда печальная, мрачная, казалась теперь склепомъ, въ который то и дѣло приходили тѣни, облеченныя въ убогій нарядъ, какъ будто наказанныя судьбой и обреченныя придавать мрачность и безъ того мрачной обстановкѣ. Тѣни эти были живые люди, такіе же бѣдняки, какъ и дѣйствующія лица этой будничной драмы. Тутъ былъ и дворникъ дома, одѣтый въ шерстяную съ заплатами и разорванными локтями рубашку и холстинковый, грязный передникъ, съ сапогами, до верху голенищъ замаранными въ грязи; тутъ были сосѣдки изъ ближайшихъ домовъ, одѣтыя во что ни попало, съ потертыми и разорванными платками на головахъ, въ однихъ платьяхъ и кацавейкахъ, накинутыхъ на плечи, перешитыхъ изъ старыхъ обносковъ; тутъ были "лавошникъ" въ дубленомъ полушулкѣ, съ замасленнымъ фартукомъ, считавшій за Катериною Яковлевной 1 р. 12 1/2 к., мальчишки въ халатахъ изъ носимаго лѣтъ по десяти тику, ребятишки всѣхъ сортовъ, квартиранты, справлявшіе въ день смерти Степана Васильева крестины новорожденнаго ребенка, и сострадательныя личности обоего пола, считающія непремѣнною своею обязанностью знать все въ околодкѣ, кстати и не кстати съ своей стороны замолвить словечко, выразить сожалѣніе на свадьбахъ и похоронахъ. Входъ для нихъ открытъ вездѣ. Онѣ не разбираютъ ни богатства ни бѣдности, и при первомъ удобномъ случаѣ заговариваютъ съ встрѣчнымъ. Непривлекательна, проста и обыденна была картина похоронъ Степана Васильева. Да развѣ и можетъ быть торжественность на похоронахъ бѣдняка!
   Собравшіеся посѣтители сначала благоговѣйно входили въ квартиру, осторожно подходили къ покойнику, разсматривали его лицо, щупали гробъ, приподымали покрывало, потомъ крестились, останавливались у которой нибудь стѣны, группировались и начинали обозрѣвать хозяевъ, образа, мебель. Затѣмъ завязывались разговоры.
   Покойникъ началъ разлагаться.
   -- Ишь какъ испортился! замѣтила одна изъ сострадательныхъ личностей.-- Недугъ... Сердечному вылежаться-то не пришлось.
   -- Вылежаться! Какое тутъ вылежаться! Въ одночасье, знамо дѣло! отвѣтилъ дворникъ.-- Взять-то только нечево, а то квартальной наѣхать хотѣлъ съ дохтуромъ... Да плевать говоритъ, пущай такъ хоронятъ.
   -- Рѣзать это хотѣли, что ли? спросила одна старушенка, съ сморщеннымъ, какъ грибъ, лицомъ.
   -- Понятно... Живодеры! отвѣтила другая, съ головою, накрытой, вмѣсто платка, кацавейкой.
   -- Наука этого требуетъ, внушительно замѣтилъ отста