# Николай Ежов. Облака и другие рассказы. С.-Петербург, 1893

Николай Михайлович Ежов

Николай Ежовъ. Облака и другіе разсказы. С.-Петербургъ, 1893.

Въ книжкѣ г. Ежова есть одинъ разсказъ, написанный бойко, съ кой-какими признаками таланта, даже съ нѣкоторымъ паѳосомъ. Въ немъ есть все, что можетъ увлечь воображеніе и, будучи напечатанъ въ газетѣ, рядомъ съ сухими публицистическими разсужденіями на разныя прозаическія, житейскія темы, онъ долженъ былъ произвести и, навѣрное, произвелъ очень хорошее поэтическое впечатлѣніе. Въ немъ авторъ напрягъ всѣ свои способности и сдѣлалъ рѣшительно все, что было въ его силахъ, что только позволяли ему его скромныя художественныя средства, его эстетическое чутье и литературное развитіе. Разсказъ, положительно, недуренъ. И нѣтъ сомнѣнія, что г. Ежовъ -- хорошій газетный работникъ, по отдѣлу изящной словесности въ тѣхъ ограниченныхъ предѣлахъ, какіе вообще положены для ежедневной печати. Прочтите этотъ разсказъ, о которомъ мы говоримъ, и вы непремѣнно убѣдитесь, что, не отличаясь выдающимися качествами, никакими крупными литературными достоинствами, онъ, все-таки, читается легко, съ удовольствіемъ и врѣзывается въ память нѣкоторыми своими эффектными подробностями...

Во-первыхъ, дѣло происходитъ ночью. Чей-то голосъ изъ-за желто-зеленаго камыша, голосъ нѣжный, "какъ звукъ голубинаго полета", бѣжалъ по гладкой, чуть закурившейся туманомъ поверхности рѣки и, ударяясь въ сосѣдній высокій берегъ, слабо летѣлъ обратно къ желто-зеленому камышу. И въ то самое время, какъ по рѣкѣ разносились переливы молодого, свѣжаго женскаго голоса, какой-то молодой человѣкъ, въ своей крохотной лодкѣ-душегубкѣ, медленно подвигался къ тому мѣсту, откуда доносились звуки заунывной пѣсни. Это былъ широкоплечій молодецъ, съ черными глазами и усами, быстроглазый, съ приплюснутымъ носомъ и хитро сжатыми губами. Въ своей плохой курткѣ и щегольскихъ сапогахъ съ подборами онъ походилъ не то на цыгана съ конской ярмарки, не то на барскаго охотника былыхъ временъ... Пѣла деревенская красавица Катерина, а въ лодкѣ подъѣзжалъ къ берегу Лаврентій Барсуковъ -- переполненный однимъ желаніемъ, изнемогая отъ одной всесильной страсти, которая давно овладѣла всѣмъ его существомъ... Во-вторыхъ, сюжетъ разсказа обставленъ трагическими аксессуарами, которые придаютъ ему такую завлекательность и, такъ сказать, подымаютъ интересъ читателя до высочайшей степени. Любовь, не простая любовь, а раскаленная безумною ревностью, принявшая ужасные размѣры, залившая одною волною пламени все сознаніе молодаго человѣка, затѣмъ погоня за любимой дѣвушкой, возвращающейся съ счастливаго, любовнаго свиданія, погоня съ длиннымъ острымъ ножомъ, какимъ прикалываютъ зайца, вынутаго изъ-подъ борзыхъ, и, наконецъ, ожесточенная борьба его съ нею на мосту, окончившаяся для нея благополучно только потому, что она догадалась въ послѣднюю минуту схватиться за рукоятку ножа, торчавшаго изъ-за голенища... При такихъ данныхъ разсказъ не межетъ не быть интереснымъ! Любовь, ночь, свиданіе, покушеніе съ любовною цѣлью, въ безпамятствѣ ревнивой злобы и отчаянія, окровавленный ножъ -- какой богатый матеріалъ для самой великолѣпной повѣсти, сколько движенія, жизни на немногихъ печатныхъ страницахъ, которыя легко прочесть въ нѣсколько минутъ! А ядро разсказа, основной мотивъ его отличается такою удивительною простотою. Катерина не любила Лаврентія и, не смотря на всѣ его ухаживанія и упорное приставаніе, не подавала ему ни малѣйшей надежды. Она любила другого, прогорѣвшаго барина Окунева, къ которому въ тотъ вечеръ, который описанъ въ разсказѣ, собиралась на свиданіе. Лаврентія Катерина прогнала и даже, въ отвѣтъ на его дерзкія слова, со всего размаха швырнула съ берега камень по направленію къ лодкѣ, на которой онъ сидѣлъ... И вотъ Лаврентій направилъ лодку къ тому самому Черному Яру, гдѣ онъ первый разъ изловилъ Катерину съ Окуневымъ. Онъ не ошибся. Баринъ стоялъ за камышомъ и, пристально глядя на дорогу, курилъ папироску. Лаврентій подобрался къ самому берегу, вдвинулъ въ камышъ лодку и прижался въ двухъ шагахъ отъ Окунева. Прошло нѣсколько минутъ -- и вдругъ раздались глухіе, поспѣшные шаги, среди бѣлесоватыхъ лучей мѣсяца мелькнула женская фигура, въ одномъ платьѣ, босая и безъ платка. Окуневъ тихо свиснулъ, Катерина, пріостановившись на секунду и вытянувъ шею, вскрикнула и побѣжала къ нему на встрѣчу. Она задыхалась подъ его поцѣлуями, страсть захватила ихъ обоихъ, "а кругомъ было тихо и свѣтло, душисто и тепло, все пахло жизнью, лѣтомъ, зрѣющей пшеницей, коноплей... " Лаврентій Барсуковъ вспомнилъ о ножѣ, схватилъ его за рукоятку и сталъ понукать себя на убійство. Вотъ, вотъ онъ выскочитъ изъ лодки! Вотъ онъ кинется съ ножомъ и ударитъ со всею силою, куда попало! Онъ скрежещетъ зубами и то заноситъ ногу на берегъ, то снова становится на колѣни, съеживаясь, какъ волкъ, готовый прыгнуть на овцу. Нѣтъ рѣшимости, мысли путаются въ головѣ, воля точно заколдована... Когда они разстались, Лаврентій схватился за весло и бѣшено погналъ свою душегубку. Катерина шла быстро, но временами останавливалась и слушала, оглядываясь во всѣ стороны. Она не боялась, что ея хватятся дома, по ее пугали ночныя тѣни, дорога, деревья, крикъ ночныхъ птицъ, изрѣдка долетавшій изъ лѣса, звенѣвшій въ ушахъ и подымавшій чувство страха. Онъ нагналъ ее на мостикѣ, перекинутомъ черезъ высохшее болотце, поросшее густою травой и репейникомъ... Тутъ и произошла кровавая схватка. Его душила злоба, онъ всю дорогу слышалъ проклятые поцѣлуи влюбленныхъ, а теперь она стояла предъ нимъ -- съ распущенными волосами, бѣлая, красивая, босая. Лаврентій кинулся на дѣвушку, Катерина размахнулась, ударила его кулакомъ въ грудь, но ей не удалось пробѣжать и десяти саженей, какъ Барсуковъ догналъ ее и съ разбѣга обхватилъ за поясъ. Началась опять борьба и только въ послѣднюю минуту Катерина, выхвативъ ножъ изъ-за голенища Лаврентія, глубоко рѣзанула имъ по ногѣ его, по плечу и спинѣ... Это и спасло ее.

Таково содержаніе лучшаго разсказа г. Ежова подъ названіемъ "Страсть". Если не искать художественныхъ достоинствъ и смотрѣть на произведеніе г. Ежова, какъ на непритязательный беллетристическій набросокъ, какъ на занимательный воскресный фельетонъ въ газетѣ, предназначенный къ прочтенію между завтракомъ и обѣдомъ, то справедливость требуетъ признать, что авторъ справился съ своей задачей успѣшно, обнаруживъ при этомъ именно тотъ пошибъ, тотъ талантъ газетнаго разсказчика, который, развиваясь и укрѣпляясь, можетъ съ теченіемъ времени вырости до степени очень полезной для ежедневной печати силы. У г. Ежова есть бойкость въ языкѣ, легкость и гибкость въ описаніяхъ и та манера нѣсколько вульгарнаго,-- то униженно-скромнаго, то распущенно-самодовольнаго резонерства,-- которая пользуется такою популярностью въ газетныхъ сферахъ. Задаваясь очень скромными художественными цѣлями, не увлекаясь никакими широкими литературными планами и ограничивая всѣ свои стремленія мыслью о легкомъ, бойкомъ и занимательномъ беллетристическомъ фельетонѣ, г. Ежовъ не брезгаетъ никакими темами, увлекается встрѣчными впечатлѣніями и, не подвергая своихъ произведеній серьезной обработкѣ, выпускаетъ ихъ въ свѣтъ въ томъ не совсѣмъ удовлетворительномъ видѣ, въ какомъ они, повидимому, выливаются изъ-подъ его малоопытнаго пера. Какіе-то отрывочные штрихи, не дописанныя до конца бытовыя картинки, обрывки психологическаго анализа, пестрыя жизненныя исторіи съ оторванными другъ отъ друга частями, не связанныя между собою общимъ художественнымъ настроеніемъ -- придаютъ всему, что пишетъ г. Ежовъ, характеръ крайне безсвязный, характеръ чего-то случайнаго, не продуманнаго и неосмысленнаго живою логикою чувства, фантазіи, творчества. Мысль автора никогда не поднимается выше самыхъ обычныхъ, банальныхъ понятій, господствующихъ среди дѣятелей мелкой печати, художественныя краски рѣжутъ глаза своею грубостью, своими циническими оттѣнками, дѣйствующія лица въ большинствѣ это произведеній либо совершенно фантастичны, либо изображены такими неестественными, утрированными чертами, что производятъ отталкивающее впечатлѣніе. Въ цѣлой книжкѣ разсказовъ г. Ежова мы не нашли ни одного очерка, написаннаго настоящимъ интеллигентнымъ языкомъ, тѣми мягкими, колоритными оборотами беллетристической рѣчи, которые скрываютъ въ себѣ подкупающее возвышенное настроеніе, поэтическую чуткость къ красотѣ, изяществу, молодое влеченіе выразить свою мысль, свое настроеніе, порывъ души и сердца въ литературной формѣ, сверкающей неожиданными изгибами, пластической отдѣлкою. Г. Ежовъ пишетъ какъ попало, не обдумывая своихъ фразъ, не работая надъ своими выраженіями. Вы не узнаете его языка среди тысячи другихъ варіантовъ широко расплодившейся газетной талантливости, ежедневно дефилирующихъ передъ нами, въ бѣглые часы утренняго чая, во всеоружіи своего затасканнаго и всѣмъ надоѣвшаго вульгарнаго краснорѣчія. Онъ пишетъ такъ, какъ пишутъ многіе другіе, а эти многіе другіе пишутъ такъ, какъ пишетъ г. Ежовъ Если вынуть фамиліи, кто ихъ разберетъ -- гдѣ Ежовъ, гдѣ Грузинскій, гдѣ Лейкинъ? Всѣ похожи другъ на друга, всѣ пишутъ бойко, всѣ приплясываютъ лихо, всѣ реалистичны до безумной крайности, всѣ веселы и откровенны до nec plus ultra. Хорошъ и г. Лейкинъ, хорошъ и г. Ежовъ: оба хороши, а кто изъ нихъ великолѣпнѣе -- разобрать почти невозможно.

Мы остановимся еще на одномъ разсказѣ подъ названіемъ "Маскарадъ". Это одно изъ самыхъ слабыхъ произведеній молодого писателя, но въ немъ довольно рельефно выступили и художественные пріемы и нѣкоторые личные взгляды автора на искусство вообще и на литературу въ частности Разсказъ этотъ состоитъ изъ маленькаго введенія, въ которомъ г. Ежовъ выкладываетъ передъ нами, въ немногихъ, отрывочныхъ и, по обыкновенію, не связанныхъ между собою фразахъ, нѣкоторыя свои теоретическія соображенія о женщинахъ, о живописи, о скульптурѣ, изъ главной части, заключающей въ себѣ удивительное описаніе маскарада и, наконецъ изъ коротенькаго, въ нѣсколькихъ строкахъ, заключенія, содержащаго въ себѣ, такъ сказать, мораль всего произведенія.

Все повѣствованіе ведется отъ лица художника, всѣ разговоры, событія, описанія взяты изъ его записной книжки, которая велась, конечно, съ большою небрежностью, съ тѣмъ поверхностнымъ вниманіемъ къ чисто литературнымъ требованіямъ, которое приличествуетъ легкомысленной натурѣ, болѣе привыкшей работать кистью, чѣмъ перомъ. Но такъ какъ г. Ежовъ не вноситъ въ разсказъ художника своихъ собственныхъ поправокъ и оговорокъ, то мы вправѣ предположить, что между взглядами художника и его собственными взглядами въ данномъ случаѣ существуетъ полное согласіе и что предъ нами, въ концѣ концовъ, нѣкоторая литературная исповѣдь начинающаго беллетриста -- къ сожалѣнію, въ очень грубой, совершенно неотдѣланной и страдающей многочисленными недостатками формѣ. Вотъ какія разсужденія мы находимъ въ введеніи. Первыя разсужденія относятся къ женщинамъ, дальнѣйшія Къ скульптурѣ, живописи, литературѣ. "Я люблю женщинъ, но и презираю ихъ. Рѣдко женщина -- въ особенности хорошенькая -- можетъ любить искренно. Громадное большинство изъ нихъ безжалостно и глубоко грубо.. Не стоятъ эти хитрыя и ограниченныя созданія, восклицаетъ авторъ съ нѣкоторой торжественностью, чтобы на изображеніе ихъ лицъ тратилось много красокъ и таланта. У меня товарищъ Г. дюжинами печетъ дѣвицъ у ручья, жанристъ П. лѣтъ пятнадцать варьируетъ вакханокъ да нѣжныхъ дамъ за туалетомъ. Я самъ не прочь рисовать женщинъ, но для чего же это сентиментальное, неземное выраженіе зачѣмъ ужъ очень правиленъ и нѣженъ овалъ лица, зачѣмъ такъ дѣвственны губы? Все подобное -- ложь".

Когда этотъ художникъ, котораго изображаетъ г. Ежовъ, пишетъ свои картины, онъ совсѣмъ не похожъ на другихъ, обыкновенныхъ художниковъ. Онъ "прикрываетъ свое сердце пальмовой палитрой" и устремляетъ безстрастный взоръ подвижника на свою красивую натурщицу. Другіе художники видятъ предъ собою просто голое тѣло которое надо перенести на полотно, какъ можно вѣрнѣе и ближе къ оригиналу, онъ же видитъ предъ собою тѣло измѣненное, проникнутое вдохновенной мыслью, окруженное лучами, съ драпировкой на плечахъ, напоминающей крылья ангела. И тѣмъ не менѣе у него выходитъ всегда одна только правда, безъ примѣси тенденціозной лжи и обмана. Почему? Вѣроятно потому, что онъ, въ противоположность своимъ товарищамъ по профессіи, не ищетъ сюжета для большой картины, не болѣетъ идеею созданія чего-то прекраснаго, не мечтаетъ ни о какомъ шедеврѣ. "Когда мы сходимся вмѣстѣ, только и слышишь, что брань противъ академиковъ и жюри, да о томъ, какъ написать шедевръ. А я молчу. Я не ищу сюжета, хотя люблю живопись не менѣе прочихъ. У меня нѣтъ въ головѣ смутнаго идеала. Мнѣ сдается, что идеалъ художника -- большая картина -- не для меня. Мои умозаключенія странны. Я думаю, что живопись всегда будетъ мертва: въ ней нѣтъ движенія. Всѣ изящныя искусства также мертвы. Скульптура -- что-то ледяное, холодное. Архитектура -- застывшая музыка. Сама же музыка -- нѣчто, тожественное образамъ безъ лицъ. Одна литература какъ будто живѣе и полнѣе, но и она представляется мнѣ не дѣйствительностью, не жизнью, а сномъ жизни, блѣднымъ ея отраженіемъ... " Такъ-то живя безъ смутнаго идеала, не заносясь высоко подъ облака, скромный художникъ г. Ежова "мазюкалъ свои этюды", не говорилъ комплиментовъ натурщицамъ, рѣдко сходился съ женщинами и, вообще, жилъ, какъ настоящій праведникъ, дѣлая свое маленькое, но хорошее, честное дѣло. Такъ онъ жилъ, да и какъ же жить иначе? Вы скажете: есть художники большіе, съ крупнымъ талантомъ, съ воображеніемъ, есть художники, пишущіе широкія картины, съ захватывающимъ содержаніемъ, такими могучими, смѣлыми красками, съ такимъ свободнымъ, возвышеннымъ чувствомъ, которые вызываютъ нашъ восторгъ, наше удивленіе предъ чуднымъ геніемъ искусства. Вы скажете: плохъ тотъ художникъ, который ограничивается только мазюканьемъ случайныхъ этюдовъ, не задаваясь ничѣмъ серьезнымъ, труднымъ, важнымъ, не болѣя мыслью о созданіи чего-то прекраснаго, настоящаго художественнаго шедевра. Вы скажете... Э, полноте! Искусство безсильно, "всѣ изящныя искусства мертвы", скульптура "что-то ледяное, холодное", архитектура -- "застывшая музыка", литература -- сонъ жизни, только блѣдное отраженіе жизни... Зачѣмъ говорить о талантѣ -- не въ талантѣ дѣло! Поймите, что если всѣ искусства мертвы, то и большому таланту остается только мазюкать случайные этюды...

Въ видѣ иллюстраціи къ этимъ разсужденіямъ, г. Ежовъ показываетъ намъ настоящую жизнь со всѣмъ ея кипѣньемъ, во всемъ ея хаотическомъ безпорядкѣ, съ тысячью пересѣкающихъ другъ друга, бурлящихъ и несущихся въ разныя стороны мутныхъ потоковъ, во всемъ ея, по-истинѣ, чудовищномъ безобразіи. Вотъ она жизнь безъ прикрасъ, вотъ она настоящая, голая дѣйствительность, предъ которою безсильно всякое искусство! Г. Ежовъ не подчеркиваетъ своей тенденціи, но она ясна для всякаго: снимите шапку -- вы, болѣющіе мыслью о красотѣ, о художественномъ шедеврѣ, и отдайте справедливость маленькому живописцу, мазюкающему случайные этюды безъ всякихъ артистическихъ претензій, безъ горделивой мечты о невозможномъ... А жизнь эта вотъ какова. "Едва мы вошли въ ложу перваго яруса, разсказываетъ художникъ о видѣнномъ имъ маскарадѣ, какъ я принужденъ былъ удивленно раскрыть глаза и даже остановиться. Ничего подобнаго я не видѣлъ и не ждалъ. Всюду мелькали головы, руки, костюмы, голыя шеи. И почти каждое лицо было возбуждено, каждыя (!) губы раскрывались для крика. На сценѣ пѣлъ хоръ пѣвицъ, одѣтыхъ въ русскіе костюмы. Публика выла, визжала, ревѣла, хлопала, перекликалась, бранилась, свистѣла, шикала, хохотала. Женскіе голоса взвизгивали въ общемъ нестройномъ хорѣ. Одна пѣвица, безобразная и нескладная, во время пѣнія пустилась танцовать, и при каждомъ поднятіи ея ногъ изъ партера и ложъ раздавались -- не аплодисменты, громы небесные". Кончилось концертное отдѣленіе и всѣ бросились въ проходы. "Началась давка. Мужчины толкаютъ данъ нарочно, а дамы сами устремляются въ толкотню... Фойе просто неузнаваемо. Оно кишитъ, какъ муравейникъ. Слышатся опереточные мотивы, признанія въ любви, убійственныя ругательства". Изъ танцовальной залы вдругъ выбѣгаетъ маска, "одѣтая ребенкомъ, съ толстыми плечами, нагимъ бюстомъ и въ полосатыхъ чулкахъ". Маска "бѣжитъ во всю женскую мочь, а за нею стремятся двое: господинъ въ сюртукѣ и золотыхъ очкахъ на солидномъ лицѣ и студентъ въ картузѣ на затылкѣ". Въ танцовальномъ залѣ -- настоящій адъ: пляшетъ болѣе ста человѣкъ, "колотя ногами по паркету, толкаясь локтями въ чужіе бока и груди", пляшетъ безцеремонно, неистово, дико, вертя дамъ до обморока...

Показавъ намъ жизнь въ ея настоящемъ видѣ, г. Ежовъ устами своего художника восклицаетъ: "Бѣдная живопись! честное слово, ты -- дѣтская штука, невинный фокусъ, а вовсе не что-то самостоятельное и высокое. Бѣдные созидатели шедевровъ!" Прежде, до маскарада, этотъ художникъ, не лелѣя въ душѣ мысли о шедеврѣ, все-таки не отрицалъ возможности его, но теперь, послѣ маскарада, послѣ всего того, что онъ видѣлъ собственными глазами въ танцовальной залѣ, онъ просто смѣется надъ мыслью о шедеврѣ! Шедевръ... какой тамъ шедевръ! Маскарадъ не угодно-ли вамъ посмотрѣть? Искусство... какое тамъ искусство! честное слово, оно только дѣтская штука, невинный фокусъ предъ настоящимъ маскарадомъ -- съ пѣніемъ, плясомъ, съ откровенными любовными изліяніями не только во всѣхъ переулкахъ и закоулкахъ огромнаго театральнаго помѣщенія, но и въ самой танцовальной залѣ, при всемъ честномъ народѣ! Большія картины -- вздоръ, нелѣпость: мазюканье, одно только мазюканье, доступно художнику...


"Сѣверный Вѣстникъ", No 7, 1893